его сердце

Слухи и сплетни Иван не любит с детства. Эти вечные шепотки, не смолкающие в длинных прохладных коридорах замка, присутствуют в столице всегда и неважно, кто или что стало предметом обсуждения на этой неделе. Только попав сюда, он, будучи еще неискушенным мальчуганом из немноголюдного Думетрума, верил в каждое услышанное им случайно слово, пока отец со своим привычно ласковым смехом не рассказал ему, что подобные слухи состоят наполовину из выдумки, на четверть из домыслов и только на оставшуюся часть из чего-то, произошедшего в жизни. Мама, предпочитавшая всегда говорить только по делу, тогда мужа поддержала, и смысл в сплетнях для восьмилетнего Канарда был потерян навсегда. Когда он подрос и стал привлекаться к серьезным делам, его позабавил тот факт, что мужчины, всегда с таким пренебрежением говорившие о болтушках-женщинах, на самом деле любят пересказывать сплетни побольше своих жен, только под видом важности собственных разговоров. Иван прекрасно понимает, почему Костю раздражают эти долгие и нудные советы, на которых о деле идет речь только первые полчаса, а затем – бесполезные рассуждения. Вот только у Канарда нет возможности и полномочий прерывать важных лордов движением руки, ссылаясь на несуществующие дела (или существующие, но в другой плоскости - горизонтальной). Именно поэтому он невольно в курсе основных сплетен, особенно от лорда Бранвелла. Этот пожилой и подслеповатый любитель почесать языком быстро почувствовал в Канарде слишком много вежливости и терпения, и теперь быстро улизнуть с собрания, не попавшись этому брюзге – первостепенная для Ивана задача (Костя, скотина, вместо того, чтоб помочь, только смеется, называя это «тренировками выдержки»). Вот и сейчас, отодвинув бесшумно стул, Канард быстрым шагом направляется к дверям, осторожно огибая медлительных лордов, чтобы уйти поскорее. Знакомый голос Бранвелла настигает его у порога. – Лорд Канард, могу я попросить вас задержаться ненадолго? Посмотрев на такую желанную сейчас дверь, Иван хоронит свои намерения спуститься сегодня в Нижний город к ждущим детям – он давно не заходил в приют из-за готовящегося нового законопроекта, потому что думать в одиночестве король не любит («ты хотел сказать, не любишь думать вообще?»), и приходилось составлять ему компанию весь месяц. Смотря, как выходят другие лорды из зала, Канард провожает спины счастливчиков взглядом и натягивает вежливую улыбку. Оборачивается. – Я к вашим услугам, лорд Бранвелл. У вас что-то случилось? Типичная и ничего не выражающая фраза слетает с губ привычно фальшиво, но никого из присутствующих лордов это уже не смущает. Наигранность, за которой трудно увидеть реального человека – вот, с чем Иван не смог примириться до сих пор. Не сумел научиться также легко лебезить и словами, лестью добиваться желаемого. Ему всегда было проще спросить прямо, чего при дворе делать нельзя, видите ли, дурной тон. К ним присоединяется еще пара человек, и Канард сдерживает раздраженный вдох, слушая завуалированные прелестные комплименты его королевскому Величеству за законопроект, который тот решил разработать. Иван, прекрасно знающий, что слова эти говорятся сейчас только потому, что он здесь, лишь вежливо соглашается. Надежды лордов, что приближенный Канард докладывает королю каждое сказанное ими слово, разбились бы в прах, знай они, как протекают их с Костей беседы. « – Их послушать, так у нас страной правит божество. – О, Вань, а богом чего я бы был? – Хитрожопости.» Вежливо сложив руки за спиной, Иван готовится услышать историю позора какого-нибудь лорда из дальних земель или скандал с чьим-нибудь бастардом, но в этот раз история действительно задевает его. Молодая пара – недавно заменивший отца лорд Ортала с женой – попали в сильную грозу во время охоты, и лошадь девушки сбросила её, сильно ударив о землю. О беременности узнали только когда началось кровотечение и жар. Лекари не знают, выживет ли она, как и о том, сможет ли она иметь теперь детей. Приближенные к лорду люди рассказывают, как он винит себя и страдает из-за случившегося, как ходит тенью по покоям и почти не ест. Иван слушает, представляя, насколько тяжело сейчас этой только-только образовавшейся семье, которая могла бы стать больше. Думает о не родившемся ребенке и горе женщины, которая даже не успела осознать, что могла бы стать матерью так скоро, и чувствует, как все горит внутри него в отвращении, когда кучка стоящих рядом с ним лордов начинает обсуждать случившееся. Когда начинают неодобрительно высказываться и о лорде Ортала, позволившем жене ехать вместе с ним, и о самой девушке, которая полезла на охоту вместе с мужем – в не-женское дело. – Не понимаю, какой смысл так убиваться из-за дитя, о котором даже не знал. Будут же другие дети. – Да, но жена теперь больна. – Не смешите меня, будто никто из нас не знает, что делается в таком случае. – Усевшийся на высокий стул мужчина в строгих темных одеждах, стоящих как полугодовое жалование любого слуги, работающего в этом дворце, понижает голос, со скучающим выражением лица прокручивая массивный перстень на одной руке пальцами второй. Иван мимоходом думает, сколько бы минут продержалось это кольцо у владельца, приди лорд в приют, где беспризорники учатся воровать быстрее, чем ходить. Вещи Канарда они хотя бы потом возвращают, смеясь над тем, как легко его обчистить. – Наши короли всегда без проблем признавали бастардов наследниками в таких обстоятельствах. А жена может…проходить долгое лечение на Королевских островах, например. Подальше от глаз. Все стоящие вокруг кивают согласно, важно сложив ладони на груди, и Иван с трудом подавляет порыв поморщиться. Его охватывает ощущение, что он стоит не в окружении самых влиятельных людей, приближенных к короне, а в стае довольно скалящихся гиен. Канард уходит, ссылаясь на дела, что в общем то не соответствует этикету, вбиваемому в него с восьми лет, по которому первым должен уходить самый старший, но стоять и слушать это у него нет никаких сил. Под веками мелькают воспоминания из детства: как он всегда мечтал о брате или сестре, как часто спрашивал у родителей, почему он у них один, и как мама быстро выходила из комнаты, а возвращалась с покрасневшими глазами и болью на лице. Как папа поговорил с ним, чтобы он все понял и перестал спрашивать, и как семилетний Иван плакал и обнимал маму, прося прощения за то, что причинял ей боль каждым таким вопросом. Чудом было то, что она смогла родить хотя бы одного ребенка. После серьезного переохлаждения в юности и первых тяжелых родов ни один плод не смог задержаться дольше пары месяцев, и на третьей попытке, когда Милена почти погибла от кровотечения, Матео не выдержал и сказал, что больше пытаться они не будут. Для человека его любимая важнее всего остального – эту простую истину Иван уяснил ещё в детстве и почему-то думал, что так считают все. А потом он приехал во дворец и увидел, насколько его непоколебимые установки трещат по швам среди этих высокодуховных аристократов, поющих о любви при всех и втихую ссылающих собственных надоевших жен подальше от глаз. Чем старше Иван становился, тем сильнее, намного ярче видел тоску матери по детям, которых боги лишили её, замечал их посиделки с отцом вечерами, безмолвные и полные невысказанного сожаления. От картинки того, что кто-то мог бы назвать его маму виноватой и предложить отцу сослать её куда-нибудь подальше, воспользовавшись королевской грамотой для других наследников, в крови вспыхнула такая несвойственная ему злость, что Канарду пришлось остановиться и сделать несколько глубоких вдохов прямо посреди коридора. Но на смену злости быстро пришла какая-то обреченная жалость – эти люди не знают любви, раз могут говорить такое, и вряд ли когда-то узнают. «Какой толк в любви и чувствах?», – глумится тихий голос в голове, пока его шаги отдаются эхом в коридорах – «Что эта любовь принесла тебе, кроме боли?». Выдохнув, Иван отмахивается от этих мыслей, вспоминая, как Костя просил его зайти после собрания к нему в кабинет. Отлично, может, хоть отвлечется. Он понимает, насколько тупо было надеяться на отвлечение, когда король, не упускающий возможности послушать что-то смешное о лордах, спрашивает, что было после собрания. Канард рассказывает, наверное, впервые настолько вовлечено и эмоционально, и ощущает, как напрягается, когда Костя, пожав плечами, спрашивает коротко: – И в чем они не правы? – Что?.. Голос чуть сипит и ответный вопрос выходит слабым, но Костя явно слышит. Поднимается со своего массивного кресла с красивой резьбой по темному дереву, на котором сидел, развалившись, и перебрасывает ярко-оранжевый апельсин из одной руки в другую, играясь. – Ну, я считаю, что той девушке действительно не следовало тащиться на охоту. Я бы своей жене точно не позволил. Женщина на охоте? Это почти что женщина на корабле. К беде. Избавь меня Релен от этого зрелища. Костя фыркает, подходя к окну, и облокачивается бедром о подоконник. У Ивана отчего-то тяжелеет в груди гораздо хуже и быстрее, чем обычно. Любовь к королю никогда не была для него легкой, всегда только тяжесть, но сейчас, когда Костя говорит это, она ощущается еще хуже. Ладони сами сжимаются в кулаки, и, наверное, на его лице отражается какая-то эмоция, потому что Костя подходит ближе и начинает говорить с этой своей снисходительной улыбкой, будто Иван маленький несмышлёный ребенок, которому сейчас все по полочкам разложат. А какие полочки и что раскладывать лучше всех знает, конечно же, Его Величество. – Вань, ну даже ты должен признать, что Лорд Хорш действительно сглупил, когда взял её. И это его поведение странное… В конце концов, он должен продолжать выполнять свои обязанности, несмотря ни на что. Фенсалор продолжает говорить тоном, так явно похожим на тон того лорда, скучающе рассуждающего о боли молодой семьи, что раздражение поднимается в груди, присоединяясь к котлу злости. Канард пытается сказать остаткам своего здравомыслия, что срываться на Костю сейчас не лучшая идея. Как и срываться вообще, он должен просто свернуть разговор и уйти. Король явно не пытается задеть Канардов, да он с детства обожает Милену, иррационально видеть в этой ситуации отражение своих родителей, но Иван видит, и от этого только становится хуже. – Костя, это не-… Он пытается, но остановить рассуждающего Константина, когда тот считает, что он прав (то есть почти всегда) все равно что пытаться успокоить несущуюся прямо на тебя лошадь, увидевшую змею – трудно и вряд ли вообще возможно. Фенсалор, махнув ладонью, продолжает, явно планируя закончить свою мысль: – Да-да, я согласен, что это грустно, но он довольно молод, так что проблем с детьми у него не будет еще лет тридцать. – Константин пожимает плечами, не глядя пытаясь поддеть кожуру апельсина пальцем, чтобы начать чистить его. Безмятежный штиль рядом с нарастающей лесной грозой. – Даже когда стараешься не наследить, получаются дети, а уж когда специально, то еще проще. Жаль, что жена теперь бесполезна, но других женщин мно… Канард понимает, что произошло, только когда правая рука неожиданно взрывается болью. Острая вспышка прошивает кисть и предплечье, костяшки тут же начинают ныть, а пальцы резко замолкнувшего и отлетевшего в сторону Кости, которыми тот касается своего носа окрашиваются красным. На пару мгновений в кабинете повисает такая тишина, что не слышно даже вечного прибоя за окном и звука упавшего на пол фрукта, откатившегося под стол, хотя, скорее всего, это просто у Ивана настолько все онемело внутри от эмоций. В карем и голубом глазах напротив смешивается адская смесь из недоумения, шока и неверия. Иван смотрит, как из пробитой кожи чужого носа продолжает капать кровь, стекать по лицу, пачкая светлый воротник рубахи красным («О, Релен, удар в полную силу, ты даже на тренировках не всегда бьешь в полную силу, идиот, зачем сейчас, он без защиты, и он твой король»), и делает шаг назад. Он все еще зол, и он ударил своего лучшего друга, возлюбленного короля, за что вообще-то предусмотрено наказание в виде смертной казни или ссылки на дальние острова, и он не может разбираться с этим прямо сейчас. Но у Кости, как и всегда, совершенно другие взгляды на вещи, и, прежде, чем Канард успевает сделать еще один шаг, король быстро приближается к нему. Трудно понять, каким он выглядит больше: удивленным и злым. – Ты с ума сошёл?! Иван почти не замечает ответного удара, тут же хватая Фенсалора за грудки крепкой хваткой. Проговаривает в лицо низко и тихо: –Тебе самому от себя не противно? Им словно опять по десять, но тогда драки были больше шутливыми и начинал их всегда Костя. Сейчас же с ощущением горящей внутри смеси из ярости и болезненного разочарования Канард отталкивает короля так, что тот ударяется об стену спиной с глухим звуком, и отходит к двери. Ему нужно уйти, пока все не переросло в действительно серьезную драку. «Тебе мало серьезности?», – снова шепчет голос в голове, едва слышный за ревом эмоций в ушах, «Ты уже натворил на измену короне». Поняв, что Канард собирается простой уйти, Костя с выражением глухого упрямства и гнева на лице отлепляется от стены, игнорируя продолжающий кровоточить и явно болящий нос, и проговаривает немного гнусаво: – Стой. – Нет. Я не хочу говорить с тобой. Делай, что хочешь. Хлопок двери звучит оглушительно громко, как и его собственное дыхание, и звук шагов. Иван просто идет, не осознавая, куда, и останавливается только когда ощущает знакомые касания чего-то мягкого и теплого к ладоням. Молоденький и уже немного окрепший жеребёнок, которого он начал выкармливать пару месяцев назад, радостно перестукивает копытами, обыскивая знакомые ладони в поисках вкусных яблок, и Иван тяжело вздыхает. – Прости, малыш, сегодня без угощений. Видимо, Овсянка рад его видеть и без подарков. Продолжает утыкаться мордой в ладони, и Ваня машинально поглаживает его по теплой шерсти. Вспоминает яркую неконтролируемую вспышку злости, шок, непонимание и боль в любимых глазах, и чувствует, как вина с разочарованием плавят кости где-то в грудине. Только теперь это разочарование в самом себе. О, Релен, да что он натворил?.. Иван проводит в конюшне еще какое-то время, после чего идет в свои покои. Если Константин примет теперь в отношении него какое-то решение, то хотя бы слуги не будут искать Канарда по всему дворцу, и он узнает обо всём сразу. Возникшую было мысль пойти к королю самому Ваня отметает сразу же и не от страха получить наказание, а от перспективы увидеть в Костиных глазах холод, который раньше доставался всем лордам. Всем, кроме Канарда. А теперь… Лучше пусть подпишет свой очередной тупой приказ сослать его куда-нибудь подальше без прощаний и личных встреч. Как же это трусливо звучит, помилуй Релен, до чего докатились… Лежа на неразобранной кровати и варясь в этих мыслях, Ваня не замечает, как прикрывает глаза и проваливается в поверхностный беспокойный сон. Ему снится непроницаемое холодное лицо друга, пустые коридоры замка и собственные дрожащие руки. Иван вздрагивает, резко просыпаясь, и тут же натыкается на знакомый пристальный взгляд. Он будто продолжение из сна, но о реальности сидящего на краю кровати Кости говорит его умело залеченный нос с тонкой светлой полоской на нём и новая рубашка с чистым воротником, которую тот наверняка сменил взамен испорченной. – Почему? Голос короля ровный, низкий и настолько спокойный, что Канард теряется. Пытается было встать, но Костя твердо кладет свою ладонь на его грудь, давит тяжело, не позволяя. Иван замирает, на мгновение прикрывая глаза. – К-… – Канард запинается, не уверенный, стоит ли называть монарха по имени, когда они сидят в подступающих сумерках его спальни, и пытается сосредоточиться. – Я не хотел, чтобы так… – Не ври. Раз сделал, то хотел. – Константин продолжает смотреть, пристально и тяжело, этим своим взглядом, который стал появляться у него после смерти отца время от времени. Обычно направлен он был на кого-то другого, но не на Канарда. – Мне не оправдания нужны, Иван. Я хочу знать причину. На несколько мгновений воцаряется тишина, прерываемая звуками дыхания и начинающимся пением цикад из королевского сада. Иван вспоминает, как ему понравился вид из окон спальни, когда он увидел их в первый раз – они выходят не на море, а в сторону зеленых деревьев, напоминающих леса Думетрума. Сглотнув, он начинает тихо: – Та леди из Ортала, которая может больше никогда не зачать. Ты назвал её бесполезной. – Костино лицо, наконец, оживает, когда он чуть хмурится, не понимая. Иван чувствует, как давящая тяжесть чужой руки на груди немного ослабевает. – Моя мать… В юности она спасла тонущего младшего брата, но … Сагал – горная река, вода в ней холодная, а они пробыли там долго, так что… Она долго болела, много раз пыталась, но смогла родить только одного. Слишком напряженные плечи Константина расслабляются, когда он на мгновение прикрывает глаза, осознавая. Голос его все такой же тихий, но явно потеплевший, когда он проговаривает коротко: – Я не знал этого. Иван переводит взгляд с чужого лица на потолок. Ещё бы, Константин мог думать, что один ребенок – просто решение пары, как у его родителей, которые не стали одаривать страну новыми наследниками. Чувствуя себя отвратительно, Канард продолжает, не в силах сидеть в тишине: – Я понимаю, что это ужасно глупо. Но я слушал рассуждения этих надутых самодовольных лордов, а потом ты начал поддерживать их, и я просто… Я не хотел этого, правда. Костя продолжает смотреть на него все также пристально, а затем чуть щурится, проговаривая: – Ну хотя бы меня, а не кого-то из них. – …чего?.. – Угомонить оскорбленное эго этих индюков было бы непросто. – А королевское проще? – Королевское эго не пострадало. – Костя подмигивает, усаживаясь на кровати удобнее, и Иван моргает, не понимая, всерьез ли он это говорит. – Ты разозлился не на короля, Вань, а на друга, который…не совсем верно подобрал слова. К тому же, я в долгу не остался. Фенсалор склоняет голову вбок, продолжая спокойно рассматривать его лицо. Протягивает руку, и Ваня чувствует легкое касание чужих теплых пальцев к побаливающей левой скуле, куда пришелся ответный удар. Там наверняка за эти пару часов успел налиться приличный синяк. Собственная рука сама тянется к залеченной переносице со светлой полосой на ней. Канард осторожно касается загоревшей теплой кожи. – Была кровь… – Лекарь все залечил. – Прости. Это было слишком сильно. – По крайней мере, теперь я знаю, как ты можешь ударить на самом деле. Но, Ваня, – голос Кости неуловимо меняется, рука с щеки спускается ниже, крепко обхватывая подбородок, не позволяет отвести взгляд, – ты должен понять две вещи. Моей целью никогда не будет обидеть тебя намеренно, это первое. И второе – если подобное произошло бы при ком-то, я был бы обязан отреагировать. И ты знаешь, как именно. – Знаю. – Хорошо. – Хватка на подбородке исчезает, чужие пальцы мажут прикосновением к шее и волосам, после чего Костя поднимается с края кровати. – Сходи к лекарю завтра. Доброй ночи. Прежде, чем Иван успевает ответить, раздается звук прикрываемой двери и удаляющиеся прочь шаги. Канард продолжает смотреть на место, где Костя сидел всего несколько секунд назад. Касается своего лица там, где его касались чужие пальцы, и вспоминает постепенно теплеющий взгляд голубого и карего глаз. Шторм, рев которого он ожидал услышать прямо над своей головой, оказался легким прохладным бризом.