его сердце

Костя как стихия. Взбалмошный, своевольный, не вписывающийся в рамки, которые были придуманы задолго до него его же предками и прародителями. Костя сбегает с уроков, дразнится с мальчишками простолюдинов и мечтает о великом. О море, приключениях и возмездии тем, кто посмеет у него что-либо отобрать. Он как готовый к нападению дикий зверь, позволяющий Ивану находиться рядом, гладить себя меж ушей и слушать довольное урчание. Костя в меру властен, расчётлив и строг, чтобы стать в будущем хорошим королем, и, смотря на опускающуюся на голову друга корону, Канард чувствует необъяснимый трепет. Его друг больше не принц, с хохотом прыгающий в море со скалы и брызгающийся нагревшейся на солнце соленой водой. Он теперь король. Мечтать о принце – глупо, мечтать о короле – безрассудно и опасно, Иван понимает это. Понимает, но ничего не может с собой поделать. Глупое сердце всё равно тянется к любимым глазам, таким же двойственным, как и душа их обладателя, и озорной улыбке вне стен совета. Король при всех строг, серьёзен и сосредоточен. Никто не смеет перечить ему, сомневаться или выказывать неуважение. Его глаза следят за движением и лицом каждого, слух улавливает все интонации. Когда король впервые после коронации шутливо пихает его в плечо с обычной своей улыбкой и шутит, Иван внутренне выдыхает. Одному Релену известно, как он боялся, что теперь Костя отдалится от него. Боялся и был готов продолжать быть рядом, даже если в роли не друга теперь, а лишь рыцаря. – Давай угоним корабль и рванём до Майялиса? Костя вытягивается, чтобы коснуться кончиками ладоней свисающих вниз ветвей деревьев. В тени сада прохладнее, чем в солнечных и нагретых покоях. Иван, идущий чуть позади, смотрит на рубашку, обтянувшую крепкую спину, на отросшие, чуть завивающиеся на концах влажные волосы – король сбежал на побережье, Канард нашел его там, купающегося в бирюзовых волнах – и думает «я люблю тебя, почему я люблю тебя так сильно». Но отвечает только: – Ты не можешь угнать то, что и так принадлежит тебе. Король фыркает. Оборачивается с хитрым прищуром, начинает идти задом, не беспокоясь о мелких камушках тропинки, об которые можно запнуться. Иван тут же напрягается, готовый схватить за руку, если он оступится, удержать. Он почти что хочет, чтобы Костя оступился. Ведь тогда можно будет прижать его к себе, уберегая. От этой мысли становится тут же тошно. – Ты зануда, Вань. Тебе двадцать или шестьдесят? – Из-за твоих выходок уже семьдесят. Костя смеётся и неожиданно рвется вперед, чтобы шутливо взять в захват и повалить в кусты. Не ожидавший этого Канард оступается и, чувствуя, как знакомые ладони обхватывают за ребра, позволяет им уронить себя на мягкое покрывало травы у тропинки. Над головой – кусты каких-то заморских цветов, которые едва прижились на этой земле. Голубо-белые и розовые. Красиво. Иван лежит, рассматривая их, и слышит над собой тихий пофыркивающий смех, который обрывается, когда Костя понимает, что Канард не собирается подниматься. Раздается сверху взволнованное: – Вань? Все нормально?.. Ваня сглатывает, прикрывая на мгновение глаза. Вдыхает запах цветов. Терпкий и сладкий. Думает «нет, не нормально, я хочу тебя в своих руках». – Нормально. Знакомая загорелая ладонь появляется рядом, перед лицом. Шрамик у указательного пальца, широкое запястье, сухая кожа. – Вставай давай, ленивая задница. Некогда отлёживаться. – И это говоришь мне ты? Ваня крепко обхватывает чужую теплую ладонь, и она тянет его вверх из тени цветочных клумб. И снова – темные отросшие волосы, короткая щетина и свободный крой дорогой рубахи с широким воротом. Король сейчас выглядит как мальчишка. Начиная медленно и нехотя идти в сторону дворца, Костя проговаривает рассеянно: – Если ты будешь лежать в саду, кто будет работать? Канард идет следом, отряхивая штаны от прилипших травинок. – Может быть ты? Для разнообразия. – У меня других дел полно. Костя улыбается лукаво. Подмигивает и протягивает руку к кустам, срывает один цветок, почти полностью голубой. Крутит в руках за тонкую ножку. Его пальцы тянутся к нежным лепесткам, наверное, чтобы начать обрывать их, и Ваня, сам не зная, почему, останавливает тихим: – Не рви. Король поднимает удивленный взгляд. Пальцы его замирают над небесным лепестком, и Иван тут же чувствует себя глупым. Ну кто жалеет цветы? Хитрая улыбка и мелькнувшее в разных глазах что-то. Костя спрашивает шутливо: – Так понравился? Тогда позвольте принести вам его в дар, мой верный рыцарь. Чинно и шутя склонив голову, Костя протягивает ему цветок, и Ваня тут же вспыхивает от этого. Мало того, что король кланяется ему, пусть и не всерьез, в саду, где их могут увидеть, так ещё и... – Не паясничайте, Ваше Величество. – Вы отвергаете мой дар? Ваня тяжело вздыхает. Вытягивает руку, забирая аккуратно нежное растение, и, принимая правила игры, приседает в показном реверансе, что без платья и элегантной утонченности, присущей девушкам, выглядит нелепо. Костя фыркает, и на губах Ивана ответная улыбка расцветает сама собой. – Благодарю, мой король. Но выказывая такие знаки внимания незамужней девушке вы ставите её в неловкое положение. Костя дёргает бровью, похабно ухмыляясь. – В неловкие положения я ставлю немного иным способом. – Фу, помилуй Релен, ничего не хочу об этом знать. Смех короля разносится по саду, и Иван смотрит на него с щемящим чувством нежности в груди. Внутри немного больно и тоскливо.

***

За окном осенняя серость и воющий ветер, прилетающий с берегов волнующегося моря. В спину дует очередной порыв, прорвавшийся в открытое окно, и Костя ёжится. Вздыхает тяжело, отрываясь от документов, и задумчиво касается носа кончиком пера. Щекочет им щеку, отвлекаясь от важных счетов, описывающих результат полугодовой торговли специями и цитрусами с далёким Тсатерамом, и потягивается. Канард отправился в Думетрум проведать родителей, уехавших после смерти Мариана обратно. Уже почти месяц прошел, и Косте скучно. Некого доставать глупыми предложениями и доводить рассказами о всем подряд. Да и работать без друга, который вполне спокойно ведет документацию, пока король вслух зачитывает ему свои решения, стало медленнее и тяжелее. Больше он никому не доверит читать вслух письма от других монархов и записывать начитываемые им слова указов. Скорее бы Ваня вернулся, и Костя тут же потащит его к огромным валунам подальше от замка с бутылкой старого вкусного вина и рассказом о том, как ему надоели все эти лебезящие лорды, смотрящие на него не то пугливо, не то снисходительно. Будет смотреть в синие спокойные глаза и чувствовать боком сидящее рядом тело. У Вани хороший взгляд, внимательный и теплый, как любимое одеяло зимой, знакомое с детства своей мягкостью и тяжелыми пуховыми изгибами, или как нагревшееся на солнце море, в которое приятно окунуться вечером, рассматривая на водной глади отражения зажигающихся звезд. Короткий стук в дверь вырывает из задумчивости. Костя садится ровнее и опускает перо на стол. – Входите. – Слуга, молоденький и бледный, проходит осторожно и будто боязливо. Костя рассматривает его, вспоминая, видел ли раньше. Вроде бы нет, совсем уж молодой, он бы мог обратить на него внимание только через пару лет. И то, к тому времени он уже будет обязан выбрать себе супругу или мужа, лорды начинают весьма активно ему на это намекать. – Слушаю. Из коридора слышатся какие-то взволнованные шепотки, и Костя хмурится. – Ваше Величество, я-...лорд Канард... Слуга тушуется, но у короля слишком быстро поднимается настроение, чтобы раздражаться на эти реакции. Будто на плаху пришел, ей-богу, и зачем посылать такого пугливого к королю. – Он приехал? Давно пора. – Улыбнувшись, Костя отодвигается на стуле и встаёт. – Он в конюшне сейчас? Представив, как застанет Ваню, ухаживающим за Овсянкой (Канард всегда рассёдлывает коня и чистит сам), Костя делает шаг вперед и замирает, когда слуга отвечает: – Нет, Ваше Величество. Он не-... На свиту лорда напали этой ночью у выезда на королевский тракт. Никто не выжил. Протараторив заранее подготовленную речь, слуга замирает, устремив взгляд в пол. Костя, ощутив странное опустошение в груди, несколько мгновений даже не дышит. Осознает медленно сказанные слова, сжимает расслабленные ладони в кулаки. Взгляд тяжелеет, что-то дикое и злое внутри поднимает голову, и он тихо рычит: – Ты говоришь мне, что на приближенного к королю рыцаря было совершено нападение. Ночью. Сейчас полдень. – В ответ раздаётся тишина. Не шумело бы у Кости в ушах, он бы, наверное, услышал, как трясутся от страха чужие поджилки, но у него внутри слишком быстро набирает обороты ужасающий шторм из шока, ярости и неверия. – Почему настолько важные вещи сообщаются мне спустя десять часов? Что было сделано за это время? Немедленно вызови сюда старшего стражника дворцовой охраны! Слуга вылетает из кабинета быстрее испуганного лисицой зайца, и Костя тяжело опирается о стол, прикрыв глаза. В голове раздаётся спокойное «ты же знаешь, он не виноват, просто принёс новость» родным голосом, и король раздраженно отмахивается. Каждого виноватого он накажет, даже если проступок был ничтожным. Сердце выплясывает какие-то дикие ритмы, мысли панически мечутся в голове словно испуганные громким звуком вороны, сорвавшиеся с веток в холодное черное небо. Внутри все рушится и дрожит, тянет и воет в каком-то диком непонимании, и Константин с трудом берет себя в руки, когда слышит поспешные приближающиеся шаги. Ему нужно мыслить здраво. Нужно разобраться. Глубокий выдох, вдох. Прибежавший старший стражник рассказывает обо всём: о нападении разбойников, схватке и обнаружении тел у протекающей рядом небольшой речушки, которая пересыхает в особо жаркие времена, а осенью наполняется водой снова. Костя слушает всё с непроницаемым выражением лица. – Почему мне доложили только сейчас? – Прошу простить, мой король. – Стражник склоняет голову. Немолодой, со шрамом на половину лица и жестким голосом. Через подавляемый с усилием шум в ушах Константин вспоминает, что мужчина служит уже давно, начинал еще при правлении Мариана. – Я велел доложить вам, как только узнал сам, двадцать минут назад. Тела обнаружили утром, а смогли опознать, чьи они, только недавно. Костя отдирает себя от стола и медленно подходит к стражнику. Внутри будто засел какой-то зверь – рычит перед атакой, невыносимо хочет впиться в чью-нибудь глотку, разодрать её, наказать. – Лорд Канард ценный слуга короны, Родерик. Ты обязан был убедиться, что весь его путь безопасен. Я мог бы понять нападение в лесах Думетрума, но это произошло здесь. Близко от столицы. Если ты не в состоянии обеспечить безопасность дорог, по которым я проезжаю, то ты мне не нужен. – Я приму любое решение, Ваше Величество. Константин молчит несколько мгновений, рассматривая твердую осанку и прямой взгляд. Не просит прощения, не пускается в оправдания. Хорошо. – Ты найдешь тех, кто посмел напасть на моего рыцаря. Найдешь и приведешь ко мне. – Да, мой король. – Иди. Костя отворачивается, чувствуя, как от напряжения сводит плечи, и застывает, когда слышит осторожное: – Ваше Величество, вы... Хотите взглянуть на тела? Их уже привезли. Внутри всё смерзается в комок ярости и бессилия. Сознание, не отошедшее от шока, еще не понимает всего, не осознает. Если он увидит... Обернувшись вполоборота, Костя спрашивает ровно: – Ты сказал, что тела долго не могли опознать. Как поняли, что это его люди? – На одном из тр-... тел нашли принадлежащую лорду вещь. – Что за вещь? – Кулон Релена. Костя дёргает челюстью, снова отворачиваясь. Стоять спиной к кому-либо, кроме Вани, он бы никогда себе не позволил, но сейчас ему не нужно, чтобы кто-то увидел выражение его лица. Вдох-выдох. Кулон Релена. Золотое солнце тонкой ручной работы, с изгибающимися лучами и символом древнего благословения в центре. Ваня частенько теребил его между пальцами, когда читал, и зажимал в ладони при беззвучной молитве. Костю всегда умиляла его вера, он сам не то, что бы склонен доверять недосягаемым ублюдкам наверху. Ваня... Костя всё бы сейчас отдал, чтобы это было тупым розыгрышем, шуткой, ошибкой. Беззвучно выдохнув, король проговаривает коротко: – Веди. В том, что лежит, бережно завернутое в ткань, конкретного человека узнать невозможно. Месиво из костей и мышц, обезображенное до неузнаваемости копытами лошадей, будто по телу специально проехались с десяток раз, и водой, в которой оно пролежало несколько часов. Костя не неженка, особенно после войны, в которой участвовали они оба, но он буквально заставляет себя подойти ближе и присесть на корточки, чуть отгибая ткань на уровне груди. Там ничего нет, только вымокшая грязная рубаха, которая когда-то была белой. Костя быстро встаёт, отворачиваясь. Челюсть начинает сводить от силы, с которой он её сжимает. Нет, он не собирается помнить Ваню вот таким – обезображенным куском мяса, похожим на Канарда только телосложением и клочками уцелевших светлых волос. «Спокойно, Кость, продышись, всё хорошо», раздается в ушах знакомым голосом. Синие глаза и легкая улыбка, взъерошенные после тренировки волосы и надежные плечи. Король на мгновение прикрывает глаза. – Где кулон? Слуга тут же подходит, протягивая завернутую в ткань вещицу. – Его сняли, чтобы не потерялась в дороге, Ваше Величество. Он кивает, забирая свёрток. Не разворачивает, просто прячет в карман, собираясь уходить. Он не будет оглядываться, чтобы смотреть на это ещё раз. – Нам готовиться к похоронам? Вопрос застает его на середине шага, и Костя замирает. Сглатывает. Заставляет себя сказать это. – Да. Дворцовые коридоры впервые после смерти отца кажутся ему такими мрачными и тяжелыми. Сдавливающими. Он проходит в свои покои, закрывает дверь и на негнущихся ногах доходит до кровати. Сглатывает сухой глоткой, не замечая, как мучает жажда, и достаёт маленький сверток. Он бы всё сейчас отдал за то, чтобы кулон оказался другим. Чтобы и обезображенное тело, и золотое солнце были похожими на Ванины, но не были им. «Пожалуйста», воет в голове что-то раненое и злое, «прошу, пусть это будет не он». Солнце немного стёртое с внутренней стороны, один лучик чуть отколот и короче, чем остальные. В самом центре древняя руна. Солнце того же размера и цвета. Ванино солнце. Стертое от того, что Канард переворачивает его внутренней стороной, надевая броню, а луч откололся, когда десятилетний Иван упал с забора, помогая забравшемуся выше принцу слезать с него. Огонёк надежды, вопреки всему горевший в нем все эти минуты, гаснет. Костя сжимает кулон в руке, не обращая внимания на режущие ладонь островатые лучики, и сгибается на краю постели, прислоняясь грудью к коленям. Чувствует, как всё воет внутри от потери, и дублирует это вслух тихим болезненным стоном. В грудине что-то больно и остро скручивает, тянет, ноет. «Не убейся тут без меня, горе, береги себя», сказал ему Ваня месяц назад, собираясь выезжать в дорогу. Костя тогда махнул ему рукой вместо проводов и не сказал «и ты себя» в ответ. Был слишком занят чем-то. Не обнял напоследок, не взглянул нормально, наивно думая, что они скоро встретятся вновь. Боль в груди становится невыносимой, и он укладывается на постель прямо в верхней одежде и сапогах, сжимаясь на ней, будто ему снова семь. Прижимает кулон к груди и чувствует, как из зажмуренных век начинают течь слезы. Облака за окном приносят с собой дождь.

***

Похороны тихие, не смотря на количество пришедших попрощаться людей. Помимо лордов, которые обязаны были явиться по заведенному обычаю, чуть дальше, занимая большую половину широкой тропы, ведущей к усыпальницам, стоят те, кто действительно скорбит по Канарду. Учитель Вир, воспитатели из приюта и несколько старших воспитанников (Иван старался помогать им устраиваться подмастерьями или слугами в хорошие гостевые дома и поместья), рыцари из королевской гвардии и много слуг из дворца (те из них, кто смог ненадолго оставить свои обязанности). Константин скользит равнодушным взглядом по конюху, с которым Ваня любил поболтать о лошадях, по пожилой кухарке, вытирающей слезы (в голове воспоминание – она дает им по вкусному пирожку, чтобы утешить от праведного гнева короля-отца после проделок), и не чувствует ничего. Слёз больше нет, они остались в одинокой тишине спальни, теперь же его глаза сухие, а лицо непроницаемое. Король должен стоять ближе всех к новому надгробию, так заведено, но не у Константина здесь самая большая потеря, и он становится рядом с приехавшими в столицу Канардами. Раньше его всегда умиляло то, насколько Иван похож на отца чертами лица, телосложением и характером, но теперь он не может смотреть на Матео дольше нескольких секунд, как и в глаза его жены, чистые и синие, наполненные скорбью по единственному ребенку. Костю преследует чувство, что он подвёл их. Не смог защитить то, что они доверили ему, ни как друг, ни как король. Чувствуя тепло плеча стоящего рядом Канарда, Константин смотрит на искусно вырезанные на плите руны, обозначающие имя Вани на древнем языке, а фоном звучат какие-то слова священника. Он не вслушивается в них. Наверняка тот говорит то же самое, что и на похоронах отца. На улице холодно и промозгло. Тучи клубятся над замком, море неспокойно волнуется вдали, и слабо доносится с той стороны его соленый запах. Серо, уныло, мрачно. Раньше в такие дни они заваливались с Ваней в покои с зажженным камином и пили вкусный эрианский чай с пряностями. Говорили или о делах, или о всякой чепухе (Канард недовольно фыркал на впечатления Кости от новой пассии). Ему было уютно не смотря на погоду за окном. Сейчас же серость словно проникла внутрь замка, внутрь него самого. За эти несколько дней утихшая ярость уступила место тупой ноющей боли. Костя следит за поисками напавших на свиту Ивана разбойников, и порой ему кажется, что это единственное, что способно вызывать у него эмоции. Злость, ярость, желание отомстить горят в нем с такой силой, какой он не чувствовал раньше. Константин никогда не думал, что вообще способен ненавидеть так сильно. В остальное время – безразличие. Он на автомате проводит собрания, сидит за документами, отвечает на письма (от Ролана - с соболезнованиями и обещанием скоро навестить). Вот только место справа от трона – пустое, стул напротив рабочего стола – пустой, в кабинете тихо – только скрип пера и дым от трубки, к которой он стал прикладываться намного чаще (раньше он курил редко, только бы побесить Ваню запахом табака). Снующие тихо слуги и раздражающие еще больше лорды воспринимаются как фоновый шум, мешанина из чего-то неважного. Константин с каждым прошедшим днём осознает все четче, насколько он на самом деле одинок. Порыв обжигающе холодного ветра заставляет поежиться, и Константин моргает, выплывая из своего застывшего в мыслях состояния. Осознает, что священника рядом нет, как и некоторых лордов – ушли, как только появилась возможность. Костя едва сдерживается, не позволяя лицу приобрести выражение отвращения. Сколько же лицемеров вокруг, все они только притворяются, делают вид. Ваня не притворялся. От этих мыслей боль в груди становится ярче. Константин разминает сжатые в кулаки ладони и подходит ближе к продолжающей стоять у холодного камня леди Канард. Вспоминает, как Ваня постоянно следил, чтобы она не замерзала, волновался за её здоровье. – Леди Милена, – голос тихий и немного сиплый от того, что он стал молчать гораздо чаще, – вы замерзли, пройдем в покои? Она поднимает на него синий заплаканный взгляд, и Костя кладет свою ладонь на её плечо, сжимает легонько. Стоящий с другой стороны Матео поддерживает его, проговаривая хрипло: – Иди, любимая, хорошо? Я скоро приду. Костя ловит на себе его усталый благодарный взгляд – лорду нужно выплеснуть боль в одиночестве, чтобы продолжить быть опорой жене. Он старается не думать о том, что позволил этой боли появиться в их сердцах. Милена ступает нетвердо в сторону, и Костя поддерживает её, одним взглядом говоря рванувшей было помочь служанке, что справится сам. Они приходят в заранее подготовленные и натопленные покои с мягкими креслами и диваном – те же, в которых Канарды жили, когда были при дворе. Король приказывает принести теплого чая и помогает Милене снять тяжелый плащ. Её длинные русые волосы заплетены в простой колосок, бледные ладони подрагивают. Костя накрывает их своими и сжимает, вспоминая, как эта женщина позволила ему прочувствовать каково это – ощущать материнскую любовь. Как спрашивала о настроении, отвечала на любопытные вопросы и с улыбкой поглаживала по волосам мальчишку, которого любила вся страна, но не его собственная мать. – Вам что-нибудь нужно? Она качает отрицательно головой, слабо сжимая его пальцы в своих. Выдыхает глубоко, явно беря себя в руки. Милена выглядит старше, чем Костя помнит её, и что-то ему подсказывает, что постарела она в момент, когда гонец из столицы переступил порог их имения в Думетруме с пугающей новостью, написанной под королевской печатью. Чего только Косте стоило написать то письмо. – Нет, ничего не нужно, Ваше Вел-... – Оставьте титулы за этими дверями, Милена. Они здесь лишние, сейчас мы семья. – Да, я... Спасибо. Константин сжимает губы, на мгновение прикрывая глаза. Эта благодарность сейчас как ножом по сердцу, искренняя, но колкая для него, давящая. Милена же садится на диванчик и тянет его с собой, все еще сжимая своими небольшими ладонями руку. Смотрит влажными покрасневшими глазами, бледная и похудевшая. Говорит тихо: – Теперь у нас только ты. Береги себя, Костя, ладно? – Она поднимает одну ладонь, чтобы протянуть её к чужому лицу, и король чувствует на щеке ласковое прикосновение прохладных пальцев. Комок чего-то горького схватывает глотку, не дает нормально дышать. – Ваня, он... Он всегда так боялся за тебя. Он так тебя любил. В её голосе явственно слышатся слезы, и Константин хмурится, не понимая последних слов. Боялся?.. Любил?.. – О чем вы? Милена убирает ладонь, смотрит на него пару мгновений и отводит взгляд. – Он так и не сказал тебе, верно? – Не сказал чего? – О себе. Она выдыхает и привычным жестом вытирает скользнувшую по щеке слезу. Собирается было ответить, но тут в дверь стучат и служанка заносит поднос с чаем. Приходится замолчать. В камине потрескивают дрова, проворные руки расставляют на небольшом столе чашки и ложечки, мисочки с сахаром и выпечкой. Звенящие звуки соприкасающегося фарфора бьют по натянутым нервам. Когда служанка, наконец, выходит, Костя говорит напряженно: – Я не понимаю. – Он любил тебя, Костя. Не как брата или друга, а... По другому. – Увидев Костин взгляд, Милена находит в себе силы на короткую ободряющую улыбку. – Мы с ним говорили об этом когда-то давно. Он не собирался признаваться тебе. Видимо, за столько лет этого решения он не изменил. Костя поднимается резко с дивана, чтобы отойти на пару шагов. Подходит к окну с видом на неспокойное море, и чувствует, как сильно его сейчас тянет туда – в беснующуюся пучину, холодную и яростную. Ваня любит...любил его?.. Это невозможно. – Прости, дорогой, я не подумала... Я не хотела расстроить тебя. Голос Милены взволнованный, и Костя оборачивается, пытаясь не показать на своем лице ту бурю эмоций, которая разверзается сейчас внутри. – Вы не расстроили. Мне просто нужно обдумать это. От мыслей, как бы уйти, не оставляя Милену наедине с горем, его спасает вошедший в покои Матео. Бледный и немного дезориентированный, он садится рядом с женой, и Костя с облегчением уходит, распорядившись, чтобы слуги всегда были наготове исполнить любую просьбу Канардов. Грохочущее внутри сердце не помогает разбегающимся в разные стороны мыслям. Отрицание поднимается высокой волной, грозя затопить побережье. Ваня не мог любить его как мужчину. Просто не мог. Костя бы обязательно заметил. Взгляд, движение, интонацию голоса, что-то бы обязательно выдало его, ведь они знали друг друга так хорошо, так долго... Достаточно долго, чтобы Константин привык и к его взглядам, и к движениям, и к интонациям, чтобы воспринимал их как должное и не придавал значения. «Мы с ним говорили об этом когда-то давно» Насколько давно? Несколько лет?.. Боги, Ваня, почему ты-... Константин останавливается прямо в коридоре, осознавая. Замечает знакомую дверь справа от себя, и горько усмехается. Он не был здесь все эти дни. Не смог заставить себя прийти, но пришел сейчас в неосознанном желании оказаться рядом с Ваней хоть как-то. Смазанные петли не скрипят, и двери открываются бесшумно. Костя проходит медленно в покои, которые знает едва ли не лучше своих. Широкая кровать с аккуратно заправленным светлым покрывалом, крепкий стол и стул с вычурной резьбой на спинке (королевский подарок, за который Ваня поблагодарил, но слегка недоуменно). Небольшой диванчик для приходящих гостей и высокий книжный шкаф, заставленный тяжелыми томами. Костя со слабой улыбкой подходит к нему, проводит пальцами по корешкам. Знает, что Ваня не раз прочитал каждую книгу. – Ты не хотел стать моим очередным похождением, да?.. Тихий вопрос в никуда звучит странно в тишине спальни. Костя наугад вытягивает книгу, чуть выступающую корешком относительно остальных. Она толстая и тяжелая. «Мифы Старого времени». В двенадцать Канард ей зачитывался, представляя пегасов и драконов, летающих над лесами, где он вырос. Сглотнув, Константин проводит пальцами по корешку, думая, что точно также когда-то эту книгу держал Ваня. Двенадцать лет, четырнадцать, семнадцать... Он любил возвращаться к любимым историям. Страницы раскрываются, и Костя видит, что между ними что-то заложено. Хрупкое, утратившее яркую небесную голубизну, но бережно хранимое столько времени. Король касается кончиками пальцев сухой тонкой ножки цветка.

– Не рви. – Так понравился?

Ладони сжимаются в кулаки, и он быстро захлопывает книгу, рывком ставя на место. Прислоняется лбом к перекладине шкафа, дышит приятным запахом старой бумаги. В груди больно и тяжело. Так хочется увидеть, обнять, почувствовать твердое плечо под ладонью. Услышать забавную подколку про королевские жопы, завалиться на пляж под бухтеж о недоделанных делах. Даже тишины ему сейчас было бы достаточно, если эта тишина в мире, где Ваня жив и рядом с ним. Но он не рядом. Ваня мертв. Нет больше ни его самого, ни любви, которой Константин был окружен, но которой не видел, не замечал. Служанка испуганно опускает взгляд, когда король неожиданно вылетает из чужих покоев быстрым шагом, оглушительно громко хлопнув дверью.

***

В каменных стенах храма приятная прохлада заменяет полуденную летнюю жару улицы. Узкие старые окна пропускают косые лучи, превращая пылинки в золотой порошок, и он заглядывается на эту простую красоту на пару мгновений с легкой рассеянной улыбкой. Проходит чуть дальше, за порог самой просторной в храме комнаты, предназначенной для молитв и размышлений, и рука сама тянется непроизвольно к груди, хочет взять что-то, но натыкается только на грубую ткань рубахи. Иван хмурится, постукивая по ней пальцами. У него много осталось движений из той жизни, что была прежде. Той, что он никак не может вспомнить. Руки сами тянутся то к груди, когда он молится, то к поясу, когда слышит какой-то громкий шум. Тихо вздохнув, Иван все же молится, быстро и беззвучно, просто приложив руку к груди, как принято при входе в храм, и направляется к неприметной двери в конце комнаты. Пара человек, часто приходящих сюда по утрам, приветливо улыбаются ему, и он возвращает им приветствие такой же легкой улыбкой. Протискивается, пригнувшись, в дверцу, и попадает в узкий коридор с тесной комнатой в самом конце. Внутри уже возится с коробками свечей низенькая приземистая старушка, с тихим пыхтением пытающаяся передвинуть их из одного угла в другой. Иван тут же спешит помочь ей, перехватывая одну из коробок. – Вам не стоит таскать тяжести. Старушка оборачивается на него, оглядывая удивительно ясным и зорким для своего возраста взглядом, и благодарно похлопывает по предплечью. – Чего мне не стоит делать, милый, так это привыкать к тому, что ты будешь таскать эти тяжести за меня. – Она чуть отходит, давая ему место для маневра, и Иван начинает складывать эти ящики друг на друга, чтобы они занимали меньше пространства. – Разбалуешь ты нас, старух. – Вы совсем не старухи, Риата, просто всем иногда требуется помощь. Иван открывает верхний ящик, и в нос тут же ударяет терпкий запах воска, дерева и старой веревки. Тонкие свечи аккуратно связаны горстями, чтобы удобно было класть их в специальные деревянные полочки для приходящих людей, и он берет несколько связок, аккуратно передавая их в сухие небольшие ладони старушки. Та улыбается, оглядывая его в неровном свете высокого оконца. – Не говори ерунды, малец. – Ниже его минимум на три головы, она протягивает руку, и Иван привычно склоняется, чтобы она ласково потрепала его по щеке. Движение это отдается в пустом от воспоминаний сознании чем-то теплым и родным. – Я прекрасно знаю, что все мы лишь кучка старых бездельниц, которые на закате жизни пытаются сделать хоть что-то полезное на своем отшибе. Меня это устраивает, но тебе тут задерживаться надолго не стоит. Ещё вся жизнь впереди. – Здесь хорошо. – Когда все вспомнишь, тут же порвешься обратно, уж поверь мне, милый. Иван кивает, тяжело вздыхая. С того дня, как рыбаки нашли его в глубоком ручье недалеко от храма, прошло уже больше семи месяцев. Жители немногочисленной деревни на окраине округа Фираса предположили, что его могло принести к ним течением более крупной реки, а поднявшаяся осенью вода, расширившая её притоки, позволила бы проплыть довольно большое расстояние. Учитывая, что ручей вытекает из рукава Сперсии, протекающей на половине территории страны, выяснить, откуда взялся Иван или хотя бы где на него напали, крайне сложно. Еще одна странность – он помнит всю карту Релении досконально, вплоть до имен лордов каждого округа. Может, он был торговцем?.. Нахмурившись, Ваня рассеянно отвечает Риате, что обязательно явится в небольшую кухоньку при храме на обед, и продолжает возиться со свечами, слушая её немного шаркающие удаляющиеся шаги. Старое, разваливающееся уже здание, стоящее на отшибе деревни, не имеет даже своего постоянного священника. Холодные твердые стены содержат в чистоте несколько женщин, не имеющие дома: троих когда-то давно выгнал муж за бездетность, одну – дети за то, что никак не хотела умирать и оставить им дом, а Риата просто любит приходить сюда, оставляя молодого внука с женой одних («намекаю на правнуков, но то ли не получается, то ли они глупые совсем, помилуй Релен, я же так многозначительно смотрю перед уходом»). Священника зовут из соседней деревни только по двум поводам: отпевание ушедших и приветствие рожденных перед ликом Релена. В остальное время в храме с основном тихо и спокойно. Приходят время от времени деревенские: кто-то помолиться, кто-то просто отдохнуть. Когда Ивана нашли, больше нести его было некуда – своего лекаря в деревне на пятнадцать домов не водилось. Повезло, что у выгнанной дочерью травницы-Ниры первый муж был знахарем, что за тридцать лет знание не выветрились из её головы и что в раны не попала грязь (откуда-то Ваня знает, что в таком случае возникает воспаление). Больше месяца он пролежал, почти не вставая, в основном из-за головы – теперь на лбу и виске краснеет некрасивый шрам – и лихорадки от холодной воды ручья. Иван смутно помнит сухие ладони в морщинах, поящие его чем-то горьким, сильную боль и тихие голоса, нараспев произносящие молитвы. Порой ему кажется, что тогда, между вспышками адской стреляющей в голове боли он помнил кого-то. Каждый вечер он пытается вспомнить, но если и приходит что-то, то лишь мелочь вроде последовательности запрягания коня, силуэтов без лиц и каких-то непонятных фрагментов.

Пышущий жизнью сад, оранжевое на деревьях, голубо-розовые клумбы и чья-то спина на утоптанной ухоженной тропинке (он помнит, как вкусно тогда пахло землей и цветами). Высокие потолки, гулкое эхо шагов, чьи-то многочисленные голоса (он жил здесь?..). Русые волосы, тепло ладони на щеке, голубые глаза, так похожие на его (мама?..). Шум прибоя, нагретый камень и тихий приятный смех (он любит этот смех).

Ничего конкретного эти воспоминания не дают, только зудят на периферии сознания, и Иван благодарен хотя бы за то, что помнит собственное имя. «Иван», улыбнулась Риата, когда он впервые увидел её, лежащий на старой кровати в теплых чужих накидках, но все равно сотрясающийся в ознобе, «твое имя означает «помилованный богом», мальчик, а значит Релен благословит тебя». Её ладони были теплыми, а голос успокаивающим, будто бы унимающим боль. Он жизнью обязан этим женщинам, отдавшим свои теплые вещи, чтобы согреть незнакомого человека, поэтому помогать им следить за храмом – меньшее, что он готов для них сделать. Вдобавок, ему действительно нравится здесь. Так тихо, спокойно, умиротворенно. Если бы не зудящее постоянно чувство, что он забыл что-то важное, то, быть может, Ваня и остался бы тут навсегда. И все равно, что говорит Риата про молодость. Если ему нравится здесь, то зачем уходить? Закончив со свечами, Иван решает поработать немного на небольшом огороде, разбитом у восточных окон. Несколько некрупных куриц возится в загончике, который он сколотил им пару месяцев назад, тень уже легла на гряды, и Ваня начинает с них. Когда он заканчивает прорывать ряды с морковью, голова неожиданно начинает кружиться, а в глазах темнеет. Иван опускается на колени прямиком в землю, пережидая этот приступ, и прикрывает веки.

– Ты зануда, Вань. Тебе двадцать или шестьдесят? – Из-за твоих выходок уже семьдесят. Чужой смех (тот же, что и на прибрежных камнях другого воспоминания), теплые касания, мимолетное ощущение мазнувших по щеке влажных волос, пахнущих морем. Мягкость травы, цветы над головой, и долбящее в грудь ялюблютебяпочемуялюблютебятаксильно до ноющей боли. Хрупкий цветок в смуглых пальцах, его собственный взгляд, замерший на них. Ему стыдно за такие взгляды, но смотреть он не прекращает. Вспышки того, как эти пальцы сжимают клинок, перо, корешок книги, яркий оранжевый фрукт. Где бы эти пальцы ни были, он часто смотрел на них. Шрам на указательном и массивный перстень странной формы. Вроде бы, на нем какой-то узор. – Так понравился? Тогда позвольте принести вам его в дар, мой верный рыцарь. Смущение, смешанное с весельем. Этот цветок затем будет бережно засушен между страниц любимой книги о древних магических существах Старого времени. – Не паясничайте, Ваше Величество. – Вы отвергаете мой дар? Нет, никогда не отвергнет, что бы он ни предложил. Соприкосновение пальцев на короткое мгновение. Он будет думать об этом мгновении еще очень долго, коря себя за это. Почему?.. Ваше Величество?..

Мешанина из образов накрывает сознание на несколько мгновений, и Ваня открывает глаза с ощущением сильной головной боли, давящей на виски. Выдыхает глубоко, касаясь покрывшейся холодным потом кожи пальцами, измазанными в земле, и пару минут просто моргает в попытках уложить воспоминания в голове. Все тот же сад, те же цветы, что были раньше, но теперь есть лицо – красивое, с прямым носом и ровной линией губ, темными бровями и удивительными глазами. Карий и голубой. Как земля и море. Так вот, кого он любит. Мужчину. В ответ на это открытие в груди зажигается только тепло. Вспомнить бы его имя... В воспоминании Иван назвал человека Его Величеством. Это у них такая игра?.. Напрягшись, Ваня пытается вспомнить еще что-нибудь. Раскапывает детали: ворот свободной рубахи, темные волосы под порывами бриза, довольный озорной взгляд, крепкая хватка на запястье, библиотека, уроки, корона на чужой голове и тяжесть меча на собственном бедре-... – Нет. Иван отрицательно качает головой, широко распахнув глаза. Куры в своем загоне продолжают деловито кудахтать, солнце светить, а он сидит прямо в сухой пыльной грядке моркови. Не может королевский воин торчать в храме глухой деревни, мирно копаясь в огороде и ухаживая за старыми каменными сводами. Это больше похоже на игру сознания, слишком уставшего быть пустым и выдумавшего какую-то чушь вместо этой пустоты, чем на правду. Но разогнавшееся сознание продолжает подбрасывать образы.

Худенький мальчишка со смешно стоящими ушами (маленькому Ване они кажутся забавными, но принцу смешков показывать нельзя, его так научили), вечное желание уберечь от проделок и наказаний за них, первые тренировки на мечах и последняя незадолго до его отъезда (там мальчик-принц уже стал мужчиной-королем). Длинное песчаное побережье, большие валуны с припрятанной бутылкой вина на них, легкая улыбка и тихий разговор.

Имя... Как его имя...

Работа в кабинете (куча писем, куча ворчания на эти письма) и серьезные приказы строгим командным тоном. И этот мужчина – везде. В доспехах, парадном камзоле, свободной рубахе. В разноцветных глазах: стальная уверенность, задумчивость, теплота, дразнящая игривость. – Догоняй, что ты как барышня! – Костя, осторожнее! В ответ только смех и спина, за которой он едва поспевает.

Иван приоткрывает сухие губы для сиплого вдоха. Смотрит, как на листья помидора с соседней грядки садится белая бабочка, плавно ведет хрупкими крыльями. – Костя... – Едва слышно, с медленным вязким осознанием. – Константин. Король Константин?.. О, святой Релен, ему срочно нужно домой.

***

Для обнаруженных разбойников король находит самые жестокие и болезненные виды наказаний, которые когда-либо использовались в Релении. Приказывает позаботиться о том, чтобы главарь остался жив, после чего ссылает на самые тяжелые работы в горы. – Он должен жить и страдать как можно дольше. Родерик понимающе склоняет голову и отправляется исполнять приказ. На одно мимолетное мгновение в голове мелькает образ Вани, разочарованно качающего головой от такой сильной жестокости, но тут же гаснет. Из-за этих людей у Кости остались воспоминания на месте любимого человека. Они заслужили. Внутри горит яростный огонь мести, но согреть он не в состоянии. Удовлетворение от воцарившегося возмездия поселяется в душе ненадолго. Эта зима становится самой холодной в его жизни, и вряд ли дело в пронизывающем ветре или низко висящих тучах. Ему холодно где-то внутри, так глубоко, что никак не достать. Не хочется больше ни зажимать слуг по укромным углам, ни разговаривать с лордами дольше необходимого. Король теперь осекает любой начинающийся разговор о женитьбе, коротко и безапелляционно, и не желает вести беседы на эту тему. Он чувствует, как становится жестче и резче, но пытается сдерживать себя, вспоминая заветы отца разделять чувства и обязанности. Костя спит иногда в Ваниных покоях, запрещает выносить оттуда что-либо и часто курит на небольшом балкончике, рассматривая задумчиво поникшие зимние деревья. Он мало говорит и мало спит. Приехавший, как обещал, на несколько дней Ролан осторожно пытается расшевелить мрачного и замкнувшегося короля, но быстро бросает затею, и все оставшееся время они молча присутствуют в покоях друг друга. Занимаются каждый своим делом, изредка переговариваясь то о сотрудничестве их стран, то о Ване. Ненадолго брешь одиночества заполняется кем-то, кто Канарда знал, но затем Ролан уезжает, и дни снова начинают тянуться медленно и тяжело. Когда молодая девушка, с которой король развлекался пару раз еще до отъезда Вани, робко предлагает ему помочь отвлечься от горя, Константин смотрит на неё таким взглядом, что она извиняется и вылетает из комнаты быстрее молодого оленёнка, испуганного гончей. Все плотское желание, которое только в нем было, испарилось, и Фенсалор не стремится как-то его отыскать. В первые месяцы Константин злится на Ваню: за то, что скрывал, не дал понять, лишил их обоих стольких возможностей. Затем приходит злость на себя: не заметил, не увидел, слишком зациклился на легкодоступном удовольствии. Будь у них больше времени, они бы... Он тут же обрывает себя. Теперь у одного времени много, а у второго оно закончилось слишком рано. Ни к чему думать о том, что бы могло произойти. Но иногда все равно думается. Время от времени, лежа в бессоннице на постели, Костя вспоминает Ванино лицо. Его мягкий взгляд, легкую улыбку, тихий смех. Думает, а как бы Канард отреагировал на поцелуй, насколько умело бы двигались его губы. Как краснели бы его щеки, как растрепались бы светлые волосы под прикосновениями ладоней. В такие ночи ему снится Ваня, и Константин не знает, хочет ли он видеть такие сны. Зима проходит тяжело и медленно, холодно и темно. Весной, когда зацветают сады и солнце начинает раньше появляться из-за горизонта, становится немного легче. Костя начинает захаживать в сад, на их с Ваней любимые скамеечки в дальних углах. Бывает в конюшне у Овсянки, в тренировочном зале и библиотеке – там, где любил бывать Канард. К красивому надгробию с искусно вырезанными рунами после похорон он не приходит ни разу. Там нет ничего Ваниного, нет частичек его души. Робкая теплота весны сменяется знойной жарой лета. Песок пляжа обжигает ноги, солнце слепит глаза. Константину душно в темной рубахе, отросшие волосы он завязывает сзади черными лентами, чтобы не лезли в лицо. Лето напоминает ему о Ване – желтые цветы о пшеничных волосах, солнце об амулете, теперь всегда находящимся на королевской груди, небо о глазах. Косте вообще трудно найти что-то, что не напоминало бы ему о нем. Ближе к вечеру жара спадает, и Константин решает, что прогулка по остывающему берегу в приятной компании будет хорошим завершением дня. По пути он цепляет пару яблок с кухни и, едва появившись на пороге конюшни, слышит приветственное ржание. Овсянка, спокойный и послушный конь, перестал вставать под седло после Ваниных похорон. Не помогло ничего, конюхи только развели руками, уже собираясь избавиться от бесполезной лошади, но король вмешался вовремя. Что ж, хоть чью-то жизнь он смог спасти. – Привет, дружище. – Константин подходит ближе к стойлу и протягивает ладонь, поглаживая ей по мягкому носу. Овсянка поводит ушами, позволяя гладить себя, и шумно выдыхает в руки теплый воздух. – Как насчет прогулки? Только ты, я и море. Ну что ты сразу к карманам, будто я тебе только из-за яблок нужен.. – А мне говорил, что болтать с лошадью глупо. Константин замирает. Застывает полностью: не дышит, не моргает, даже сердце по ощущениям остановилось. Голос, раздавшийся сбоку, не может быть реальным. Константин либо сошел с ума, либо... Не поворачивая головы, он произносит ломким, сиплым, не своим голосом: – Если ты принял этот облик, чтобы добиться чего-то, то зря. Того, кто использует магию во вред, сурово накажут. – Костя, это не-...это я. – Нет. Человек рядом замирает на несколько мгновений, а затем начинает подходить, и Костя вынужденно смотрит на него, чтобы суметь защититься, подумай тот напасть. Смотрит и чувствует, как внутри все падает – с большой высоты на голые мокрые скалы. Он не был готов снова увидеть Ванино лицо. Увидеть взволнованный взгляд синих глаз, нахмуренные светлые брови и сжатые губы. Это больно. То, насколько эта магия хороша. Овсянка рядом всхрапывает и взбудоражено ударяется мощной грудью о перегородку стойла. Он скучал, он рад снова видеть хозяина. Чувствуя себя заторможенным от шока, Константин проговаривает, не замечая, как дрожит голос: – Зачем ты делаешь это? Что тебе нужно? – Я просто вернулся домой. Это я, ладно? – Прекрати говорить это! Он мертв, он умер! Ваня растерянно смотрит на него, продолжая подходить, и Костя не может сделать шаг назад. Он сейчас не может ничего, только смотреть, чувствуя, как сбилось дыхание, а в глазах скопилась влага, готовая пролиться на щеки. Когда конь успокаивается от одного прикосновения подошедшего человека, Константин начинает осознавать. Смотрит, как осторожно Ваня поднимает вторую ладонь, протягивая её вперед, и слышит тихое: – Позволишь мне успокоить вас обоих?.. Легкое касание пальцев к щеке, стирающих что-то мокрое, ласково осторожный взгляд. Константин смотрит на похудевшее лицо, отросшие светлые волосы, свежие шрамы на лбу и правом виске. Поднимает свою руку, чтобы впиться прикосновением в чужое запястье. Кожа под пальцами теплая. Реальная. Взгляд синих глаз – пронзительное смешение нежности, тревоги и любви. Ванин взгляд. Громко выдохнув, Константин спрашивает сипло: – Ваня?.. Канард слабо улыбается, не отнимая своей руки от его лица. – Да. Прости, что так долг-... Он запинается, когда Костя рывком притягивает его к себе. Обнимает сильно, до боли, сжимает крепко, ведет руками по бокам, спине, плечам, словно в попытке убедиться, что человек напротив на самом деле реален. Клянусь, Релен, если это очередной сон и он сейчас проснется в своей постели... – Ты где был. – Сипло на выдохе, без интонации вопроса. На большее его сейчас не хватит. Шея, в которую он утыкается лицом, пахнет дорожной пылью и человеческим теплом. Когда он в последний раз кого-то обнимал?.. – Я думал, ты мертв. Были похороны. – Я не помнил. Из-за головы... Костя тут же отстраняется, чтобы посмотреть. Обхватывает ладонями щеки, рассматривая неровно стянутые линии пробитой кожи, и чувствует, как внутри все рычит в яростной злости. Но на месть было время. Сейчас он просто касается шрамов губами, и Ваня тут же замирает под прикосновениями. Фарг, он действительно здесь и он действительно краснеет от простого поцелуя в лоб. Как это возможно, может, это какое-то помешательство? Может, король просто сошел с ума? Не в силах сдержаться, Константин тянется к Ване, сначала осторожно коснувшись губами его губ. Целомудренно и быстро. Поцелуй, утверждающий «да, ты любишь меня, я знаю». Руки Канарда, лежащие на его спине в объятии, вздрагивают. Он проговаривает неуверенно: – Я сказал тебе?.. Наверное, не все воспоминания вернулись... – Нет. Не сказал. Я узнал сам.– Дыханием на чужие губы, прикосновением к жестким светлым волосам на затылке. Ближе. Нужно ближе. – Вань, ты... Ты нужен мне. Его губы мягкие и осторожные. Они лучше всего, что он только мог себе представить, ведь они настоящие. Костя придвигается теснее, хотя, казалось бы, это невозможно, и обхватывает Ванино лицо ладонями. Углубляет поцелуй, становясь жадным, и едва заставляет себя отстраниться, когда воздуха начинает не хватать. Ваня с покрасневшими щеками выглядит удивленным, но довольным. Отойти от него сейчас хотя бы на полшага – невозможно, и Константин обнимает снова, сильно и крепко. Взорвавшиеся, отходящие от спячки эмоции слишком ярко бурлят под кожей: радость, неверие, страх, нежность. Он будто медленно отходит от одного из отваров лекарей, заглушающего не только боль, но и окружающий мир. Теперь этот мир взрывается красками: запах сена и овса, скрипящие под копытами доски, солнечные лучи через открытые ворота, тепло прижатого к нему крепкого тела. Только бы это было реально. Когда Костя снова тянется за поцелуем, Ваня бормочет тихо: – Кость, я очень рад, но если кто-то зайдет, будет-... – Поверь, мне плевать, что будет. – Константин прерывает его, коснувшись пальцами подбородка. – Я был уверен, что ты мертв, семь месяцев. Я был уверен, что упустил всё самое важное. И сейчас я хочу почувствовать, что ты здесь. Ваня смотрит в его глаза несколько секунд и сам тянется за новым поцелуем.

***

Он просыпается от легкого щекочущего прикосновения к лицу. Теплые пальцы ведут по линии челюсти, щеке и задерживаются на выпуклых линиях виска. Ваня открывает глаза, уже зная, что увидит задумчивое непроницаемое лицо на соседней подушке. Костя стал гораздо молчаливее, чем раньше, и хотя рядом с Канардом он оттаивает, эти периоды тишины с тяжелым взглядом разноцветных глаз все еще немного пугают. Кто знает, что может твориться в этой бедовой голове? Потянувшись, Иван немного нерешительно (порой он все еще не может поверить, что может делать это) кладет свою ладонь на талию короля и придвигается по постели ближе. Костя в ответ довольно улыбается, и тяжесть в его взгляде немного тает. Канард чувствует, как чужие пальцы продолжают трогать шрамы. Константин часто их касается – тех, что на лице, и косую линию на пояснице, оставленную бандитским кинжалом (хотел ударить в спину, удалось увернуться в последний момент). По очень логичным соображениям Иван не рассказывает ему, что помнит нападение, удалось отвертеться отговорками про сбой памяти. Накрыв чужую ладонь своей Канард спрашивает негромко спросонья: – О чем думаешь?.. Консантин переплетает их пальцы и тянет ладонь на себя. Касается губами тыльной стороны, на что Иван, не привыкший еще к подобному, неловко отводит взгляд, и убирает соединенные руки себе под щеку. – Нам нужно будет поговорить сегодня. Голос Кости серьезный, с низким тоном и уверенностью привыкшего к власти человека. У Канарда сразу же неприятное предчувствие поселяется где-то под лопаткой – никак не достанешь, чтобы убрать. Сглотнув, он осторожно шевелит рукой, ощущая ей чуть колючую кожу чужой щеки, и отвечает: – Давай. – Не сейчас. Вечером. – Увидев зарождающийся вопрос в синих глазах, Константин добавляет с мягким нажимом. – Пожалуйста, Вань. Давай вечером. На пляже. Ладно? – Ладно. Костя прикрывает на мгновение глаза и вдыхает, уткнувшись лицом в их соединенные руки. Улыбнувшись, приподнимается на постели, чтобы улечься поближе – руку и ногу на чужой бок, придвигая теплое тело к себе. Иван обхватывает его теснее, ощущая на шее теплое дыхание и губы. За окном уже вовсю светит солнце и кричат чайки – они вернулись из Думетрума от родителей только вчера вечером (Иван захотел поехать туда сразу же, как вернулся, но безапелляционно гаркнувший «нет» Константин позволил только после проверки безопасности дороги, и рванул вместе с ним), поэтому смогли позволить себе отоспаться. Первую ночь во дворце Канард провел в покоях короля, потому что тот не смог отпустить его от себя, все еще не привыкнув к мысли, что Иван жив. Сейчас, после поездки, он снова здесь, но долго так продолжаться не может. Рано или поздно Иван покинет эти покои так же, как до него покинула куча народу. Нужно только смириться с этой мыслью. В конце концов, у него останутся воспоминания о нежном Косте, который смотрит на него довольно перед поцелуем и постоянно хочет касаться. Любая боль после будет стоить того, что происходит сейчас. От мрачных мыслей отвлекает тот, кто их постоянно у Вани и занимает. Константин, проследив цепочками легких поцелуев путь от чужой шеи до лба и обратно, неожиданно касается местечка под подбородком языком. Лижет коротко, прикусывает чуть ниже тонкую кожу шеи, и Иван коротко и шумно выдыхает, откинув голову на подушку. Восприняв сигнал верно, Костя перекатывается по постели, седлая чужие бедра, и склоняется снова, начиная действовать активнее. Ведет ладонями по бокам, залезая под ночную рубашку теплыми ладонями, и сжимает бедра коленями. Возвращается к шее, влажно целуя бледный след от укуса, и говорит низко в кожу: – Если не понравится, скажи. Ваня облизывает губы, глотая тут же возникшее в голове «это ты, как мне может не понравиться», и коротко кивает. Костя же, видимо, таким ответом не удовлетворяется. Остановившись, он проговаривает тихо прямо над начавшим розоветь ухом: – Ваня. – Слабое давление ощущается на паху. Ладонь поглаживает через простыни, чуть нажимает. У Канарда от таких простых движений уже голова идет кругом. А может это от быстрого дыхания. – Ты понял? – Д-да... – Хорошо. – Невинный поцелуй в висок, у уха. Константин нажимает сильнее, медленно и вдумчиво оглаживая через ткань, а затем тянет её в сторону. Проговаривает хрипловато. – Дыши ровнее, родной, голова закружится. Иван, не выдержав, закрывает глаза с поверженным стоном. Мало того, что он в первый раз с Константином, так тот еще и называет его...так. – Ф-фарг, Костя... Она уже. – Ммм... Значит, нужно чем-то выровнять твое дыхание. У меня есть одна идея. Склонившись ниже, Константин целует его. Прикусывает нижнюю губу, ласкает затем языком, придерживая за лицо, и через несколько мгновений отстраняется. Улыбается довольно, явно еще с первого раза поняв, что в поцелуях Иван не мастер, и, чмокнув во влажные губы напоследок, мурчит тихо «я тебя научу». Устроившись удобнее, Костя проводит руками по тяжело вздымающимся груди и животу, подбирается к бедрам. Минуя легкие штаны, обхватывает крепкий вставший член ладонью, оценивая медленными движениями. У Ивана от картинки короля, сидящего на его бедрах с удовлетворенно-заинтересованным выражением лица, лицо начинает превращаться в спелый помидор. – К-кость... Константин мычит вопросительно в ответ, и Иван не может сформулировать хоть одну из мыслей, быстро мечущихся в голове. Он выдыхает, не зная, куда деть свои руки, и через пару мгновений повержено накрывает ими пылающее лицо. Стоило все-таки хоть раз согласиться хотя бы на одно заинтересованное предложение от служанки или слуги, но тогда это казалось чем-то глупым и совершенно его не привлекало. Что ж, зато теперь от него толку никакого. Давление с паха пропадает, и в следующее мгновение скрещенных на лице рук касаются горячие ладони, убирая в стороны. Костя улыбается, на секунду прижав чужие запястья к подушке сильнее, после чего тянет их на свои бока. – Вот так. Касайся меня в ответ. Не закрывайся. Он склоняется, даря ленивый поцелуй, и снова тянется ниже, обхватывает член, начиная двигаться быстрее. Иван не замечает, как начинает слегка подаваться навстречу движениям, и сжимает чужие бока сильнее. Проводит ладонью до груди и обратно, касается волос, ощущает крепкие мышцы спины. Костя здесь, с ним. Его дыхание, прикосновения, его горячая кожа и мягкие, растрепанные со сна волосы. Мягкие губы, уверенные движения, низкий голос с одновременно знакомыми и неизвестными еще интонациями. Ивану не требуется многого, поэтому он кончает быстро. С тихим стоном и едва слышным именем на губах, уткнувшись Константину в грудь. Тот спокойно ждет, пока Канард отдышится, поглаживая по плечу, хотя у самого от вида вздрагивающего и покрасневшего Вани, шепчущего его имя на пике, встал довольно быстро. Они лежат на боку лицом друг к другу, когда Фенсалор чувствует легкое прикосновение к завязкам своих штанов. – А ты как-... – Как себе. Если что, – Константин ухмыляется, толкнувшись в большую широкую ладонь, и влажно касается губами теплой щеки, – то я скорректирую. Канард фыркает, увереннее оглаживая ствол. Проводит по головке большим пальцем с нажимом, и Костя довольно выдыхает. – Скорректирует он... Позёр. Константин мстительно прикусывает его шею, толкаясь снова с намеком ускориться, и Ваня понятливо увеличивает темп. У Кости внутри на мгновение мелькает мысль о том, что Канард будет прекрасным учеником. Кто ж знал, что усердие на уроках грамматики и астрономии распространяется и на постель?.. После завтрака Константин отправляется принимать прошения от подданных (скучное неблагодарное дело, но обязательное), а Иван принимается вычитывать все, что происходило в королевских бумагах за эти месяцы. Занятие нудное, но Канарду необходимо быть в курсе дела, чтобы продолжать помогать этой коронованной заднице. За работой над письмами, соглашениями, торговыми договорами и записями он пропускает обед и едва вспоминает об их с Костей встрече на пляже вечером. Вся сонливость, которая стала наваливаться на него в последние пару часов, мигом испаряется. Серьезный разговор. Что, если Константин скажет ему, что пора заканчивать с ночевками в его покоях?.. Или обозначит свое намерение продолжать свои похождения? Иван явно не тот, кто мог бы изменить такого человека, как Костя. Слишком свободного, слишком волевого и строптивого. Костя делает, что хочет и что считает правильным, и редко его можно в чем-то переубедить. Что ж, если так, Канард готов. В конце концов, может быть, все это стало возможным только потому, что Константин считал его мертвым и был слишком рад неожиданному возвращению. В любом случае, он благодарен за эти пару недель. Иван по привычке берет с собой плед и небольшую корзинку с остатками еды на кухне (Марта, и так любившая его раньше, после возращения готова отдавать ему хоть полкладовки каждый раз, когда он просит перекусить). Их место находится довольно далеко – там, где песчаный пляж начинает переходить в каменистый. Купаться здесь не любят, да и от дворца далеко, так что они облюбовали его еще будучи подростками. Иван идет по пляжу босиком, чувствуя кожей нагревшийся за день песок, и рассматривает волны, с тихим шипением накатывающие на берег. Пахнет солью. Ветер треплет широкую белую рубаху со свободно свисающими завязками воротника. Канард знает, что никогда не сможет полюбить океан сильнее родной зелени леса, но порой – в моменты, как этот – море выглядит неописуемо красивым. Завитушки облаков, отражающиеся в спокойной глади, уже начинают окрашиваться нежным оттенком персика. Значит, закат будет розовый или даже красный. Маленький Костя пробовал пугать историями о кровавой луне, но Ваня тогда только скептично смотрел на него в ответ, уже зная, что эту легенду принц выдумал (в отличие от Его Высочества, Канард тогда уже прочитал все основные книги с легендами их страны). От этого воспоминания улыбка сама появляется на губах. Любил ли он Костю уже тогда? Ваня не помнит точно, когда это произошло, но есть ощущение, что семена этого чувства поселились в нем еще при первой их встрече. Это так странно – любить кого-то так долго. Сначала как брата, о котором давно мечтал. Потом – со страхом – как возлюбленного. Костя уже сидит на своем излюбленном камне, подложив под себя неряшливо сложенный кафтан. Смотрит на море, окрашенное начинающимся закатом в розовый. Распущенные волосы движутся под слабыми порывами бриза, рукава бордовой рубахи закатаны до локтей. Ваня застывает на пару мгновений, рассматривая королевский профиль, полный молчаливой стати, боясь спугнуть её, и чувствует, как что-то тревожно и больно сжимается в груди. Короли ведь всегда принадлежат своей стране и народу. Не любимому человеку, даже если имеют счастье его отыскать. Но вот момент кончается, Костя замечает его, сразу же расплываясь в довольной улыбке, и спрыгивает с камня. Иван не успевает даже поставить на землю корзинку, когда король налетает на него. Целует глубоко, обхватив за затылок ладонью, и, отстраняясь, не убирает руки. Продолжает поглаживать светлые волосы, перебирать их в пальцах. Выглядит монарх слишком довольным. Тревожно довольным, по мнению Ивана. Всмотревшись в чужие глаза, Канард спрашивает осторожно: – Что-то случилось? – Да. – Костя отпускает его, отступая на шаг. Прячет улыбку, но Ваня все равно видит её на глубине разноцветных глаз. – Да, случилось. Ваня, я ... У меня будет ребенок. Шум прибоя замолкает, на его смену приходит шум сердцебиения в ушах. Иван моргает раз, другой. Открывает рот и закрывает, пытаясь взять себя в руки, и отводит взгляд. Ребенок... Значит, женитьба. Неудивительно, что это произошло, с послужным-то королевским списком. Улыбка, которую он пытается выдавить, вряд ли хоть отдаленно показывает радость. – Поздравляю... Голос сипит, садясь на последнем звуке, и выражение лица Кости тут же меняется. Видимо, он осознает, что начал разговор не совсем так, как стоило его начинать. – Вань.... Фарг, я не-... Подожди. Что бы ты там сейчас себе ни надумал, стой. – Король снова подходит ближе, обхватывая за щеки теплыми ладонями, возвращая к себе синий взгляд. – Просто послушай. Ладно? Сглотнув, Ваня кивает. – Хорошо. – Я очень много думал в последнее время. Я люблю тебя, Ваня. Хочу быть с тобой. – Он говорит это как само собой разумеющееся, пока у Канарда от этих слов внутри что-то взрывается. – Но я не могу оставить страну без наследников. Это мой долг – продолжить династию Фенсалоров. Я хотел предложить тебе... Неважно, что. Но сегодня мне доложили, что одна из служанок, с которой я... Она беременна. Ей скоро рожать. Иван хмурится, начиная осознавать, к чему тот клонит. – Но рожденный вне брака-... – Плевать. – Костя машет рукой, взбудоражено хаотично двигаясь, становясь похожим на того юношу-принца, который не был еще обременен государством на своих плечах. – Он родится, и я представлю его всем как наследника. Ты был бы удивлен, узнав, сколько из благородных признанные отцами бастарды. – Он? – Переспрашивает Иван, приподняв брови. – Ты так уверен. А если родится девочка? Константин морщится, отметая даже такую возможность. Глаза его в розовом свете заката сияют. – Я чувствую, что будет мальчик. Иван едва сдерживается от колкого замечания по поводу этого предчувствия. Выдыхает, прикрыв глаза, и касается пальцами переносицы. – Костя, к чему эти танцы с бубном? Просто женись на ней-... – Королю на служанке? Не смеши меня. – Тогда на какой-нибудь благородной из хорошей семьи. – Продолжает гнуть свою линию Канард. Поднимает взгляд, ожидая увидеть в разноцветных глазах раздражение за советы или злость, но натыкается на какое-то нежное веселье. – Она родит тебе наследников, по поводу которых не будет никаких вопросов. Константин хмыкает в ответ, снова усаживаясь на камень. Прячет ладони в карманы свободных штанов, продолжая рассматривать Ивана с плохо скрываемым довольством во взгляде. Будто только этих слов от него и ждал. Словно ожидал такой реакции. Пожевав задумчиво губу, король начинает негромко: – Меня не удивляет твоя готовность положить на алтарь свои чувства, любовь, да и жизнь тоже. В этом весь ты. – Костя приподнимает брови, оглядывая Канарда с головы до ног. Качает отрицательно подбородком. – Но не я. – Костя, я не понимаю теб-... – Знаешь, а у меня даже есть кое-кто на примете. Из благородной хорошей семьи, как ты и сказал. Древний род, уважаемые родители. Иван вздыхает, облокачиваясь на камень массивнее рядом. Смотрит на солнце, только-только коснувшееся ярким боком горизонта. Внутри все смешивается в непонятный запутанный клубок эмоций. Горечь, растерянность, грусть и усталость. Он и хочет, и боится посмотреть на Костю. Но все равно спрашивает: – Что же это за род? – Канарды. Ваня замирает, не понимая. Судорожно рыщет в памяти варианты, но все его двоюродные сестры уже давно замужем. Дальние родственники, о которых он не знает? Это вряд ли. – Я не понимаю, Кость, кого ты-... Он запинается, когда король, вставший с камня, подходит к нему вплотную и берет в ладонь его руку. Тянет к лицу, касаясь тыльной стороны губами. Разноцветные глаза горят смесью нежности и озорства, когда Константин спрашивает низко: – Иван Канард, окажешь ли ты мне честь стать моим мужем? У Ивана настолько комично вытягивается лицо от шока, что Костя не может сдержать тихого смешка. Фенсалор продолжает наблюдать, чувствуя начинающуюся легкую дрожь чужой ладони. Обхватить бы её своими, успокаивая, но вторая рука у него занята. Моргнув, Ваня сипит едва слышно: – Но...ты не можешь... – Я король.– Мягко напоминает ему Константин. – Я сам решаю, что могу. – Запрещено... – В Релении, насколько я помню, уже больше ста лет разрешено. – Боги, ты сошел с ума! – Это значит «нет»? – Я думал, что скоро все кончится! – Не выдержав, проговаривает Иван. – Ты никогда не зацикливался на ком-то надолго... – Ваня. – Изменившимся, серьезным тоном прерывает Константин. Подкрадывающиеся тени причудливо ложатся на его лицо. – Ты не кто-то. Ты это ты. Я люблю тебя. – И я тебя. Прости... Иван тянет его к себе, обхватывает руками, пытаясь осознать, что произошло в последние пять минут, и чувствует, как его обнимают в ответ. Солнце наполовину скрылось за горизонтом, оранжевой половинкой апельсина окрашивая небо во все оттенки красного. Константин проговаривает притворно недовольно ему в шею: – Признаться, я не думал, что тебя придется уговаривать. Подумать только – возможность официально прыгнуть в королевскую постель, а он стоит думает! Канард смеется тихо, целуя его в висок. Они стоят под порывами легкого бриза, наслаждаясь теплом друг друга. Один думает «я люблю тебя так сильно, что был готов отступить», второй – «я люблю тебя так сильно, что отступать не намерен». – Ну что? – Костя возится, выпутываясь из объятий. Становится перед Иваном с шальной улыбкой мальчугана, разрушившего песочный замок незнакомца на пляже. – Начнем заново? Канард со смешком кивает. – Давай. – Иван Канард,– Фенсалор раскрывает вторую ладонь, которую держал в кармане штанов. На ладони отражает свет последних лучей этого дня кольцо. Простое, если не считать небольшой гравировки с одного бока, – окажешь ли ты мне честь стать моим мужем? – Только если ты, Константин Реаннон Орлин Фенсалор, окажешь мне точно такую же честь.