его сердце

Здесь тесно и жестко, от старого ковра пахнет пылью, а боковая спинка трескучего дивана в нескольких местах утыкана точками-ожогами от сигарет. Немного дует от не заклеенного еще тряпочками окна, и затекает спина, но зато тут безопаснее. С одной стороны диван, с другой стена и дверь на небольшой балкончик. Обычно, если кто-то идет покурить, эта дверь открывается и скрывает дополнительно от чужих глаз. Шмыгнув тихо носом, Василь обнимает тощие ноги такими же тощими руками и укладывает голову на неудобные жесткие колени. За стенкой, отделяющей небольшую комнатку от кухни, раздаются какие-то звуки. Он уже давно к ним не прислушивается – не хочет различать поток плохих, как говорит бабушка, слов, которыми отец часто называет маму. Слышится звон бутылок, стук стаканов и какие-то невнятные тосты. Вроде бы сегодня какой-то праздник. Василю все равно на праздники – они у родителей почти каждый день, да ему и не перепадает ни капли от чужого веселья. Что ему перепадает, так это боязливо ждать момента, когда большая стрелка на чуть треснутых часах укажет семь, а длинная и потоньше – двенадцать. Ему перепадает прятаться за шторкой, высматривая знакомую папину фигуру, направляющуюся в сторону их подъезда с работы, и по одному только шагу понимать, будет сегодня спокойный вечер или не очень. Сегодня вечер из второй категории. Нестройная отцовская походка и оттопыренные от бутылок карманы говорят восьмилетнему Василю всё еще до того, как он слышит грубый мужской голос в узком коридорчике, гаркающий полувопрос-полуприказ «жрать расставляй». Вообще папа не всегда такой. Когда он приходит без бутылок, он спокойный и обычный. Смотрит телевизор, рассказывает о работе, шутит и даже интересуется, как у Василя в школе дела. В хорошие дни они сидят в комнате все вместе, разговаривают и иногда даже смеются. Василю хочется, чтобы так было всегда, но так бывает редко. Потому что папа приходит домой чаще с бутылками, чем без, и Василь боится спрашивать у него, почему. Бабушка кроме размытых ответов ничего не говорит. Только один раз мама сказала, что папа не всегда пил, но большего он от неё не добился. Василь вздрагивает, когда его волос касается чья-то мягкая и теплая рука, но расслабляется тут же, когда узнает её. Бабушка сидит рядом, на диване, возится со стареньким деревянным крючком и большим мотком ниток, вырезанных толстыми разноцветными полосками из старых вещей. Скоро у нее будет еще один коврик на продажу и тогда, может быть, бабушка купит ему небольшую шоколадку из тех, что лежат у прилавка в их магазине у дома. А даже если не купит, Василь не будет у нее просить. В магазине много ярких вещей с шуршащими упаковками, которые он даже не мечтает попробовать. – Василёк, не замёрз? Он качает отрицательно головой, знающий уже по опыту, что, когда есть возможность, лучше промолчать, чем говорить, и бабушка улыбается ему. – Уроки на завтра сделал? – Василь кивает теперь утвердительно, и она вздыхает. – Нужно учиться хорошо, Василь. Тогда ты станешь взрослым и умным. Может быть, инженером? Врачом? Кем бы ты хотел стать? Василь задумывается на мгновение, подставляясь под прикосновения шершавой ладони. За стенкой с грохотом лязгает дверца холодильника, а следом слышатся маты отца. Прижавшись ближе к спинке дивана, Василь отвечает тихо: – Не папой. Ласковое поглаживание прекращается на секунду, а затем возобновляется вновь. Бабушка ничего не отвечает, возвращаясь к крючку и толстым ниткам. Василь из своего укрытия не видит, что руки её дрожат.

***

В свои десять Василь знает главную истину жизни – есть дни хорошие, есть дни похуже, а есть ужасные дни. И то, какой именно день будет сегодня, в его жизни всегда решает отец. Вечер начинается как обычный из самой частой категории «похуже». Отец приходит домой уже выпивший с бутылками и в скверном настроении. Опять орет, бьет что-то на кухне, рассказывает о каких-то мужиках и все просит-просит подливать еще. Василь понимает, что дело идет к категории «ужасно», когда его посылают к соседке за бутылкой вонючей самогонки в третий раз. Грубая равнодушная женщина, досконально пересчитывающая каждый рубль, стабильно выдает ему очередной бутыль, и Василь едва сдерживается, чтоб не крикнуть в ответ «скажи, что кончилась! скажи, что нет больше, пока он всех не угробил!». На мгновение его даже посещает мысль выбросить бутылку или вылить, но тогда придется объяснять, куда делись деньги, и отец рассвирепеет еще больше. Напряжение растет в нем с каждой проходящей минутой, и становится уже все равно на то, что завтра рано вставать в школу. Бабушка, ставшая плохо слышать на правое ухо, специально садится левым боком ближе к выходу, и Василь устраивается рядом с ней на раскладном кресле, прижимаясь к её боку. Тут тепло и мягко, от бабушкиного халата пахнет сухофруктами и хозяйственным мылом. Запах безопасности и семьи. Он не замечает, как начинает дремать, а просыпается от звука громко ударившейся об стену двери комнаты. В покрасневших пьяных глазах отца то самое выражение невменяемости, которое будет пугать Василя еще долгие годы спустя и приходить иногда в кошмарах. Потом он будет знать, что такое алкоголизм и зависимость, механизмы их возникновения и борьбы с ними, будет знать модели поведения с такими людьми. Но сейчас ему десять, и его папа осматривает комнату бешеным взглядом, останавливаясь на сидящих в углу сыне и тёще. Мама стоит позади него, и Василь знает, что, если бы её там не было, ничего бы не изменилось – она никогда не стремилась защищать ни их, ни себя. Всё внутри падает от страха, глаза увлажняются, и он замирает, сжимая ладонью ткань бабушкиного халата. Василь знает, что будет сейчас происходить, и, быть может, сознание само отключает ему звук. Через шум в ушах не разобрать, что отец говорит. До слуха достигают только обрывки фраз. Что-то о предательстве, тяжелой жизни и виноватых. Заметив слезы в глазах сына, отец переключается и на него, начиная говорить что-то о слабаках, а затем бросает пустую бутылку в их сторону. Она разбивается совсем рядом – осколки попадают Василю на волосы – и от грохота становится только хуже. А ведь несколько дней всё было хорошо. Вчера они даже съездили на рынок и купили Василю новую осеннюю куртку и красивую тетрадку с пушистым щенком на обложке. Папа рассказывал ему о своих школьных годах и обещал помочь с математикой. Они ужинали вместе, болтали, и собирали гербарий на "Окружающий мир". Было так радостно и спокойно. И оттого ужасно сегодня вечером смотрелась папина неровная походка к подъезду. Василь ненавидит больше всего вот это - привыкнуть к хорошему, чтобы потом от плохого стало еще невыносимее и страшнее. Иногда ему думается, что уж лучше бы всегда было плохо, чем так. В дни «ужасные» память работает странно. Василь все запоминает урывками. Вот отец кричит, вот бросает бутылку, затем провал, и они с бабушкой уже в коридоре. Она открывает входную дверь и говорит ему выбегать, бросает первые попавшиеся у порога ботинки в подъезд, и Василь подбирает их, судорожно прижимая к себе. Со стороны комнаты слышатся глухие звуки и чей-то плач. Василь смотрит, как бабушка закрывает дверь прямо перед лицом отца и успевает провернуть ключ. С той стороны раздается звук удара и злой крик. Бабушка говорит тихо, но её голос все равно большим и гулким эхом отдается в темноте подъезда: – Давай, Василь, обувайся, сходим к теть Люде на чай, хорошо? Он кивает, вытирая щеки от холодеющей влаги, и быстро обувается. Бабушке достаются её старые тапочки, ему – мамин кроссовок и его собственный школьный ботинок. Ему уже не страшно и не странно, только привычно. Страшно бывает, когда рядом отец с таким взглядом. По сравнению с остальным, все кажется не таким уж плохим. Куртки захватить они не успели, было далеко тянуться до вешалки, но сейчас пока только октябрь, можно добежать и так, тут недалеко. На улице темно и дует ветер. Тётя Людя почти ровесница бабушки. Она живет одна со старым капризным котом, который не позволяет гладить себя никому, кроме хозяйки. Василь почти что завидует тете Люде, ведь ей не приходится никого терпеть в своем доме. Им наливают теплый чай с ванильными гренками, и Василь старается есть осторожно и чуть-чуть, чтобы «выглядеть прилично», как говорит бабуля, не показывая, что только здесь он и может поесть такие вкусности. Он вяло думает, что ему придется снова пропустить школу, а потом нагонять упущенное, пока две женщины тихо разговаривают рядом о какой-то комнате и каком-то Володе, который все еще живет там и никого туда не пускает. Василь рассеянно вспоминает, что, вроде бы, дедушку звали Володей, но уставший сонный мозг теряет эту мысль, и он только зевает, пытаясь высмотреть по углам красивого пушистого кота, чтобы снова попытаться погладить его. Они остаются у теть Люды до утра – она стелет заботливо им старое одеяло на полу. Василь спит крепко и без сновидений. А на утро они возвращаются обратно, потому что больше некуда, а жить у теть Люди всегда нельзя, хотя Василь спрашивал. Отец делает вид, что ничего не было. Мать со свежим синяком на скуле – тоже. Бабушка, простудившая легкие, заболевает и умирает спустя два месяца в ночь, когда идет снег. Тетя Люда приходит на её похороны, гладит Василя по плечу и говорит, что он все еще может приходить к ней на чай в любое время. У могилы тети Люды Василь будет стоять всего спустя полгода – иногда он будет замечать у памятника кота, превратившегося из ухоженного крепыша в тощего бродягу. С одиннадцати Василь научится молчать или поддакивать, когда надо. Научится терпеть запах перегара, выдыхаемый в лицо, и грубые толчки с подзатыльниками. Он поймет, что спровоцировать злость может любой малейший взгляд, поэтому станет контролировать выражение собственного лица и тон голоса. Все шесть лет – выживание, а потом новость о том, что комната, в которой жил умерший дед, на самом деле принадлежала бабуле. А теперь принадлежит ему, Василю. «Спасибо, бабуль», снова мелькает в голове частая мысль, пока он поправляет рамку с её фотографией. На черно-белом снимке молодая пухлая женщина со светлыми завитушками волос. Толстый старый крючок из дерева бережно хранится в полке с вещами. – Это твоя мама? Нико, лежащий на кровати на животе, спрашивает осторожно. Василь буквально кожей чувствует его любопытство. Все эти месяцы соседа явно интересовала фотография, но, чувствуя, что Василь не готов, он не спрашивал. Зато спросил сейчас. Отрицательный жест, выдох. – Бабушка. Василь садится рядом на скрипучий матрас, и Нико с готовностью освобождает ему место. Касается смуглыми пальцами прохладной чужой руки, беря ее в свои ладони. Сжимает, поглаживает. Приятно. Василь уже привык не напрягаться в ответ на его прикосновения и поцелуи. Он пытается учиться инициировать их первым. В синих глазах Нико ласковая улыбка, он переворачивается на бок, укладывая их соединенные ладони себе под щеку. Спрашивает тихо: – Расскажешь, какой она была?.. Посмотрев на непослушные темные кудряшки, разметавшиеся по подушке, Василь прикрывает глаза. Вспоминает мягкую шершавую руку, пахнущий сухофруктами халат и ободряющий голос. – Она была… доброй. За окном весенний дождь стучит по карнизу. Рассказ получается медленным, но они никуда не спешат.