его сердце

В гараже резко пахнет машинным маслом и металлом. Сентябрьский ветерок приближающейся осени залетает через распахнутые ворота, стелется по полу прохладной волной, и Ваня чуть ежится, лежа на спине под стареньким джипом. Скоро нужно будет прикрывать хотя бы одну створку, чтобы не так дуло. Заболеет-то он вряд ли, а вот бедро разноется почти стопроцентно и будет раздражать своей несильной, но постоянной болью. Добравшись до нужной детали, он принимается снимать её, чтобы прочистить. Покачивает слабо стопой в такт начинающейся знакомой песне, что крутят по радио уже с неделю. Надоедливый прилипчивый мотив, который напеваешь, когда стоишь в душе или готовишь завтрак, но Ваня не жалуется. Играет и ладно, лишь бы была музыка, а то работать в тишине как-то тоскливо. Сняв деталь, он аккуратно укладывает её в специальный лоток сбоку от себя, вытянув руку. Принимается медленно выкатываться из-под машины и всё-таки чихает от пыли, которая постоянно сыпалась с трубки давно не чищенного глушителя. – Будьте здоровы. Вежливо-нейтральный голос неожиданно раздается совсем рядом, будто человек стоит у задней двери, и почти выкатившийся Иван инстинктивно вздрагивает, ударяясь лбом о задний бампер. Глухой звук удара отдается в ушах звоном, и Канаров быстро поднимается на ноги, держась за пострадавшее место ладонью. Рука всё ещё в перчатке, кожа ощущает её шероховатую структуру, немного загрубевшую в одном месте от пролитой когда-то на неё жидкости для полировки. – Я не хотел напугать вас. Сильно ударились? Обладатель голоса продолжает стоять там же, и Ваня смотрит на него, чуть морщась от пульсирующего лба. Прекрасно, будет шишка. Бесшумно зашедший в гараж темноволосый мужчина слабо улыбается в ожидании ответа, забавным образом одновременно с этим выглядя не особо заинтересованным в этом ответе. Спросил чисто из вежливости. Ваня ловит на себе пристальный взгляд черных будто бы глаз и неуютно ведет одним плечом, отвечая: – Нет, все нормально. Что вы хотели? – Мой мотоцикл стал странно, ммм… тарахтеть на ходу. Я увидел вашу вывеску. – Мужчина указывает взглядом на ворота, и Ваня оглядывается, замечая стоящий у правой створки мотоцикл. Так вот, почему не было слышно. Наверняка мужчине пришлось катить своего железного коня вручную. – Посмотрите, в чем дело? Ваня кивает, отнимая ладонь ото лба, и проходит мимо мужчины к правому крылу джипа, чтобы забрать снятую деталь. Любой нормальный человек бы отошел с его траектории, чтобы не мешать, но мотоциклист будто нарочно остается на месте, продолжая наблюдать за ним. Черные глаза без какой-либо неловкости следят, как Канаров укладывает деталь на стол. Обычно такие клиенты считают, что их дело важнее всех прочих и ведут себя в гараже как будто пришли домой. Подобное для Вани редкость – всё же мастерская на окраине города не пользуется бешеной популярностью, и все клиенты Канарова больше приятели для него. Водители такси, парни из байкерского клуба и пенсионеры со старенькими Волгами, которым мастерскую советует папа. У Вани нет дорогущего оборудования и красивого гаража, чтобы к нему заезжали люди побогаче, да ему это и не нужно. Незнакомые клиенты могут заехать только в случае, подобных этому – при непредвиденной поломке. И в такие моменты неконфликтный Канаров просто спокойно и по несколько раз объясняет, почему нельзя починить поломку сиюминутно. Блестящий на солнце Харлей выглядит так, будто его только что снимали для рекламы, и Иван, привыкший к стареньким мопедам, пытается сдержать свой восторг, подходя к нему. Абсолютно черный с рисунком бегущего волчьего силуэта, выполненного в серебряном тоне. Волк на мотоцикле. Канаров едва сдерживает скептичный фырк, оборачиваясь на владельца. Тот, видимо, стремился к пафосности запредельного уровня, потому что и обувь, и одежда на нём, и шлем, висящий на руле, тоже черного цвета. Ну ладно, кто Иван такой, чтобы осуждать? Хочется, может, человеку быть похожим на Призрачного Гонщика. Даже странно, что в таком новом мотоцикле, о котором явно хорошо заботятся, могло что-то сломаться. Снимая перчатки, Ваня просит: – Заведёте? – Вас или мотоцикл? – Канаров моргает недоуменно. Раз, другой. Открывает рот и тут же закрывает его, не сумев найтись для ответа. Мужчина легко усмехается, подходя ближе, и проговаривает низко. – Можете воспринимать это как неудачную шутку. Или нет. И, не дав Ване возможности начать лепетать что-то невразумительное в ответ, перебрасывает ногу через мотоцикл и вставляет ключ в зажигание. Рёв мотора разносится по гаражу раскатистым эхом, и Канаров приседает у заднего колеса. Отчасти из-за того, чтобы лучше слышать, но и чтобы спрятать своё потеплевшее лицо. Это был флирт или ?.. В равномерном урчании двигателя через равные интервалы действительно проскальзывают странные звуки, похожие на хлопки, и он сосредотачивается на них, пытаясь понять, в чем дело. Плевать на странного мужчину с его странными фразами. В конце концов, после ремонта тот все равно исчезнет, как все остальные залётные клиенты. Поднявшись, Иван жестом просит погасить зажигание. – Боюсь, домой вам придется возвращаться на такси. Я не могу определить, в чем дело, по звуку, значит, нужно разбирать и смотреть. – Он постукивает указательным пальцем по щеке, раздумывая. – Я могу дать вам номера более крупных и… современных мастерских-… – А вы с этим не справитесь? Продолжающий сидеть на не заведенном мотоцикле мужчина спрашивает, всматриваясь в лицо, и Иван отводит взгляд. Предложение перевезти мотоцикл стандартное – редко кто из обеспеченных клиентов в восторге от его гаража, заваленного ящиками со старыми инструментами. Обычно они обращаются в мастерские крупные и дорогие, где есть комната ожидания с кофе-машиной, удобные кресла и милый вежливый администратор. Где им безопаснее оставлять свои дорогие игрушки. Вопрос сбивает Ваню с толку. Опять. – Я могу, но-… – Отлично. Сколько по времени это может занять? Слышится приближающийся шум машины. Ваня автоматически машет в ответ проезжающему мимо Петровичу, раздумывая. – Не могу сейчас сказать точно. Нужно сначала узнать, в чем дело. – Обменяемся номерами. Напишите мне, когда станет известно. Голос клиента уверенный и твердый, с тоном человека, привыкшего принимать решения по сто раз на дню. Ну конечно же у мужчины айфон. Канаров тянется за своим телефоном, почему-то стесняясь его раздолбанного стекла – ключ упал на экран, он все никак не заменит на новое. Он никогда не смотрел на чужое и не завидовал, но вся ситуация настолько выбивающая из колеи, что Ваня уже не знает, как на неё реагировать. Его палец замирает над строкой «имя контакта» и мужчина, будто увидев это, проговаривает ровно и вдруг протягивает руку вперед: – Константин. Ладонь у Константина бледная и чистая, с длинными пальцами и широким запястьем. На мгновение думается, что такими руками самое то на гитаре там играть или по клавишам, но Ваня себя тут же обрубает. Протягивает свою ладонь, все еще измазанную в черной пыли сквозь перчатки, в ответ. – Иван. Чужая рука прохладная и мягкая, сжимает крепко, уверенно. – Рад знакомству. Канаров кивает, отстраняясь, и принимается суетиться. Отворачивается ко столу, сгружая на него ящики с пола, чтобы освободить мотоциклу место рядом с джипом, и слышит, как Константин позади шевелится. Скрипит немного кожа сидения, когда он слезает с него, слышится щелчок откидываемого отсека. Наверное, забирает документы и кошелек. Когда Ваня оборачивается, Константин оказывается ближе, чем казалось по звукам, и Канаров едва не отшатывается от неожиданности. Ходить бесшумно, видимо, типичная привычка. И не иметь понятия о личном пространстве. Прочистив неловко горло, Иван предлагает: – Я могу вызвать такси. – Не нужно. – Константин протягивает было руку к чужому лицу, и Ваня тут же напрягается, нахмурившись. Заметив это, тот останавливает движение и опускает ладонь. – Просто … у вас грязь. На лбу. Он указывает место на себе, и Канаров вспоминает, что касался больного лба рукой в перчатке. Наверняка после этого лицо в темных пятнах. И он все это время ходил с ними. В мастерской без грязи никак, дело привычки, но в очередной уже раз ему становится неловко. Чертов мужик выбивает его из колеи. – А, это… кхм… спасибо, я… вытру. Константин осматривает его еще разок с пару мгновений, после чего коротко улыбается и движется к выходу. – До встречи, Иван. Не дождавшись ответа, силуэт скрывается в сторону, и Канаров выдыхает, устало опустив плечи. Что за странная хрень это была? Ваня ожидает, что его новый клиент теперь появится в гараже только в день, когда придет забирать мотоцикл. Может, напишет пару раз в чат, узнавая, что там с ремонтом, но не более того. Деловые мужчины на харлеях и с айфонами в карманах в места, подобным этому, заявляться не любят. Видимо, Константин появляется в его жизни, чтобы ломать все ожидания. Когда тот приходит в гараж через день, Канаров настороженно здоровается, пожимая протянутую руку, и пытается понять, что мужику здесь надо. Ване, в общем-то, все равно, как работать – одному или с кем-то. Он любит поболтать с захаживающими парнями и послушать переживания стариков, которым и поговорить то больше не с кем. И в компании людей, и в компании одного лишь радио Канаров работает одинаково, но есть разница между дворовыми пацанами, которые прибегают рассмотреть интересные детальки, и лощеным мужиком среднего возраста, чьи часы стоят как весь джип Петровича целиком. Ване неуютно. Но Константину плевать. Он проходит свободно в гараж, усаживается в одно из двух старых кресел, которые двадцать лет назад стояли к гостиной у родителей, и улыбается спокойной улыбкой пришедшего в дом хозяина. Просит ровно «давайте на ты? а то неловко как-то, мы же примерно ровесники» и Ване не остается ничего, кроме как согласиться. В конце концов, он как раз начал заниматься Харлеем, и владелец имеет право следить за ходом ремонта. Рассчитывать на то, что такой приход был разовой акцией, не приходится, и через пару дней Константин заявляется снова. Он начинает приходить стабильно пару раз в неделю. Иногда заявляется с ноутбуком – тонким и легким, который целиком выглядит и весит как верхняя половинка Ваниного старичка, нагревающегося так, что впору яичницу жарить. Сидит, строчит быстро клавишами, не испытывая никакой неловкости от того, что пришел работать в гараж к малознакомому человеку, и постепенно Канаров к нему привыкает. Не то, чтобы они совсем уж молчат. Приветствуют друг друга, когда Костя приходит, и изредка перебрасываются фразами, пока Ваня работает. Порой Константин спрашивает, для чего тот или иной инструмент предназначен, и Канаров рассказывает, даже показывает иногда. Медленно и неохотно визиты перестают быть неловкими, а тишина давящей. И даже странные фразы Константина на границе шутки и флирта становятся привычными. Манера общения, конечно, странная, но Ваня не против. Даже если новый знакомый имеет особые… предпочтения. В конце концов, что он, зря читал все слэшные фанфики сестры в старших классах? Правда, когда однажды Канаров, нагнувшийся над мотоциклом, совершенно случайно ловит на себе чужой взгляд (ладно, не просто на себе, а на своей…заднице), то чувствует себя какой-нибудь школьницей, на которую загляделся красавчик школы. Ещё и Константин, увидевший, что Ваня заметил, взгляда не отводит. Улыбается довольно, и Канаров тут же отворачивается с ощущением, что у него резко поднялась температура и почему-то только в области лица. Весь оставшийся день он убеждает себя, что ему показалось. – Нет, даже не думай. Иван проговаривает буднично, распаковывая новую деталь, которую и требовалось в мотоцикле заменить – шла она долго, почти три недели. Завтра он её установит, и у Константина пропадет мотивация тут появляться. А пока тот замирает с протянутой к радиоприёмнику рукой и тяжело вздыхает, оборачиваясь. – Ну Вань, давай сменим станцию. – Мне она нравится. Канаров, аккуратно снимающий верхний слой защитной пленки, даже не поднимает взгляда, привыкший к этой перепалке, продолжающейся уже с неделю. – Они крутят эту песню в седьмой раз. За час. – Я рад, что в твоей жизни не находится дела поважнее, чем считать частоту песен по радио. Иван поднимает взгляд на мгновение и чуть дразняще прищуривается, глядя в темные глаза. Костя сегодня пришел в пальто, длинном и черном, которое теперь висит в уголке, чтобы не испачкалось в грязи гаража. На его плечах сейчас старая Ванина куртка, вся в пятнах и кое-где порезанная, но зато теплая для наступивших октябрьских холодов. Нашел, в чем приходить в место, где чинятся машины. Пижон. С укладочкой. В мысли проникает нехарактерная ласка, и Ваня обрубает себя, опуская взгляд. Бухтит для вида: – На фоне играет и ладно. – Значит, тебе все равно, что играет? – Нет. Не переключай. Константин раздраженно выдыхает, но от радио отходит, снова садясь в кресло. Прячет подбородок в воротнике, становясь похожим на воробья, и Ваня фыркает. Тело по привычке действует само, привыкшее часто сидеть с Алиской, и Канаров понимает, что сделал, только когда Костя поднимает на него странный взгляд. Ваня, коснувшийся секунду назад его носа основанием ладони, пытается сохранить нейтральное выражение лица. Говорит обыденно: – Нос холодный, ты замерз. Ехал бы домой, в тепло. – Мне нормально. Продолжающий сидеть в кресле Костя смотрит снизу-вверх, и Ваня чуть отходит. Суетливо включает старенький чайник, стоящий в окружении паяльника, банки с гайками и кучки тряпок, и ищет относительно чистую кружку. – Ладно, хоть чая тебе заварю. – Я больше по кофе. – Ишь какой, – Канаров шутливо цыкает, – как в ресторане. Константин улыбается, закапываясь в ворот куртки сильнее. Выглядит он удивительно довольным, и Ваня не хочет думать, почему. – Пожадничаешь чашечку кофе? – Боюсь, мой кофе не будет похож на тот, с которым ты приезжаешь иногда. Канаров стоит спиной и не видит, как морщится на мгновение Костя. Но слышит, как неуловимо изменяется его голос, когда он отвечает: – Из твоих рук я бы выпил даже яд. Баночка с растворимым кофе едва не выпадает из рук, и Ваня торопливо сует в нее ложку, насыпая коричневой гадости в кружку. Он почти привык не реагировать на эти фразочки. Они все равно ничего не значат. Не значат же?.. Неловко почесав лоб ребром ладони, Ваня спрашивает негромко: – Тебе с сахаром или?... – Без. Спасибо. Он передает горячую кружку, держа её за ручку, и Константин, перехватывая посуду, обхватывает чужую ладонь своей, проводя по коже пальцами. Ваня не отстраняется лишь потому, что не хочет опрокинуть кипяток на кого-нибудь из них. Костя уходит только вечером, когда уже стемнело. Вешает куртку на место, надевает своё пижонское пальто и прощается в предвкушении завтрашнего дня – наконец-то мотоцикл снова будет при нём. Ваня не хочет думать о том, почему ему тоскливо при мысли о том, что вряд ли он Константина увидит больше, а это значит, что завтра будет последний день. Ну что ж, этот месяц был хорошим. Ваня просыпается пораньше, чтобы успеть установить деталь и проверить её работу, поэтому, когда Константин заявляется в гараж аж посреди дня (обычно он приходил вечером), то Харлей уже ожидает его, выкаченный ко входу в гараж. Черные блестящие бока, черный шлем. Протирая их с час назад, Ваня представлял сжатые на руле чужие ладони и безбожно ругал себя за это. Хорошо, что владелец мотоцикла никогда об этом не узнает. По случаю возвращения в седло, как любят говорить мужики-байкеры, Константин опять надел всё черное. Ещё и кожанку напялил на такой холод. Канаров сдерживает комментарии про отмороженные жопы при себе. Закинув полотенце на плечо, Ваня улыбается и делает приглашающий жест рукой. – Ну, принимай работу. Константин выглядит действительно довольным, когда проводит пальцами по боку мотоцикла. Перебрасывает привычно ногу (Ваня провожает этот жест взглядом, сглотнув) и заводит мотор, оглушительно газуя им. Некстати вспоминается его первая шутка про «завести», и Канаров приказывает своему мозгу перестать подбрасывать такие факты так не вовремя. Теперь в мерном гудении нет никаких посторонних звуков, и, послушав его немного, Костя выключает зажигание и слезает с мотоцикла. Ваня ожидает, что сейчас они попрощаются и так неожиданно ворвавшийся в его жизнь новый клиент укатит в закат, но Константин останавливается рядом и предлагает заискивающим тоном: – Прокатимся? Канаров недоуменно моргает. – Ч-чего? – Не хочешь проверить результаты своей работы? – Костя стоит совсем рядом, смотрит прямым и мягким взглядом. Чувствуя растерянность, Ваня просто тупо смотрит на него в ответ, и через пару секунд тот касается своей ладонью его предплечья. Улыбается слабо. – Ну давай, Вань. Не откажешь мне? Даже если бы Иван и хотел отказаться, то после тихо сказанной таким тоном фразы у него не было ни единого шанса. – Ну, если недалеко… – Отлично. – Константин деловито лезет в багажник мотоцикла, доставая оттуда еще один шлем, и протягивает его. – Надевай. Съездим на мою любимую дорогу. Там сейчас очень красиво, осень же. Смотря, как Костя надевает перчатки для езды и выкатывает мотоцикл с улыбкой на лице, Ваня осознает, что впервые за месяц видит его настолько довольным. Настолько… эмоциональным. И понимает, что хотел бы видеть его таким почаще. Иван закрывает гараж, надевает шлем и на пару мгновений замирает, потому что ...ну, он явно будет в роли пассажира. А это значит, что ему нужно будет сидеть сзади и держаться... Кхм. Решительно выдохнув, Канаров усаживается позади и отводит руки в попытке держаться за перекладину заднего бампера. Костя, собравшийся было уже заводиться, недоуменно оборачивается назад. – С ума сошел? Слетишь. Протянув руки назад, он находит Ванины ладони и кладет их себе на живот, соединяя вместе. Сжимает на мгновение сильнее, этим жестом говоря держаться крепче, и, наконец, заводит мотор. Урчание расходится по телу волнами, и уже успевший позабыть это ощущение Канаров выдыхает. Его грудь соприкасается с чужой спиной, руки чувствуют тепло крепкого живота даже сквозь куртку. Он и не думал, что поездка окажется такой...волнительной. Костя вывозит их на действительно красивую дорогу. По бокам золотые деревья, яркое синее небо на горизонте. Чувствуя чужое тепло и слыша мерное урчание мотора, Ваня ощущает спокойное удовлетворение. Поездка выходит не короткой, и Канарову даже немного жаль, когда они сворачивают в сторону гаража. Странно онемевшие ноги едва не подводят, когда он слазит с мотоцикла, руки неуклюже расстегивают шлем и стягивают его. Он пытается пригладить наверняка топорщащиеся теперь в разные стороны волосы ладонью, пока Костя просто поднимает защитное стекло, открывая половину своего лица. Голос его немного приглушенный. – Я не утомил тебя? Ваня качает отрицательно головой, отдавая ему второй шлем. Смотрит, как Костя забрасывает его в багажник, и неожиданно очень остро жалеет, что губы Кости сейчас скрыты. Никак не поцеловать.... Стоп. Нахрена ему целовать Костю? Мысль эта неожиданно отрезвляет, и Ваня быстро прощается. Вроде бы благодарит за поездку и позорно быстро прячется в гараже, с грохотом отворяя боковую дверь. Через минуту слышится удаляющийся звук двигателя. Канаров хочет побиться головой об стену, чтобы выбить из неё все мысли.

***

Вопреки Ваниным прогнозам Костя приходить не перестает. Канаров, только-только расслабившийся от мысли, что, быть может, его поцелуйные желания исчезнут вместе с Константином из жизни, только повержено выдыхает, когда слышит знакомый шум приближающегося мотора. Он все так же приветливо общается, улыбается и поддерживает беседы, но максимально удлиняет дистанцию между ними, наивно думая, что, если будет держаться подальше, то больше таких желаний не возникнет. По поведению Константина непонятно, распознал ли тот Ванины маневры. Если и да, то своей реакции на это он не показывает. Октябрь сменяется ноябрём, и Ваня притаскивает в гараж обогреватель, уже понимая, что скоро наступят не самые прибыльные времена для мастерской. Поменять колеса, обновить незамерзайку, починить печку – обычно зимой его работа ограничивается этим узким кругом услуг. Вот, в чем минусы маленького гаража без нормального отопления – трубы, сюда, конечно, проведены, но большая часть тепла идет на жилую пристройку, в которой порой жарит так нещадно, будто коммунальщики решили устроить филиал пятого круга ада на земле. – Привет. – Голос Кости раздается у выхода, и Ваня задумчиво кивает ему, возясь с тонким механизмом небольших Олиных часов. Он обещал попробовать починить их. Не удовлетворившись, видимо, таким ответом, Константин подходит ближе, шурша какими-то пакетами, и останавливается рядом, нависая сверху. – А я нам принес п-... Ты умеешь чинить часы? – Я пытаюсь. – Это очень тонкая работа. Ваня вздыхает, отрываясь от часов, и поворачивается в сторону звука. Едва не сталкивается носами со склонившимся низко Костей. На губах ощущается чужое дыхание, и он с усилием берет себя в руки. – Будет тонкой, если ты дашь мне еще полчаса. Костя, застывший взглядом на его губах, кивает автоматически, наверняка даже не вслушавшись в ответ, и немного замедленно разгибается. Слышится шуршание пакета, а затем звук открывшегося пива. Ладно, видимо на сегодня работа и впрямь закончена. Выключив лампу, Ваня поворачивается на стуле, потирая чуть болящие глаза. – Я не пью. – Ой, да брось. Пиво даже за алкоголь не считается. Ваня скептично приподнимает брови, на что Костя только довольно ухмыляется. Протягивает бутылку, и Канаров с тяжелым вдохом берет её. Замечает только сейчас, что Федоров (он узнал фамилию совсем недавно и не смог сдержаться от смешка из-за того, какой оказалась фамилия такого пафосного индивида) одет не совсем привычно. Обычные мягкие штаны с толстовкой. Глотнув горьковатого пива, Канаров спрашивает, вставая со стула и потягиваясь: – Ты же за рулем? Как обратно поедешь? Константин, пристально проследивший взглядом за немного задравшейся внизу чужой кофтой, легкомысленно пожимает плечами. Усаживается в свое кресло прямо под работающий обогреватель. – Да оно выветрится за это время. – Ну уж нет. Сам ты обратно не поедешь. На лице Федорова тут же расплывается довольная улыбка. Он отпивает еще глоток, устраивает бутылку на животе, проводя по горлышку пальцами. – Волнуешься за меня? – Не хочу чувствовать себя виноватым, когда ты въедешь в какой-нибудь столб. – Я хорошо вожу. – Все так говорят. Константин тяжело вздыхает. Откидывает голову назад, рассматривая серый потолок мастерской, и Ваня позволяет себе засмотреться на изгиб его шеи с выпирающим кадыком и короткой темной щетиной. Попялив вверх с минуту, Федоров неожиданно поворачивает голову вбок, ловя чужой взгляд, и Ваня тут же прячется за бутылкой, делая большой глоток. Вместо комментариев, которых можно бы было ожидать от Кости в такой ситуации, тот только спрашивает тихо: – Я могу остаться у тебя?.. Или выгонишь наглого мужика? В темных глазах слабым отголоском виднеется намек на уязвимость, и Ваня просто не может отказать. Если вспомнить все, что происходило в эти пару месяцев, то выстроится подозрительная кривая Ваниной невозможности отказать Константину. И график ползет вверх. Глотнув еще, он проговаривает: – Думаю, я смогу найти тебе место. Костина улыбка едва заметная, но теплая. – Спасибо. Они сидят еще некоторое время, редко переговариваясь о прошедшем дне, и Ваня, который и так чувствовал себя довольно сонно из-за не особо удачной ночи накануне, поднимается со своего кресла, едва допив пиво. Выбрасывает бутылку, заводит мотоцикл в гараж и принимается запирать ворота изнутри, изредка зевая. Константина, продолжающего наблюдать за ним, бодрым тоже назвать трудно. Правда, сонливость немного спадает, когда Канаров осознает, что сегодня ночевать в своей небольшой квартирке он будет не один. Хорошо хоть, что помимо небольшой старенькой кровати у него есть еще софа, сделанная из деревянных поддонов и матраса. Когда Оля с мужем просят посидеть с Алисой, Ваня уходит спать на это сооружение. Видимо, сегодня тоже придется. Положить Костю на что-то подобное будет позорно. Вообще всё его жилище, так явно не подходящее к Федорову, сейчас кажется убогим, хотя обычно Ване нравится его уют. Осматривающий комнату со стоящими на полках рамками и книгами Константин выглядит здесь чужеродным даже в одежде, которая для него необычна. Спасибо хоть, что не в костюме или кожанке своей приехал. Прочистив неловко горло, Канаров проговаривает тихо: – Я достану тебе запасную подушку, и...есть плед, если с одеялом будет жарко, он будет лежать на спинке. Вода в кувшине, если захочешь попить, и-... – Вань, – Константин оборачивается с едва заметной улыбкой, – не суетись, я разберусь, если понадобится. Иван касается ладонью своей шеи, незаметно выдыхая. Поддразнивает автоматически: – Разберется он, большой босс. Улыбка Федорова из теплой превращается в мордочку довольного кота, которого не поймали за воровством сметаны. Коснувшись кончиками пальцев кривого и страшненького зайца на тумбочке – Оля сшила в школе на трудах и подарила брату – он говорит ровно: – У тебя тут жарко так, а у меня только толстовка, я в ней сжарюсь. Одолжишь футболку? – Вот так и пускай кого-нибудь в дом. Последнюю футболку попросит. – Не дашь? – Дам-дам. Канаров отворачивается к шкафу, начиная копаться в аккуратно сложенной там одежде, и выбирает самую приличную из футболок без пятен. Отдает Косте и быстро прячется на кухне, потому что Федоров чувством стыда не обременен – тянется стянуть толстовку сразу же. Ване достаточно и тех крупиц бледной кожи подтянутого живота, которые он успел увидеть, чтобы стоять над раковиной и уговаривать свой мозг не представлять, как она бы ощущалась под пальцами. Ладно, все гораздо хуже, чем он думал. Нужно как можно быстрее уйти спать. Костя, который в его футболке утонул, потому что помимо более широких плеч Канаров любит покупать размер побольше, выглядит домашним и милым. Ваня с огромным трудом сдерживается от желания коснуться его волос, вместо этого тихо желая спокойной ночи и убегая на софу. «Я не убегаю», говорит он сам себе, почесывая от нервов выпуклые следы на бедре, «я просто действительно хочу спать».

***

Константин, который надеялся урвать хотя бы двусмысленный диалог и пару касаний в полумраке, повержено пялится в светлый потолок полночи, вдыхая чужой запах с воротника футболки. Это оказалось очень сложным. Видеть в ответ на свои фразы смущение и неловкие взгляды, не имея возможности мягко прижать к стене и коснуться. Слушать ласковые поддразнивания и шуточки, не прерывая их поцелуем. Смотреть на сильные руки, представляя их на себе. То, что Ваня не гомофоб он понял еще после первой брошенной двусмысленной фразы – другой мужик мог бы и втащить после этого, но Константин был готов пойти на такой риск ради возможности прощупать почву. Канаров понравился ему сразу же своим открытым лицом и весьма неплохим телом, но затем оказалось, что за ними скрывается что-то ещё. И от невозможности попробовать это что-то ближе, сделать своим, у Константина с каждым днем всё сильнее раздражение клубится под кожей. Ваня много работает, мурлычет мотивы глупых песен с радио и с теплотой в голосе рассказывает о своей семье. Костя, который родителей не видел с девятнадцати, жадно всматривается в чужое светлеющее лицо, пытаясь понять – так вот, значит, как бывает, когда люди любят друг друга, а не растят инвестицию. Канаров подкармливает бездомных собак, которые приходят к его гаражу каждый вечер, но не заходят внутрь, воспитанно ожидая вкусностей снаружи. Довольно виляют хвостами на ласковые слова и дают осмотреть себя на предмет травм или болезней. Константин слушает, как Ваня разговаривает с животными, и думает, что хотел бы услышать в свой адрес хотя бы малую толику нежности, которая так легко достается этим псинам. Приходить почти через день становится лучшим решением, которое он принимает, и Федоров обнаруживает, что вечерами смотрит на собственные часы, ожидая времени, когда можно будет отправиться на край города в любимое кресло с выпирающей сбоку пружиной. Работать под звуки чужого копошения тоже выходит отлично, и Константин с усилием заставляет себя не приходить каждый день. Гараж со старыми инструментами выглядит для него уютнее собственной большой, но пустой квартиры. Константин продолжает отпускать двусмысленные фразочки, проверяя, сколько ему может быть позволено, и выясняет, что лимита нет. Ваня просто продолжает делать вид, что все в порядке, изредка краснея, а выдержка Федорова продолжает давать трещины. Особенно когда на утро после неудавшегося плана урвать хоть что-то, оставшись на ночь в чужом доме, Канаров выходит на кухню растрепанный и сонный. В большой футболке с какими-то пятнами и растянутых штанах готовит завтрак, и у Константина от желания прижать его такого разморенного к кухонной стойке и облапать теплое со сна тело аж руки чешутся. Он сдерживается одним только чудом – не хочется предавать доверие и отношение человека, впервые пустившего его к себе в дом. Но все равно после того утра выдержка Федорова висит на волоске. Когда несколько дней спустя возившийся с чьим-то аккумулятором Канаров тянется за каким-то инструментом, лежащим за плечом Кости, Федоров уверенно хватает его за воротник свитера и тянет на себя, тут же целуя. Касается чужих губ нежно и осторожно, судорожно думая, что вот сейчас станет понятно – просто ли Ваня не гомофоб, или что-то большее. Иван, замерший в неловкой позе с инструментом в одной руке, не отвечает на поцелуй одну секунду, две три, и Костя уже готовится отстраниться с извинениями, но на четвертой чуть обветренные губы движутся навстречу, и Федоров облегченно придвигается. Обхватывает ладонями чужое лицо, поглаживая большими пальцами щеки, впутывается в светлые волосы и смелеет, углубляет поцелуй. Как давно ему этого хотелось. Отстранившись немного, он спрашивает тихо, смотря в синие глаза: – Ты не против?.. Ваня, явно чувствующий себя не слишком уверенно, слабо улыбается. Костя не удивится, если это его первый поцелуй с мужчиной, уж слишком растерянно тот выглядит. – Сначала сделал, потом спросил? Федоров ухмыляется довольно, пропуская жесткие волосы через пальцы. Поглаживает второй рукой по подбородку и шее, чувствуя неуверенное касание на своей талии. – Да, я люблю рисковать. – Да уж, я заметил, Джонни Блейз местного разлива. Константин хмурится. – Кто это? – Позорище. Притворно недовольно выдохнув, Федоров шутливо прикусывает чужую шею и поднимает голову, снова ловя губы в поцелуе. Ведет ладонями ниже, по плечам и бокам. Хочет было провести ниже, на пояс и бедро, но Ваня тут же напрягается, обрывая поцелуй, и отстраняет руку за запястье. Хмурится, сжав губы. – Прости, это не-... – Я понимаю. Я не буду напирать. – Константин успокаивающе касается губами мягкой щеки и возвращает руки на теплые плечи. – Ты раньше целовал мужчин? Канаров тут же отводит взгляд, очаровательно бегая им по стенам гаража. Вслух можно и не отвечать, только по одним глазам сразу видно. – Нет. Я и не знал... Не думал никогда, что... Он замолкает, напрягаясь все больше, и Константин понятливо отпускает его, отходит сам. В таких случаях нужно дать человеку время на осмысление. Сердце все равно радостно отбивает ритм - понравившийся человек ответил взаимностью. А подождать Федоров сможет. В конце концов, почти четыре месяца прождал поцелуя. – Все хорошо, Вань. Это все еще я. Ты не против, если я буду приходить? Ваня фыркает, наконец, немного отмирая. Смотрит снова прямо, и в синих глазах его появляется привычная ласка и теплота. – Да приходи уж, что с тобой делать. Константин довольно усаживается обратно в свое кресло.

***

Ване необычно. Нет, не то, чтобы он считал произошедшее какой-то катастрофой, но, черт возьми, его поцеловал мужчина и ему понравилось. Ему хочется ещё. Как человек, который никогда особо не стремился к отношениям, он раздумывает над этим довольно долго, не в силах заснуть, но утром, когда пришедший снова Костя опять медленно тянется ближе, Канаров склоняется для поцелуя сам. Касается ладонью чужих волос, жестковатых немного от лака, и улыбается, чуть отстранившись. – Ты их сам укладываешь, что ли? Федоров приподнимает брови, мол, «ты действительно хочешь поговорить об этом сейчас?», но все равно отвечает: – Тебя это настолько удивляет? – Меня удивляет, как они не превращаются в гнездо под шлемом. – Дело в опыте и долгих тренировках. – Ваня касается кончиками пальцев подстриженных короче у висков волос, и Константин довольно ластится, намекая на более активные прикосновения. – Я же должен выглядеть презентабельно на работе. – Как сученыш в пиджачке? Федоров удивленно замирает, уставившись в ответ, и Канаров уже судорожно готовится извиниться за такие слова, боясь, что перегнул, но через секунду Костя фыркает, начиная смеяться, и лезет обняться, пряча свое лицо на теплом плече. Расслабившись, Ваня обхватывает его за спину, вдыхая свежий аромат одеколона. Свою манеру общения он обычно держит в узде, потому что немногие люди воспринимают её безобидной. Канаров так говорит только с сестрой да с Валерой – единственным оставшимся со школы другом, с которым они собираются раз в пару месяцев выпить. Хотя если сравнивать с ним, то Ваня вообще божий одуванчик. – Да, Вань, я тот ещё сученыш, ты б только знал... – По тебе видно. – Да? – Константин мычит заинтересованно, коснувшись губами чужой шеи, и Ваня сглатывает, чувствуя короткие поцелуи, поднимающиеся к челюсти и щеке. В темных глазах Федорова довольное выражение, когда он вскидывает голову. – И в чем же это видно? В сторонке похрипывает немного радио, в закрытую дверь (Ваня только сейчас замечает, что Костя её прикрыл, когда зашел) стучатся порывы сильного ветра, приносящие горсти первого снега. Погода началась отвратительная, серая. Первая наледь, пронизывающий ветер и грязь, припорошенная снегом. Скорее бы уже выросли сугробы, тогда хотя бы появляется предчувствие Нового года. Погладив скрытую под плотной черной тканью спину, Ваня улыбается, глядя в темные глаза. Он наверняка сейчас выглядит как тупой влюбленный идиот, но ничего не может с собой поделать. – Да во всем видно. Ты как только тут появился, я сразу понял, что ты тот еще фрукт. Федоров фыркает. – Ты говоришь как дед. – Поработай в окружении пенсионеров с месяц и посмотрим, как ты заговоришь. – Петровичу я нравлюсь! Канаров скептично хмыкает, облокачиваясь о стол, и чувствует, как Костя прислоняется ближе, немного прижимая его к нему. Чужие ладони смещаются с плеч на бока. Так тепло. – Потому что делишься с ним пивом? Еще бы. – На что только не пойдешь ради одобрения твоих друзей. Последние слова Федоров проговаривает совсем тихо, после чего снова касается губами, и Ваня отвечает на медленный тягучий поцелуй. Вообще-то у него сегодня даже есть работа – нужно проверить брызговик двигателя у старой девятки, но отстраняться не хочется совсем. Все мысли о работе выметаются, когда Костя слабо прикусывает за нижнюю губу, углубляя поцелуй, и прижимается, притягивая к себе. Не смотря на прохладу начинающейся зимы становится жарко, но тут неожиданно оживает чужой телефон, и Федоров едва слышно матерится, отстраняясь. Вынимает телефон из заднего кармана, отходит на шаг и гаркает в динамик «что» таким тоном, какого Ваня у него ещё не слышал. Видимо, на той стороне произошло что-то действительно важное, потому что через минуту, молча выслушав всё, Константин ровно проговаривает «ждите» и сбрасывает вызов. Честно говоря, от этой картинки Ванины проблемы с растущей в помещении температурой становятся только хуже. – Прости, Вань, мне нужно уехать. Идиоты напутали что-то с документами. Канаров, пялившийся бесстыдно, отмирает. Моргает, кивает, отводя взгляд, и слабо улыбается. Отстраняется от стола, одергивая теплый свитер. – Да, конечно. Он собирается было пройти мимо, чтобы привычно начать суетиться над деталями, но Костя неожиданно протягивает руки и снова дергает его на себя. Утыкается лицом в шею, глубоко и сильно вздыхает. Проговаривает тихо: – Остаться бы с тобой сейчас... Ваня улыбается, коснувшись ладонью его плеч. – Езжай к своим идиотам, не в последний же раз видимся. Я тебя всегда жду. – Всегда ждешь... Ответный шепот настолько тихий, что Канаров не уверен, сказал ли Костя хоть что-то, но Федоров не дает время подумать над этим – обхватывает руками лицо и целует, рывком отстраняясь. – Я тебе напишу. Ваня успевает только кивнуть прежде, чем Костя выходит из гаража, прикрыв за собой дверь. Через несколько секунд раздаётся звук мотора, и рев его удаляется в сторону. Канаров выдыхает шумно. Так. Девятка. Брызговик двигателя. И никаких прокручиваний чужого строгого голоса к голове. Ему удается занять мысли работой до позднего вечера, поэтому, когда он решает уже уходить отдыхать, а от Кости сообщений всё нет, тревога осторожно поднимает голову внутри. Ваня ставит в микроволновку остатки гречки, идёт в душ, уже представляя себе в красках ужасы дороги в гололедицу, и, выйдя с влажными волосами из ванной, облегченно выдыхает, когда напротив знакомого контакта мигает непрочитанное сообщение.

От: Костя «Не спишь?»

Канаров фыркает, вешая полотенце на плечо. Двенадцатый час, конечно, время не детское, но он не настолько жаворонок, чтобы ложиться в десять.

«Нет, только пришел с гаража. Что, было так много косяков в документах?»

Отложив телефон, он идёт на кухню, и через пару секунд слышит звук оповещения, а затем еще один. Будто Костя сидел и ждал ответа. Почему-то от этого внутри теплеет. Канаров просто прихватывает с собой тарелку с ложкой и устраивается в небольшом кресле, уткнувшись в телефон.

«Не спрашивай. Я бы предпочел иметь дело с другими косяками.» «Ты завтра занят?»

Кнопка напротив контакта горит зелёным, будто поторапливая с ответом, и, зачерпнув ложкой кашу, Канаров задумывается на пару мгновений. Обычно Костя не спрашивает, занят ли он, просто приходит в гараж. Значит ли это, что-... Глупости, ну какие свидания.

«Думаю, я могу подвинуть несрочные дела, а что?»

Сообщение оказывается прочитанным сразу же. Ваня сглатывает, смотря на значок, обозначающий набор текста собеседником. Прикусывает губу, не замечая, как начал крутить в пальцах ручку от ложки. Костя пишет довольно долго, и Канаров уже ожидает полотно текста, но ответ приходит довольно лаконичный.

«Как насчет обеда у меня? Закажем любую кухню на твой вкус.»

В странном порыве, о котором он явно пожалеет потом, Ваня пишет быстро: «Это свидание?» с тупым смеющимся смайликом. В этот раз ответ приходит моментально.

«Да.»

Лицо вспыхивает, словно он не тридцатидвухлетний мужчина, а выпускница девятого класса, и Ваня блокирует телефон, чтобы успокоиться немного. Помешивает кашу в миске, уже не чувствуя аппетита, и, выдохнув, открывает диалог.

«Хорошо» «Я за тобой заеду.» «Я могу и сам приехать» «Позволь мне поухаживать за тобой.»

Блять. Вот и что ему отвечать на это? Ваня буквально слышит, как Костя мог бы сказать это вслух. С пониженным тоном и довольным блеском темных глаз. Канаров просто решает не отвечать ничего, и уходит на кухню. Сон выходит поверхностным – он то и дело просыпается, бросает взгляд на висящие на стене часы и засыпает снова. Волнение скапливается понемногу в груди. До этого они с Костей виделись только на одной территории – в гараже. Здесь все настолько привычно, что воспринимается иначе, и встретиться вне безопасной прохлады гаража будет как-то странно, хотя когда-нибудь это все равно бы случилось. Ваня перебирает шкаф в поисках чего-то, что смотрелось бы нормально, и выясняет, что все его вещи – дерьмо. Он откапывает более менее приличный свитер светлой вязки, пытается пригладить свои волосы, понимая, что после шлема они все равно вернутся в свое первоначальное состояние, и сдерживает порыв побиться головой об стену, чтобы выбить из неё все тупые мысли. Наверняка у самоуверенного Константина таких проблем нет – тот, наверное, даже спит как гребанная модель, Канаров уже насмотрелся его фоток в интернете. Федоров пишет ему около двенадцати.

«Буду через час. Может, раньше.»

Посмотрев в окно на начавшуюся первую в этом году настоящую метель, Ваня взволнованно поджимает губы.

«Не торопись, езжай осторожнее, я подожду» «Как я могу заставлять такого парня ждать?»

Канаров сдерживает дедовские комментарии про «на том свете ждать будешь уже ты». Не хватало еще накаркать чего плохого.

«Просто не гони сильно, обольститель» «Постараюсь.»

Придурок. Постарается он. Отложив телефон, Ваня решает больше ничего не писать, чтобы не отвлекать Федорова от дороги. Пытается читать книгу, но взгляд скользит по строчкам, не вникая в их смысл. По телевизору тоже ничего интересного, но он хотя бы разбавляет тишину своим бубнежом. Канаров проходится по тесной квартире, поглядывая в окно, и от скуки расставляет по местам вымытые высохшие тарелки и вилки. Проходит час. Полтора. На исходе второго часа нервы начинают играет ощутимее. Не удержавшись, Ваня всё же пишет сообщение.

«Ты в порядке?»

Приложение показывает, что абонент был в сети в момент, когда Костя отправил последнее свое сообщение. Почти два часа назад. Ваня сглатывает нервно. Так, без паники. Могло случиться что угодно и не обязательно плохое.

«Кость» «Ты же не стал бы шутить так, да?»

Предположение тупое, конечно, Федоров не выглядит как человек, который стал бы вытворять нечто подобное, но Ваня готов поверить уже во что угодно, лишь бы этот идиот оказался в порядке.

«Если тебя что-то задержало, напиши, как только освободишься, ладно?»

В конце концов, его могли остановить гаишники и докопаться до чего-нибудь. Или что-то по работе, как вчера. Ваня ходит по квартире как метроном, крутя в руках телефон, и пытается заставить себя мыслить рационально. Телевизор показывает какой-то тупой турецкий сериал, ветер за окном продолжает выть. Все утренние попытки причесаться провалены под натиском пальцев, которыми он постоянно лезет в волосы от нервов. На исходе третьего часа в беседу байкеров, в которую Канаров добавлен как «свой» механик, приходит пересланное сообщение из какого-то канала. Авария на центральной улице. Ваня приближает фотографию мотоцикла. Серебряного волка на черном фоне можно разглядеть только если ты знаешь, что он там был. Ваня рывком срывается с места.

***

В холе приемного покоя как всегда шумно и много людей. Сегодня народу больше – Ваня видел, как уставшие пожилые охранники не пропускают в здание людей с камерами и микрофонами. У стойки стоят полицейские, прибывшие, наверное, с места прошествия. Медсестра отдает им какой-то документ, и те направляются к выходу, где их тут же атакует парочка репортеров. Протиснувшись через низенькую женщину, Ваня пытается взять себя в руки и звучать четко, чтобы перекрыть равномерный гул чужих голосов: – Девушка, здравствуйте, я могу узнать о состоянии пациента? Молоденькая, но явно уставшая медсестра с тенями под глазами поднимает голову. Не отрываясь от стационарного телефона, спрашивает ровно: – Вы родственник? – Нет, но-... – Любую информацию о пациентах мы предоставляем только родственникам. – Но я близкий друг! Пожалуйста, у него нет родственников. Светлые серые глаза девушки немного смягчаются. Она вздыхает тяжело и опускает взгляд в журнал. Трубка всё еще прислонена к уху, в другой руке – открытая карточка пациента. Многозадачность таких людей порой поражает. – Фамилия? – Федоров. – Боже правый, сколько вас таких еще там есть? Ваня моргает от неожиданности. Вся теплота, успевшая появиться в чужих глазах мигом испаряется, и Канаров в недоумении хмурится. Пытается понять, что он сделал не так, и давящее внутри беспокойство, а снаружи – нарастающий шум, не дают нормально думать. – Чт-... – У вас совести нет совсем? Вы же мешаете работать! Володя! Иди выведи еще одного обратно! Щупловатый Володя в форме охранника, которого раньше Ваня не заметил за другими людьми, отлепляется от стены, и Канаров догадывается, в чем дело. – Я не журналист! Я правда его знаю, мы др-... – Друзья, да, вы уже третий такой его друг. Володя! По правде говоря, для Вани отпихнуть такого Володю все равно что поднять с земли щенка, но он понимает, что сделать сейчас это почти что гарантированно вылететь. Да и не хочется ему устраивать сцену драки. Он просто хочет узнать, что с Костей. Канаров судорожно пытается придумать, как остаться здесь, когда неожиданно позади раздается знакомый голос: – Не надо, Володь. Я его знаю. – Ваня оборачивается и видит Валеру, стоящего неподалеку. Взлохмаченный и помятый после смены, переодевшийся уже в обычную одежду, друг хмурится, разглядывая его. Открывает опять дверь, из которой только вышел, и жестом зовет за собой. – Сюда иди. Гомон приемки заглушается закрывшейся дверью, и Ваня облегченно выдыхает. Чувствует, как тугой ком из тревоги и страха продолжает скручиваться внутри, но теперь его хотя бы не собираются выбросить из больницы. Осталось как-то узнать о состоянии Федорова. Ему будет достаточно просто знать, что Костя в порядке, Ваня не стремится врываться в палату. В конце концов, может, кто-то из родственников уже пришел – в приемной он просто соврал, надеясь, что никто не станет проверять. Валера, внимательно рассматривающий его с полминуты, спрашивает коротко: – Ты че тут делаешь? Случилось чего? С кем? – Я-... – Воздух застревает в глотке, и Ваня выдыхает, понимая, что ему нужно взять себя в руки. – Мой друг, он... Попал в аварию. – Богач этот, что ли? – Канаров проводит ладонями по лицу, скованно кивая, и Валера присвистывает. – Погоди, так это тот странный мудила? Который к тебе ходил постоянно? – Да, он-... Валер, пожалуйста, я тебе все расскажу потом, мне просто нужно знать, что... Он?.. Друг задумчиво пожимает плечами. Привыкший к постоянным травмам больницы, он уже не реагирует на них так остро, да и кто ему Федоров? Просто какой-то мужик. – Жить будет. В конце дежурства моего привезли. Я помог Илье с открытым переломом и ушибом селезенки, с остальным он там до сих пор возится. От облегчения ноги едва не подводят, и Ваня облокачивается о стену, стукаясь об неё затылком. Жить будет. Хорошо. Это самое главное. С остальным разобраться можно. Валера, опасливо наблюдающий за ним, подходит ближе. Деловито за запястье берет, зажимая у основания пальцем, и Канаров позволяет ему, чувствуя эти прикосновения. Голос друга привычно обрывистый, когда он спрашивает: – Ты че? Плохо тебе? – Нормально. – Хуяльно. Ваня, блять, ты бледный как пиздец, мне за нашатырем послать? – Не надо. Я в норме. – Знаю я твою норму... – Валера бухтит, отпуская его руку, и поворачивается в сторону коридора. – Пошли хоть, попрошу, чтобы тебя пустили потом. Страдалец на мою голову. Слабо улыбнувшись на знакомое брюзжание, Канаров отлепляется от стены и следует за худощавой фигурой. Они проходят мимо каких-то дверей, лестниц, по лабиринтам больницы, в которых Ваня бы заплутал, но привыкший Валера только уверенно идет в нужные повороты. Говорит сесть у дверей операционной и заходит внутрь. Ваня не слышит, о чем там идет разговор, но, когда друг выходит, тут же подрывается с места. – Хуль подскакиваешь так, солнышко, блять, лучистое, – Ваня, не удержавшись, фыркает от этого прозвища, которым Валера его изредка зовет класса с девятого, обязательно вставляя посередине какой-нибудь мат, и садится обратно. – операция еще часа два точно продлится. Потом должны перевести в палату. Я попросил, чтобы тебя пустили. И Рите скажу, чтобы тебя вписала как брата его. Чтобы приходить мог. – Спасибо, Валер. Большое. Это... Очень важно для меня. Валера прищуривается коротко, осматривая его в ответ, и вздыхает тяжело. После смены он наверняка уставший и сонный, а все равно полез договариваться. – Да уж по ебалу твоему серому видно, что важно. Ладно, пошел я. Звони, если что. Не тактильный обычно друг похлопывает неловко ладонью по плечу, выражая поддержку, и Ваня улыбается ему, едва сдерживаясь от еще одной благодарности – Валера терпеть не может частые «спасибо». Говорит, что не глухой и в первый раз прекрасно слышит. Удаляющиеся шаги затихают, и в коридоре Канаров остается один. Сжимает ладони в замок, прикрывая глаза, и впервые за все время замечает, что обул разные кроссовки – зеленый и черный. Прекрасно. Но в тот момент он вообще не думал об этом. Костя, ты гребанный придурок. От немного отпустившего напряжения начинает жутко болеть голова, но обезболивающих он сейчас явно нигде не найдет, поэтому Ваня просто опускает голову на ладони, уперевшись локтями в колени, и глубоко ровно дышит. Выпуклые шрамы на бедре, как и всегда после сильных переживаний, тоже начинают ныть. Все тело будто понемногу отходит от заморозки. Честно говоря, Канаров плохо помнит, как доехал из гаража до больницы. Только смутные картинки дороги. Молодой врач выходит из операционной через два с половиной часа. Сообщает, что повреждения множественные, но, к счастью не фатальные – лечение и реабилитация должны помочь вернуться к нормальной жизни, но быстрым это восстановление не будет. Справедливости ради, Костя не виноват – его подрезала какая-то машина, и мотоцикл заскользил по свежей наледи, врезавшись в ограждение тротуара. Как результат: открытый перелом предплечья, закрытый – голени, ушибы внутренних органов и многочисленные порезы шеи и лица из-за треснувшего защитного стекла шлема, в который влетела какая-то металлическая деталь. Не будь шлема вообще, она могла бы пробить череп, и... Канаров обрывает себя. Нет, что за глупости, каким бы придурком Костя ни был, шлем он носит всегда. Ваня благодарит врача и еще какое-то время ждет, пока Федорова разместят в палате – обычной, пока он не очнулся и не захотел переехать в другую больницу или ещё куда. Врач не скрывает своего черного юмора, направленного на богачей, но Канарову сейчас не до того, чтобы оскорбляться по этому поводу. Спустя шесть часов после последнего Костиного сообщения Ваня видит его. Федоров бледный и неподвижный. Половина тела забинтована, в складках одеяла выпукло виден гипс, вся рука от кончиков пальцев до середины плеча тоже в него закована. Пластыри на шее, щеках и лбу. След от капельницы на сгибе свободной руки. Ваня придвигает стул ближе к койке и садится рядом, рассматривая. В первые полчаса он опасается даже касаться, но затем не выдерживает и протягивает ладонь, чтобы самыми кончиками пальцев дотронуться до прохладной кожи. Вместе с этим прикосновением из него уходит напряжение и будто бы даже унимается ярко горящая в голове боль. Ваня поглаживает рассеянно чужую ладонь пальцами, проходясь по косточке запястья, костяшкам, подушечкам, вспоминая, как Костя работал за своим ноутбуком, ловко и быстро написывая на нем что-то. Как перехватывал этими руками горячую кружку с кофе, как поглаживал чужие щеки перед поцелуем. А теперь лежит здесь поломанный. За прошедшее время большинство каналов и пабликов, освещающих подобные прошествия, уже сообщили, кто попал в аварию и когда, но в минувшие пару часов так никто и не пришел. Позвонила только на чудом уцелевший Костин телефон, лежащий на тумбочке рядом, какая-то женщина, подписанная Елизаветой, и Канаров не успел ответить, так как звонок быстро оборвался. Может, потом она позвонила в регистратуру, чтобы узнать все от врача? Кто знает, но в в следующие пару часов до самой темноты в палату больше никто не пришел. Никто, кроме Вани, и от осознания, что не будь здесь его, то не было бы вообще никого, у Канарова на глазах слезы наворачиваются. Он зло вытирает их ребром ладони и резко поднимает взгляд, когда в ответ на очередное поглаживание пальцы Кости шевелятся в ответ. Темные глаза мутные и дезориентированные от наркоза. Ваня заглядывает в них и пытается ободряюще улыбнуться. Взгляд Кости находит его, он слабо хмурится. – Внь... Ты... чтт-?.. Невнятные слова с проглатываемыми гласными не разобрать, и Канаров проговаривает: – Ты попал в аварию, Костя. Сейчас все хорошо. Костя вздыхает тяжело. Моргает вяло, наверное, пытаясь вспомнить и восстановить цепочку событий в своей голове, опутанной еще туманом отходящего наркоза. Ваня не торопит. Просто сжимает его здоровую ладонь в своих руках и приподнимает её, прижимая к губам. Касается чуть шершавых костяшек. Федоров расстроено изламывает брови. – Нше...свидние жлко... Ваня пораженно качает головой с грустной улыбкой. Костя жалеет не себя, а упущенное свидание. Фантастический идиот. – У нас еще будет куча свиданий. Сейчас не это главное. Федоров снова вздыхает, рассматривая его в ответ и чуть улыбается, когда темный взгляд переходит на светлые волосы – за это время они стали похожи на гнездо. – Вижу, ты дже причсался. От этой фразы, сказанной типичным Костиным тоном и в его любимой манере, почему-то становится хуже. Ваня чувствует, как начинает печь глаза, и сглатывает вставший комок в горле. Федоров, удивительно внимательный для того, кто отходит после операции, замечает чужие покрасневшие глаза и шевелит рукой, которую Канаров все еще держит, чтобы коснуться пальцами щеки. – Не плачь, Внь... – Не буду. – Прсти. – Все хорошо. Канаров снова касается губами чужой ладони, и Костя слабо сжимает её в ответ, закрывая глаза. Опять проваливается в сон, и Ваня наблюдает за ним еще несколько минут, после чего смотрит в сторону окна. За стеклом – поздний вечер и продолжающаяся метель. Вот и сугробы. Нужно съездить домой переодеться и поесть, предупредить парней, что он не будет работать некоторое время – все равно сейчас дел немного. Позвонить семье. Ваня уезжает из больницы под ночь и возвращается ранним утром. За стойкой уже новая медсестра, и он настороженно говорит, к кому идет, ожидая вопросов, но та просто смотрит в журнал и пропускает его. Спасибо Валере, его персональному волшебнику. Канаров пытается ничего не чувствовать, когда видит мельком напротив Федоровской фамилии только одно вчерашнее посещение – его собственное. Ладно, он же здесь. Нужно будет аккуратно расспросить. Может, семьи действительно нет?.. Костя все еще спит на обезболивающих, и Канаров не трогает его, чтобы не разбудить прикосновениями. Рассматривает безликие серые стены и такое же невзрачное одеяло с каким-то желтоватым пятном на краю. Наверное, уже не отстирывается. Федоров наверняка будет недовольно кривиться, когда увидит. Ваня устраивается на жестком стуле, ставя рядом объемный рюкзак. Достает из него книгу, воду и небольшого вязаного волка – Алиска принесла его, когда Канаров сильно болел воспалением легких пару лет назад. Утром, когда он рассказал, куда направляется, собирающаяся в школу племянница безапелляционно заявила, что волка обязательно надо взять – он поможет выздороветь. Глупости, конечно, Костя не похож на сентиментального человека, но Ваня все равно взял игрушку. Если это поможет Федорову улыбнуться хотя бы разок, то не зря. Волк усаживается на тумбочку, Ваня принимается за книгу. Ему почему-то хочется, чтобы Костя не был один, когда проснется более осознанным без отходняка от наркоза. Он понимает, что выбор книги был не особо удачным – описание человека, попавшего в аварию, всколыхнуло вчерашние воспоминания – но выбора особо нет, и Ваня вяло читает о возрастающем безумии Энни Уилкс. Читается жутенько, но уставший мозг воспринимает текст не так ярко, как мог бы, и Канаров зевает, потирая один глаз. – Выглядишь уставшим. Тихий голос раздается неожиданно, и Ваня поднимает взгляд, чтобы увидеть открытые темные глаза. Костя все еще очень бледный, но хотя бы выглядит больше похожим на себя, чем вчера. Канаров заламывает уголок страницы и откладывает книгу, чтобы придвинуться к кровати и коснуться чужой ладони. Улыбается, когда чувствует ответное прикосновение. – Привет. Как чувствуешь себя? Федоров недовольно мычит, будто раздумывая над ответом. – Примерно как дерьмо. – Только сейчас почувствовав, наверное, что-то стягивающее и чешущееся на лице, Костя тянется ко лбу ладонью. Касается пальцами пластырей на щеках и шее, нахмурившись, и Ваня настороженно следит за ним. – Походу и выгляжу теперь как дерьмо. В груди колет что-то остро и резко (воспоминания собственной боли, отторжении, ненависти), и Ваня порывисто тянет чужую руку обратно к себе, целует тыльную сторону, пальцы. – Неправда. – Костя выглядит удивленным таким порывом, и Канаров пытается сгладить свою реакцию. – Выглядит... Мужественно. – Не знал, что ты приверженец токсичной маскулинности. – Не душни. Федоров улыбается слабо, цепляет пальцами ворот чужого свитера, тянет на себя, пытаясь приподняться. – Вань... Он не договаривает, но Канаров понимает и так. Встает со стула, чтобы склониться над Костей и мягко коснуться губами сухих губ. Целует затем в лицо, те места на нем, что не скрыты пластырями, и Федоров подставляется под прикосновения, прикрыв глаза. Спрашивает тихо: – Ваня, почему ты здесь? Канаров замирает. Отстраняется, пытаясь заглянуть в глаза, но Костя продолжает держать их закрытыми. Недоумение расцветает в груди холодным бутоном. Костя не хочет, чтобы он приходил? Выдохнув тихо, Ваня отвечает неуверенно: – Я... Если ты не хочешь, я могу уйт-... – Нет. Я не это имел ввиду. – Федоров открывает глаза, поворачивает голову на подушке, чтобы видеть лучше. – Просто я-... Это что, волк? Вспомнив об игрушке, Канаров начинает чувствовать себя еще глупее. Неловкое тепло заливает лицо, пока он отводит взгляд, не зная, куда себя деть. – Да, это... Моя племянница верит, что он помогает быстрее выздоравливать. Тупо, я знаю, сейчас уберу его. – Ваня. Посмотри на меня. – С трудом подняв взгляд, Канаров натыкается на теплоту в черных глазах. – Я не так сказал, прости. Просто... Ты был вчера, и я не ожидал, что ты придешь и сегодня. Что ты вообще придешь, что тебе-... Он замолкает, плотно сжав побледневшие губы, но Ваня прекрасно понимает, чего он не сказал. Человек, к которому за полтора дня после серьезной аварии не пришел никто, никого и не ждёт. Выдохнув, Ваня расслабляется, поняв, в чем дело. Пытается разрядить обстановку, проговаривая шутливо: – Ты прокатил меня со свиданием. Как я мог не прийти? – Пришел устроить мне разнос? – Конечно. У меня к вам имеются претензии, Константин Александрович. Федоров улыбается, тоже понемногу расслабляясь. Разглаживается морщинка меж бровей, к лицу начинает приливать кровь, делая его уже не таким бледным. Он тянется почесать кожу у края пластыря на лбу, морщится на неподвижные, закованные в гипс конечности. Спрашивает, указав кивком на отложенную книгу: – Что читаешь? – «Мизери». – Мммм... Я люблю, когда мне читают. – Какой тонкий намек. Костя фыркает, устраиваясь на подушке удобнее, и Ваня открывает книгу, начиная сначала. Все равно он успел прочитать мало.

***

Болееть Костя не умеет. Переводится в платную палату через пару дней и тут же требует привезти ноутбук, потому что лежать без дела ему скучно. Федоров настаивает, чтобы Ваня уезжал работать в своем обычном режиме с вечерними визитами в больницу, и Канаров соглашается, получая сообщения с короткими ремарками о тупости некоторых людей потом целый день. Каждое утро Костя шлет ему пожелания доброго утра от него и волка, забрать которого Федоров не дал, аргументируя это тем, что «я еще не выздоровел». На поправку, впрочем, он идет быстро. Уже две недели спустя внутренние повреждения приходят в достаточную для выписки норму, и Ваня приезжает в больницу днем, чтобы помочь Косте добраться до дома. Медбрат выдает ему коляску в процедурной и, едва вкатив её в палату Канаров слышит твердое: – Я в это не сяду. Спокойно припарковавшись у кровати, Ваня выпрямляется и смотрит на полулежащего на постели Федорова. За две недели пластыри сняли, и теперь виднеются на лице и шее свежие красноватые рубцы. – Мне интересно послушать, какую альтернативу ты предложишь. – Костыли. Я дойду до машины сам. Канаров вздыхает тяжело. Видимо разницу между «доковылять с поддержкой до туалета три метра» и «пройти три этажа до парковки» Костя упрямо отказывается воспринимать. Со сломанным предплечьем ни о каких костылях речи быть не может – нагружать так руку нельзя. Хмыкнув, Ваня прохаживается по палате до окна, смотрит на переодетого уже с его помощью в теплую кофту Костю, и проговаривает ровно: – Что ж, ты можешь попробовать. Правда, тогда мне не придется брать тебя на руки и держать на своих коленях весь путь по соображениям безопасности. Может, это к лучшему. Константин прищуривается, постукивая указательным пальцем свободной руки по гипсу. – Какая неумелая манипуляция. – Просто констатирую факт. – Ваня фыркает, понимая, что это тупо, но все равно проговаривает затем. – Константирую... Федоров цыкает, закатывая глаза. Размышляет с несколько мгновений, после чего решает: – Ладно. Может, сегодня стоит обойтись этим адским сооружением. – Ты повелся на неумелую манипуляцию. Костя делает вид, что речь идет не о нем. Они приезжают в квартиру Федорова и Ваню поражает то, насколько пустой и безликой она выглядит. Просторные комнаты, широкие коридоры, серые стены и темные диваны. Ни одной фотографии, ни одной несуразной, но милой вещицы, с которой могли бы быть связаны теплые воспоминания. Костина кровать большая и мягкая, с толстым упругим матрасом и аж тремя подушками. Ваня хочет было пошутить про тройничок, но быстро прикусывает язык, уходя на кухню, чтобы что-нибудь по быстрому приготовить на перекус. Он не собирается оставаться на ночь, но, когда Костя осторожно спрашивает об этом, не уходит. Ваня помогает Федорову устроиться на своей королевской перине и собирается было лечь на диване в большой гостиной, но Костя ловит его мягко за запястье. Смотрит темными глазами, ставшими будто еще глубже от мягкого света ночника, и спрашивает тихо: – Ляжешь со мной? Ваня неуверенно замирает. Он не против, даже хотел бы полежать рядом, как бы странно-смущающе это ни было, но Костя все еще болен и все еще в гипсе. – Ты... Я могу во сне случайно задеть гипс. Тебе нужно больше пространства. – Мне нужно больше тебя. – Видимо поняв, насколько двусмысленно это прозвучало, Константин проговаривает следом чуть пониженным тоном. – Пожалуйста, Вань. Кровать большая. – Большая это мягко сказано. – Отвечает Канаров, уже зная, что согласится. Судя по довольному блеску в черных глазах, Костя тоже. – Королевский размах, я бы сказал. Как ты себе тут балдахин не отгрохал? – Зачем мне этот бессмысленный пылесборник? Ваня фыркает, тянется провести ладонью по чужим мягким волосам и коротко целует в потянувшиеся навстречу губы. Лежать с кем-то рядом после стольких лет одинокой кровати необычно. Канаров укладывается с другой стороны. Кровать действительно достаточно большая, чтобы они даже не чувствовали друг друга, но Ваня все равно придвигается ближе к середине, не удержавшись. Тянется было в темноте в сторону Кости, и на полпути натыкается на чужую руку, тянущуюся навстречу. Тихие выдохи, похожие не смешки, пролетают в тишине комнаты. – Вань? – Ммм? Чужие пальцы в его руке теплые и сильные, и он сонно гладит их, переплетая со своими. – А кем ты хотел стать в детстве? От неожиданности вопроса Канаров не сразу находится с ответом. Раздумывает немного, после чего отвечает все же: – Вроде, ветеринаром. А ты? – Хотел быть как отец. К сожалению, почти вышло. – Ваня расстроено выдыхает в ответ, и Костя добавляет тут же. – А тебе бы пошло лечить животных. Они тебя любят. – Наверное... А чего это ты спросил? Тихий выдох, осторожная возня в попытке устроиться удобнее. Федоров укладывается на бок, положив здоровую руку на чужое плечо. – Просто. Хотел узнать что-то о тебе. Ваня в ответ на ощупь находит его бок, осторожно укладывая на него свою ладонь. Спать с кем-то оказывается непривычным, но приятным. И да, Костя даже спит как гребанная фотомодель – Канаров убеждается в этом с утра, когда просыпается первым. Хотя, может это его обманутый влюбленностью мозг так переворачивает картинку.

***

Два месяца спустя

Константин выходит из больницы в приподнятом расположении духа. Разминает пальцы, с удовольствием разгибая руку в локте – сегодня сняли последнюю укрепляющую повязку. Нога, хоть и приходится еще ходить с тростью, пришла в порядок чуть раньше, а вот последствия открытого перелома пришлось устранять гораздо дольше частыми массажами, мазями и физиотерапией. В принципе, Федоров спокойно относится к самим процедурам, понимая, зачем они нужны, все это время его волновало совершенно другое. И снятия последней повязки со своего тела он тоже ждал по совершенно иной причине. Ваня, чтоб его ангелы побрали, наотрез отказался заниматься сексом, пока Костя не восстановится если не полностью, то хотя бы процентов на восемьдесят. Больший стимул глотать горькие таблетки и каждый день ездить в реабилитационный центр для Федорова вообразить будет трудно. Канаров стал часто оставаться на ночь с того дня, как Костя вернулся домой. Целовать его, чувствовать лежащее рядом теплое тело, ощущать прикосновения без возможности получить что-то большее – Федоров сам удивлен, как не сошел с ума. Пару раз, распалившись от глубоких поцелуев, приправленных ласковыми прикосновениями, он, конечно, возбуждался, и Ваня до очаровательного несмело помогал ему с этим, но себя при этом трогать не давал, и Костю это бесило до искр перед глазами, хоть он и пытался это скрывать. Что ж, если Канаров откажется теперь, то будет понятно совершенно точно – дело было не в травмах. Честно говоря, крысиные мысли в голове Константина давно нашептывают, что, быть может, Ваня все еще с ним из жалости. Прибежал в больницу, не смог оставить очевидно одинокого Федорова и ждет удобного момента, чтобы уйти. Если так... Лучше действительно все выяснить. Жалости в свой адрес он не потерпит. Такси уже ждет у выхода с территории больницы. Константин усаживается на заднее кресло и называет знакомый адрес. В окне проплывают чуть подтаявшие сугробы, влажно блестящие на ярком солнце, и Федоров невольно вспоминает Новый год, который он провел в небольшой квартире Ваниных родителей. Он ожидал тогда неловкости или жалости, но получил в ответ то же тепло и радушие, какое всегда получал от самого Вани. Хорошая была ночь. Знакомые домики появляются из-за угла, машина подъезжает к нужному номеру, и Костя выходит, тихо хлопнув дверью. Снег под колесами скрипит, когда такси начинает разворачиваться. Федоров достает из кармана ключ, открывая дверь, и тут же слышит какую-то ненавязчивую песню, играющую в глубине квартиры. Мелодии вторит тихое мычание в такт, и Костя улыбается слабо, разуваясь и снимая пальто. Трость остается у тумбочки в прихожей, когда он проходит в сторону кухни. Ваня мирно вытирает посуду, стоя спиной к нему, и спрашивает негромко: – Ну что, как прошло? Константин облокачивается о косяк двери, рассматривая очерченные под тканью лопатки и светлую макушку. Невыносимо хочется подойти, обхватить сзади, сцепив руки на чужом животе, провести ими ниже, вслушиваясь в тяжелеющее дыхание. Желание такое сильное, что Федоров не сдерживается, отлепляясь от косяка и начиная подходить ближе. Отвечает тихо: – Теперь у меня свободны обе руки. Хочешь, покажу? Придвинуться вплотную, грудью к спине. Коснуться ладонями боков, груди, перейти на живот, уткнувшись носом в золото волос. Они пахнут чем-то свежим, приятным, и Костя останавливает свои руки на чужом поясе. Сглатывает, проводя носом по шее, и спрашивает хрипловато, потому что для продолжения он должен услышать нормальный ответ: – Ты хочешь?.. Ваня накрывает его ладони своими. Молчит несколько мгновений, во время которых Федоров уже успевает надумать себе кучу сценариев один хуже другого, а затем разворачивается и тут же целует. Глубоко и жарко, сильно прижимая к себе. Отстраняется, прислонившись своим лбом к чужому. – Ну покажи, что могут твои руки. Константин ухмыляется предвкушающе, скользя ладонями на одетую в мягкие домашние штаны задницу. – Ммм... Не только руки. – Меньше слов, Кость, а то я решу, что попиздеть ты любитель больше, чем действовать. Выдохнув резко, Федоров тут же занимает этот рот своим, более активно просовывая ладони под кромку белья, и сжимает теплую кожу, сталкивая их бедрами. В паху с готовностью начинает наливаться жар, и Константин отрывается от влажных губ, тянет в сторону кровати, потому что если они не дойдут до неё сейчас, то потом и подавно. Ваня податливо укладывается на спину, наблюдая за ним и, когда Костя хочет отстраниться, чтобы взять все нужное, останавливает за запястье. – У меня все есть. Щеки его подозрительно теплеют, и Федоров устраивается довольно верхом, рассматривая это зрелище. Улыбка медленно появляется на лице, пока до него доходит. – Ты... Подготовился? – Канаров ёрзает по постели, и Костя склоняется над ним, чтобы легонько прижать чужие запястья к постели, коснуться губами щеки. – Ммм? Вань, ну ответь мне. – Ну... Не ты один этого ждал. Этой фразы достаточно, чтобы убить вообще все сомнения и мысли, которые были у Константина до этого. Довольно промычав, Федоров опускается к чужой шее, несильно покусывая её, проводя следом языком, и чуть смещается, чтобы упереться одним коленом в чужой твердеющий пах. Со сбившимся дыханием Ваня снова шевелится, чтобы усилить контакт, и Костя отрывается от него, чтобы стянуть с себя кофту. Тянет следом с Канарова футболку, тут же проводя по теплой коже ладонями, и сглатывает от картинки лежащего под ним Вани. Как долго он хотел это увидеть. Широкие плечи, мощная грудь, едва заметная дорожка светлых волос, уходящая от низа живота к паху, и Константин очерчивает её пальцами, ныряя под кромку штанов. Проводит по напряженному члену, вслушиваясь в ускорившееся дыхание, и тянется было стянуть мешающие тряпки, но тут руки Вани останавливают его. Канаров выглядит чуть напрягшимся, и Костя спрашивает осторожно: – В чем дело? – Я... Просто хочу предупредить тебя, что-... – Ваня замолкает, отводя взгляд, и Костя настороженно хмурится, не понимая, что не так. – Что это может выглядеть неприятно, и я... Просто... – Ваня. Что. – Там...шрамы. Много. Федоров выдыхает облегченно. Он уже приготовился к чему-то действительно ужасному. Склонившись над Ваней, Костя касается успокаивающе губами его лица. – Мне плевать. – Но они-... Вместо выслушивания глупых предположений и слов, говорить которые Канаров просто обожает, Константин затыкает его поцелуем, стягивая медленно чужие штаны. Не рывком, не быстро, давая возможность остановить или привыкнуть, и напрягшийся до состояния бревна Ваня с каждым оголившимся сантиметром кожи расслабляется. Нога действительно выглядит неважно – от ожогов, разрывов и рубцов на ней почти нетронутого места нет, но Косте плевать. Это такая часть Канарова, как и тупые шуточки с небесными глазами, а значит, он будет любить её ровно так же. Федоров проводит по коже ладонями, а затем возвращается к более интересующей его части тела. Ваня коротко выдыхает, когда он обхватывает член, сразу же проводя по нему уверенно-медленными движениями, и тянется следом, когда Костя убирает руку. – Где?.. – Смазка с презервативами обнаруживается совсем рядом, и Костя снова лениво проводит по чужому вставшему члену дразнящими движениями, светски интересуясь. – Ты хочешь как? – К-костя... – Мм? – Ты издеваешься? – Нет, душа моя, я хочу знать, в какой позиции ты хочешь заняться со мной любовью. Канаров от неожиданности такой формулировки забывает вдохнуть, смотря на него своими голубыми глазами, и Костя невинно улыбается. Поглаживает его лицо кончиками пальцев и вскидывает брови в ожидании ответа, хотя у самого в еще не снятых штанах уже ноет прилично. Наконец, сглотнув, Ваня отвечает тихо: – Ты меня... Константин, в глубине души надеявшийся на такой ответ, но и с готовностью бы принявший другой, кивает, опять утягивая в поцелуй. Затем снимает быстро свои штаны и раздвигает медленно Ванины ноги, касаясь губами правого колена. В первый раз лучше, конечно, брать со спины, но ему слишком хочется видеть каждую реакцию. Смазав пальцы, он осторожно работает с одним, а затем и с двумя, наблюдая, чтобы знать, как двигаться в будущем, и довольно ухмыляется, когда расслабившийся уже Канаров на очередном движении напрягается с резким выдохом и вздрагивает. Федорова повторяет движение резче, сильнее, и Ваня реагирует снова, сжав в ладонях скомканное сбоку одеяло. Такие моменты Константин всегда любил больше всего – когда ты находишь нужный угол. Когда он медленно входит в первый раз, давая время привыкнуть, и целует чужое прохладное плечо, Ваня вцепляется в его спину руками. Шепчет «двигайся» одними губами, и Константин ловит его быстрые выдохи под своими ускоряющимися толчками. Ваня стонет только раз – когда кончает от пары сильных движений чужой руки на своем члене, и после этого тихого звука Федоров и сам держится недолго. Вздрагивает крупно, нависнув над Канаровым, и выходит, падая на бок рядом. Ваня тут же обхватывает его за бок, закидывая ногу сверху, и Костя смеется тихо, целуя его в челюсть. – Ну как? Я лучше пизжу или действую? Канаров приоткрывает глаза, довольно прищурившись, и притворно задумчиво хмыкает. – Пока не разобрал. Костя зарывается ладонью в его светлые волосы. – Я дам тебе больше входных данных для твоего анализа.