его сердце

Черные стены домов гротескно возвышаются немыми декорациями ночи. Здесь, вдали от центральных дорог и дорогих бутиков, улицы темнее. Чернилами заливается во все углы ядовитая отрава зловоний. Из каждого темного пятна, не освещенного даже редкими лучами желтушных фонарей, исходит вибрациями опасность. Никогда не знаешь, кого встретишь в таких углах – крысу или подростка, от ломки бросающегося на всех подряд в поиске денег на очередную поездку в мир блаженства. Вонь от мусора, пьяный смех местных и настораживающе тихие переулки. Он всегда знал о существовании этих районов и бывал в них раньше, но никогда не задерживался дольше необходимого. Отрезвляюще было впервые смотреть на подобное – из вычищенного до блеска дома с прислугой в эти трущобы. Так вот, где подонок решил попытаться спрятаться? Жестокая улыбка, что появляется на губах, больше походит на оскал. Предвкушение бурлит внутри, подогревая холодную обычно кровь хоть немного. Он уже давно не чувствует многих вещей, но вот это ощущение скорого отмщения… Будоражит. Он находит ублюдка в одной из десятков небольших квартир старого дома. Плесень на потолке, просевший диван и бутылка дорогого виски на столе. Подобие бывшей роскоши, которой не стало. Ему лестно признавать, что чужая империя рухнула за какие-то пару месяцев с его помощью. Тяжелее было найти эту крысу лично, чтобы завершить начатое месяцы назад. Он лениво отпивает виски прямо из горла, пока человек валяется прямо перед ним на полу, пытаясь зажать руками кровь, что хлещет из разбитого носа. От вида этой крови собственная бурлит внутри в удовлетворении. О, это только начало. Виски обжигает глотку и горчит. Он морщится. Проговаривает равнодушно: – У тебя плохой вкус. На мгновение думает вылить оставшиеся на подонка и чиркнуть зажигалкой, но потом идею отметает. Нет, слишком быстро. – Мы можем договориться. – Гнусаво и испуганно выпаливает ничтожество с пола, и это почти что смешно. – Чего ты хочешь? – Ты прекрасно знаешь, чего я хочу. Иначе не прятался бы по помойкам, как крыса. – Я могу заплатить… – О, ты заплатишь, – кивает удовлетворенно, – твоя жизнь не покроет содеянное, но больше мне у тебя не взять нечего. Если бы я мог, я бы убивал тебя столько раз, сколько длится моя жизнь. Ничтожество на полу принимается дрожать от страха, и ему почти что противно марать руки о подобное. Но он должен. И он хочет. Первый выстрел приходится в колено. Неожиданно и тихо, хотя глушитель было брать не обязательно – в этом районе на звуки выстрелов ночью не приезжают. Через мгновение комнату наполняет вопль боли, и он слушает его как симфонию, приближаясь. – Нет, нет, стой, – скулит подонок, пытаясь отползти подальше, и он останавливается только потому, что у него есть время и ему интересно, что тот может сказать, – скажи мне… скажи конкретно, и мы все решим. Ухмылка режет губы резкой линией. Это ж как надо нагрешить в жизни, чтобы не знать, за что конкретно пришла расплата? Возможно, он все же слишком перестарался с зачисткой остальных, раз информация не дошла как следует до главного. Размышляя об этом, он лениво стреляет во второе колено, пристально наблюдая за чужой агонией. Подходит ближе, чувствуя, как от необходимости вспоминать и говорить что-то внутри ломается снова и снова. Болит, врезается острыми углами в очерствевшее сердце. – Два года назад ты со своим партнером заложил пару килограмм тротила под машину конкурента. – Голос ровный, за маской не видно выражения лица, но глаза выглядят черными непроглядными дырами. – Машина взорвалась на трассе у побережья и скатилась с обрыва. Мужик, едва разбирающий слова от боли, щурится непонимающе. Стонет, пытаясь пошевелиться, но наступивший на грудь чужой ботинок не позволяет. – Т-ты про Федорова, что ли? Так он не сдох тогда. Его даже в тачке не было! – Да. – Он надавливает ногой сильнее, наблюдая, как тело под ним дергается и хрипит в попытках дышать. От вспыхнувшей с новой силой внутри ярости желание собственноручно сломать абсолютно каждую кость в этом теле жжется в кончиках пальцев. – В машине был другой человек. – Так это Федоров нанял тебя? – Хрипит ублюдок, кашляя тяжело. – Подожди… стой-стой-стой, передай ему, что у меня есть то, что ему надо. – Воскрешающий камень? – Смешок слетает с губ слишком быстро, и он не успевает его остановить. Следом за фразой внутренности ошпаривает болью от воспоминаний о том, от кого он вообще знает о таких выдуманных вещах. – На этот раз не откупишься, мразь. Он направляет дуло пистолета в живот, прекрасно уже зная, насколько мучительно и долго можно умирать от такой раны, но замирает, когда слышит паническое: – Он живой! Все тело будто замораживает. Он даже не дышит несколько мгновений, уговаривая себя не верить словам подонка и не надеяться ни на что, но все равно спрашивает хрипло: – Что ты несешь. – Тот мужик, что был в тачке. Он не сдох. Он заторможенно ослабляет давление ноги на чужую грудь. В собственной, по ощущениям, происходит то ли взрыв сверхновой, то ли просто апокалипсис. – Невозможно выжить в такой аварии. Он механически повторяет давно заученную фразу, которую тысячи раз слушал от полицейских, спасателей и юристов. Даже от машины не все части нашли, не то, что тело, – отлив унес все далеко в океан. Но падение с такой высоты и такого склона в воду могло привести только к одному результату. Не говоря даже о самом взрыве, разворотившем половину машины. невозможно ублюдок просто пытается выторговать себе лишнюю минуту жизни, говоря чушь это ведь…это невозможно – Мы были там, когда все полыхнуло, – сплюнув кровь, хрипит ничтожество, и если раньше он слушал его с мрачным весельем, то теперь внимает каждому слову, – хотели убедиться, что Федоров сдох, ну и… – Позлорадствовать? – Ты тоже это любишь, а? – Пытается съязвить, за что тут же получает ощутимый пинок в простреленное колено. – Блять! Сучий ты потрох… Ладно-ладно… Короче, мои ребята нашли там какого-то мужика. Я подумал, не свезло, но оказалось, что тот еще не сдох. Мы все там охуели. Подонок замолкает, переводя дыхание от боли, но у склонившейся над ним фигуры нет ни терпения, ни времени, ни сил, чтобы давать тому передохнуть. Приставив дуло пистолета к чужой шее, человек под маской поторапливает: – Ну? Дальше что. – Ну, я подумал, что могу это как-то использовать в будущем. Правда, толку от полудохлого мужика мало. В голове рой вопросов тут же принимается больно жалить прямиком в мозг. Их так много, но задается только один: – Где он? – Ээ, нет-нет. Это я с тем упырём перетереть должен. Ты щас узнаешь и пристрелишь меня нахуй. Скажу только Федорову. Из-под маски слышится саркастический смешок. Чуть отступив на шаг, человек тянется одной рукой к маске и снимает её. Осунувшееся бледное лицо, бескровные тонкие губы и все те же черные провалы глаз. Физиономия лежащего на полу недоноска теряет все краски. – Т-ты?.. – Я. – Довольно тянет в ответ с улыбкой, отбрасывая маску на стол, чтобы приблизиться затем снова, поигрывая пистолетом в руке. – Федоров здесь, так что говори, пока еще можешь. Он уходит из квартиры сорок минут спустя. На полу, невидящим взглядом уставившись в потолок с плесенью, остывает тело. В груди, наконец, появляется что-то кроме тьмы. *** Здание старое. Светлый когда-то кирпич потемнел и покрылся трещинами. Плющ обвивает покосившийся забор. Железные ворота разъела коррозия и теперь они напоминают атрибут из фильма ужасов, впрочем, как и все остальное в этом месте. Колючая проволока по всему периметру, выкошенный под ноль газон. Территория больше напоминает тюрьмы прошлого, чем то, чем является по документам. Здесь держат неугодных и тех, кого не хотят видеть на свободе. Логично. Константина пропускают без проблем – его новая помощница Лиза слишком убедительна и умеет проворачивать около-законные вещи слишком хорошо для обычной выпускницы колледжа. Да и деньги решают. К нему выходит главврач, наверняка говорит что-то, но Константин слушает вполуха, сканируя глазами все пространство вокруг. Каждый метр, каждый угол, каждую закрытую дверь палаты. Весь организм настроился на одну единственную цель и задачу – найти. найтинайтинайти увидетьубедитьсязабратьдомой Эти мысли бьют набатом по черепу, вращаясь по кругу снова и снова, так что да, он без понятия, о чем врач ему рассказывает по пути. Сердце и мысли останавливаются, когда они останавливаются у нужной двери. Зашелестев халатом, врач тянется пропуском к замку, и красный огонек загорается зеленым. Добро пожаловать. Электронные замки в месте, похожем на заброшенный особняк вампира. Константин думает об этом вскользь, наблюдая, как дверь открывается, поддаваясь небольшому напору с его стороны. И забывает, как дышать, когда видит чью-то фигуру в углу у окна. Человек сидит, отвернувшись от двери, но даже со спины он… Он похож. Боги. Нельзя верить, пока не убедишься окончательно. Сколько раз ты видел в толпе похожего человека, чтобы разочароваться затем до желания спрыгнуть с ближайшего моста? – Оставьте нас. Голос грубый и неузнаваемый даже для него, но врач не спорит. Снова пикает пропуск, дверь закрывается. Повисает тишина. Человек у окна не шевелится, будто не слышал никакого шума и голоса. Константин продолжает стоять у порога, не в силах заставить себя подойти ближе и взглянуть по-настоящему. Он просто стоит. Не моргая, пялится в эту спину, и не может сделать чертов вдох. Константин без понятия, сколько стоит так, чувствуя только внутреннюю дрожь и судорожно дыша. Может, минуту. Может, час. Но в какой-то момент он заставляет себя сделать шаг. А затем еще один. Ссутуленная спина в серой застиранной рубашке. Тускло-светлые волосы. Протянув дрожащую руку, Константин кладет ладонь на чужое плечо и чуть тянет, чтобы человек повернулся к нему лицом. И тут же чувствует, как подгибаются собственные колени то ли от облегчения, то ли от шока. – Ваня… Выдох, шумный и сильный, вырывается из груди. Чтобы устоять на ногах, приходится вцепиться в спинку то ли какого-то странного стула, то ли… звук, не поддающийся идентификации, вырывается из глотки, когда он видит то, чего не заметил сразу. Это не странный стул. Это ебанная инвалидная коляска. Настолько старая, что вряд ли на ней в принципе возможно самостоятельно передвигаться. Это открытие совсем не помогает чувствовать себя устойчивее, и Константин, не выдержав, все-таки опускается на колени рядом, уткнувшись лбом в чужое бедро. Он не может дышать. Воздух рваными толчками кое-как прорывается внутрь, не задерживаясь надолго. Глаза жжет слезами. Сколько месяцев он был здесь совсем один? Сколько недель провел в агонии, пока Константин упивался своими горем и местью? Константин знает, что не стоит ждать слишком активной ответной реакции. Лиза сразу предупредила его – пациентов здесь накачиваются убойными дозами транквилизаторов, чтобы они мало что осознавали. Поэтому, когда на волосы ложится рука, Константин замирает. Упираясь щекой в выцветшую серую ткань чужих штанов, он чувствует, как с этим прикосновением может, наконец, нормально вдохнуть. Он вцепляется в несчастную ткань пальцами, чувствуя тепло живого тела, и жмурится до цветных кругов под веками. И даже если прикосновения эти чисто инстинктивные, не направленные непосредственно на него, они все равно есть. Эти руки все еще существуют, живые и теплые, настоящие. После стольких месяцев, когда он был уверен, что никогда не ощутит больше этих касаний, это чувствуется почти нереальным. Константин заставляет себя поднять голову через пару минут. Достаточно ли пары минут, чтобы прийти в себя? Нет. Но он все равно приподнимается, присаживаясь на корточки рядом, и, наконец, смотрит. Плечи все такие же широкие, но очень худые, даже через ткань видно, как торчат кости ключицы и плеча. Волосы подстрижены коротко машинкой, чтобы не мешали. Константин никогда раньше не видел его с настолько короткими волосами. Хотя, наверное, в армии было то же, но тогда они не… Константин заставляет эту мысль в голове удавиться. Не сейчас об этом думать. Часть правой щеки и уха в затянувшихся шрамах от ожогов. Слева на лбу след от шва. От взрыва. Он сглатывает сухой глоткой от накатившего приступа тошноты, пытаясь уловить чужой взгляд. Голубые глаза посерели и остекленели. Вроде бы смотрят в ответ, но как будто бы сквозь. Константин не знает, сколько времени понадобится, чтобы вывести эту дрянь из организма. Но он готов ждать, чтобы увидеть настоящие глаза любимого человека. Поймать его взгляд. Подняв ладонь, Константин хочет протянуть её к чужому лицу, коснуться волос привычным и одновременно почти забытым жестом, но сидящий напротив человек неожиданно реагирует достаточно активно – вжимается в спинку кресла так, будто хочет нарушить все законы физики и пройти сквозь неё, чтобы избежать прикосновения. Рука замирает в воздухе. Ваня выглядит так, словно боится. Не панически и остро, а так, как и должен реагировать пациент на нелюбимую процедуру – обреченно и с пониманием, что она все равно состоится. Константин не знает, что чувствовать по этому поводу – злость, боль, жалость? Он не знает, как распознать этот клубок внутри. Только чувствует, как он сжигает его. – Эй, – тихо и хрипло в тишине палаты, голос звучит скрипучим и странным, – это же я. Костя. Твой Костя. Не надо… “Меня бояться” так и не слетает с языка. Не бояться убийцу? Человека, по вине которого произошли все эти кошмары? Смешно. – Все хорошо, – выдавливает, в конце концов, – теперь все будет хорошо. Его рука все продолжает висеть в воздухе между ними. Она чуть подрагивает то ли от усталости, то ли от эмоций. Константин уже готовится опустить её обратно, когда нахмурившийся после произнесенного имени Ваня говорит тихо: – К-костя. – Он моргает медленно, пялясь на чужую ладонь, а затем тянется, чтобы обхватить её своими руками и прижать к груди как дети прижимают близко любимые игрушки. – Я скучаю. Ты не приходишь. И это звучит настолько просто и плохо одновременно, что выдержать невозможно. Слезы принимаются катиться из глаз, и это больно. Больно и хорошо, как если бы его сердце, душа или что там есть внутри, излечивались после долгой болезни. Константин жмурится, чувствуя раскрытой ладонью чужое сердцебиение, и пытается улыбнуться. – Теперь я здесь. И никуда не уйду.