Рапсодия в стиле блюз

📀📀📀

      …Он с детства слушал эту музыку. Скорее всего, ещё в утробе матери запомнил её и не удивился, когда услышал снова здесь, в материальном внешнем мире. Вступительное переливчатое соло кларнета — озорное, гангстерское и элегантное — он его обожал. Нередко с этих звуков начиналось его утро. Бабушка просыпалась гораздо раньше него и старалась не шуметь, пока возилась на кухне. Однако его слух был очень тонким, поэтому изменения звукового поля легко выталкивали его из глубины сна на поверхность. Когда бабушка считала, что пришло время проснуться наидражайшему внуку, она аккуратно включала проигрыватель и запускала пластинку. Полторы секунды нежного шипения — и кларнет начинал свою трель. Утро!       Чем старше он становился, тем легче он вставал — можно было не дожидаться вступления оркестра, и без того живо представляя себе взмах рук дирижёра, ведь даже шлёпая босыми ногами в ванную, он не заглушал внутри самого себя любимые звучания и ритмы. А в детстве он старался послушать ещё минуту, и ещё немножко — вот-вот до этого чудного места, ну бабушка, ну ещё чуточку! Эту музыку он бесспорно знал наизусть. Как только она не надоела ему? Нереально, наверное.       Сколько ещё он переслушал музыки — не перечесть! Разный возраст, разные друзья, разная музыка. Но джаз, особенно классика джаза — на то и классика. Она вне вкуса, вне оценок. Она — как воздух, как кровь была необходима ему для гармонии. Особенно когда с гармонией тяжело.       Когда он влюбился впервые, то думал, что погружение в это чувство снесёт ему все тормоза: он двадцать три часа в сутки думал и мечтал, представлял, вздыхал, черкал бумагу и бил подушку. Оставшийся час он слушал музыку. Не помогало — надо было набраться смелости и для начала подойти. Можно ли заговорить и не умереть? Ему казалось такое невозможным. А если не заговорить, а написать? А как передать записку? И как в одну записку вместить всё, что он хотел бы сказать? Накатать целое письмо — это не наш метод, так можно испугать и оттолкнуть. Надо ж всё равно подойти… Выхода нет!       Именно такая было его первая любофф. Она закончилась прямо в день его 16-летия, так толком и не начавшись.       В тот день, во вторник, только двое близких приятелей веселее обычного похлопали его по плечам, кулаками попинали с видимым восхищением в его крепкий пресс — о-о-о, чувак! Вот это я понимаю шестнадцать, блять, лет! Собирай доки на удостоверение!       Остальным одноклассникам было параллельно на его день рожденья. Гораздо больше их волновало, что после полутора месяцев пропусков уроков по этике им наконец назначили нового препода. Нахрена?! Ведь так хорошо всё было — ну нету и нету этой сраной этики, в рот её…       Но мир не слышит наших молитв, и доказательство тому — вот оно, стоит возле завуча и деликатно, однако очень мило улыбается. Ну что, милашка, мы тебя сделаем? Или ты покажешь, что у тебя яйца крепче наших?       Класс настроен недружелюбно — оно и понятно. Но все пренебрежительные похихикивания и бравада облезают с ребят, как только новая учительница начинает урок.       Как?! Как можно при такой почти кукольной внешности говорить «Добрый день, молодые люди» таким нереально эротичным голосом! Это незаконно! Но это так…       И этот контраст бэйби-внешности и гипер-сексуального голоса накрывает парней враз. Вот — бац! — и вы, мальчики, в другой реальности.       Особенно он. Мгновенная телепортация из одной любви в другую точным акустическим ударом. В самое сердце… Голос милашки был похож на тембр саксофона в низком регистре, она говорила небыстро, очень чётко выговаривая слова, мягкими пухлыми губками произносила самые простые звуки так, что они отдавались в ключицах, в паху, в кончиках пальцев… А он отдавался этому голосу, истекая своей новой любовью. Он был обречён. Но совершенно не был против такого удара судьбы…       Один на один он остался со своей любовью в тот момент, когда понял: никак, ни единым боком он не сможет приблизиться к новой этичке — она была племянницей директора их школы. И в последнем классе средней школы портить себе репутацию каким бы то ни было движением в сторону препода? Нет, он соберёт волю в кулак и не станет пачкать своё будущее неподобающей связью. Даже подозрением в этой связи. Вот прям ничем, что указало бы на эту связь!       Ага… Гораздо легче сказать, чем сделать. Он опять мечтал, представлял, дрочил, шептал, чёркал, слушал и смотрел. Каждое слово, каждый вздох, каждый скользящий взгляд, каждый взмах ресниц или выбившуюся из аккуратного высокого хвоста прядку волос он отпечатывал на сетчатке глаз и в изгибах слуховых каналов — и вновь мечтал, представлял, дрочил, шептал…       Единственное его спасение было в том, что до окончания последнего класса средней школы осталось чуть меньше полугода. И всё! Старшая школа в другом здании, преподаватели другие, жизнь вытеснит хриплоголосую куколку, предоставив другие соблазны.       Особенно чётко он это понял после разговора с бабушкой.       Сколько ж можно было смотреть бесстрастно, как единственный внук, который после странного исчезновения дочери был полностью на её ответственности, явно страдает и мучится? Недолго выносило доброе сердце эти безмолвные стенания и ответы «Всё нормально». Хоть бы лицо попроще сделал, когда это своё ненормально-тоскливое «норма-ально» тянул. Словом, бабушка дождалась очень удобного момента в конце рабочей недели и взяла быка за рога. Вернее так: взяла внука за руки и заглянула в родные глаза.       — Влюбился, мон шер?       А вот бабушкин голос мягкий, до щемящей грусти добрый, ближе собственного голоса. Свой голос он не узнавал на диктофоне, поэтому воспринимал чужим. Бабушкин же с самого детства примирял его со всеми жизненными дорогами, камнями и оврагами на этих дорогах.       И что тут скрывать?       — Да, влюбился…       — Невзаимно?       — Н-да…       — Совсем-совсем? Ты ж у меня красивый, может всё-таки нравишься?       — Не.       — Не красивый?       — Не нравлюсь, — он низко опустил голову, очень ясно понимая сейчас бесполезность этой своей недолюбви.       Бабушка охватила тёплыми ладонями его щёки и очень убедительно произнесла:       — Жизнь очень длинная, чувства вечными не бывают. Если ты захочешь разлюбить, ты сможешь это сделать. Даже бессмертную любовь можно убить — главное знать, что это действительно нужно.       Странно... Она говорила так, словно сама когда-то убила любовь, ведь её жизнь точно длинная. Она очень чувствительная и мудрая, смешливая и решительная. Она преподаёт в институте искусств и знает обо всём безмерную прорву самых важных вещей. Разговоры с ней были главным источником его знаний о людях, об искусстве, о связях всего со всем. Причём, бабушка не читала нотаций, не вправляла вывихнутые мозги — она рассказывала. Её истории были такими яркими, меткими, нужными. И в то же время короткими и ёмкими — идеально для ненавязчивого вливания.       И вот сейчас, когда он слышит в её голосе сочувствие и принятие его переживаний, он понимает, что бабушка не умаляет их, а говорит о возможностях и выходах. Такой вот пафос… В её голосе была мягкая, но неукротимая уверенность.       — Расскажи, бабуль, — почти всхлипывая, попросил он.

📀📀📀