Часть четвёртая
19 октября 2022 г., 04:33
Многие испытывают то умирание и рождение заново, каковое представляет собой наша судьба, только в этот единственный раз за всю жизнь — при обветшании и медленном разрушении детства, когда всё, что мы полюбили, нас покидает. И многие навсегда повисают на этой скале и всю жизнь мучительно цепляются за невозвратимое прошлое, за мечту о потерянном рае, самую скверную, самую убийственную на свете мечту. Герман Гессе, «Демиан»
Из деревни выехали днём. Кунц не спал всю ночь, впрочем, не спало всё отделение, и в грузовике плечом к плечу тряслись шесть серых, задумчивых и тусклых лиц. Как оказалось, потерю сослуживцев пережить непросто, даже если вы были незнакомы, не проводили вместе много времени. Эти уродливые кресты, вбитые в землю на окраине деревни… Они пробудили в них первобытный страх — страх смерти, а он впоследствии пробудил в Кунце спонтанное намерение понять, что же такое смерть. «А сколько времени прошло? — подумал он. — Всего-то две недели! Две недели, а уже шесть трупов. Столько, сколько и нас сейчас!» — Что грустим? — спросил Кюхлер и, закурив, положил локоть на стенку кузова. Он сидел во главе отделения, как отец большого семейства. — А чему радоваться? — буркнул Шефер. — Хочется всё же дожить до первого боя, — согласился Гюнтер. — Отставить траур! — бодро скомандовал Кюхлер. — Тихих войн не бывает. И настоящий бой совсем не тихий, куда ты так рвёшься, Гюнтер. Это вам тренировка. Кунц отложил винтовку и потёр кожу, содранную на ладони. Когда только он успел навернуться? — Ехать нам ещё… километров сорок, — сказал Кюхлер и подставил лицо солнцу. Его большие раскосые глаза сверкнули, словно расплавленная бронза. Кунц раньше не замечал, что они у Кюхлера неописуемого сложного цвета, как спелые итальянские оливки. — Давайте в загадки поиграем, — предложил Лоренц. Уши его вспыхнули, он наверняка стеснялся своих детских желаний, но в то же время больше не мог подавлять их. Зайдель усмехнулся, но Кюхлер не дал ему заговорить: — Отличная идея! Кунц повернул голову к лесу. «Хорошо, что поля закончились, — подумал он. — Лес мне ближе, роднее. Вот там, видимо, озеро. В нём есть заросшая растительностью заводь. Там плавают толстые утки и нет никаких мертвецов». — Тонна в Брауншвейге равна ста одному литру, в Бремене — ста шестидесяти девяти, а в Гамбурге — ста семидесяти трём. Тонна чего? — заговорчески спросил Кюхлер, снова закурив. — Пива, конечно же! — засмеялся Лоренц и толкнул Зайделя в бок. — Скажи, а почему в деревнях сдают в аренду овец? — Откуда мне знать? — ощетинился Зайдель. — Чтобы газоны стригли, — ответил Шефер, чудом удержав сигарету, которая норовила выскочить из пальцев, когда грузовик взмыл вверх по кочкам. — Вот это да… — протянул Гюнтер, стукнув себя кулаком по каске. — А я не знал! Знаю только, что мясники говорят. Говорят, значит, что могут использовать от свиньи всё, кроме этого. — Кроме поросячьего визга, — рассмеялся Кюхлер и одобрительно закивал. — Почему ты постоянно молчишь, Мельсбах? — недобро проронил Зайдель. — Считаешь себя морально выше нас? Следом за ним на Кунца выставились все, кроме Кюхлера. — Пусть молчит, если хочет, — ответил тот. — Он же слабак и инакомыслец, герр унтер-офицер! Он ведь ещё не доказал, что ему можно доверять. — Ты не доказываешь, вот и я не должен, — ответил Кунц, сжав ладони в кулаки, чтобы злоба ненароком не вырвалась наружу. — Должен, ещё как! Тебя устроил сюда папаша или обер-лейтенант, а мы добились всего своим собственным трудом, — упрямо продолжил Зайдель. — Ты просто пережиток прошлого, вот ты кто. — Не говори чуши, — рассмеялся Кюхлер. — Он хоть и интеллигент, но верный товарищ. Шефер молча кивнул. — И стреляет, как дьявол, — поддакнул Гюнтер. — Я знаю, что ты расстроен, знаю! Ты можешь злиться, но ни на кого не срывайся. — Вот увидите, парни. Я таких видел не раз и не два, — сказал Зайдель, задев винтовкой шлем Лоренца. — Не обижайся, дружище. Чего ты там ещё загадал? «Что же ты от меня хочешь, Зайдель? — размышлял Кунц. — Чего добиваешься? Ни ты, ни дядя, ни Герман не подорвут мою решимость. Пусть я упрям, но честен, и в первую очередь — с самим собой». Кюхлер глянул на него с улыбкой, словно бы соглашаясь, и на душе стало приятно. Всю дорогу они посматривали друг на друга, и Кунц решил, что связь между ними набирает всё новые и новые обороты. Нет, не связь — настоящее духовное родство, духовная близость, зачатки дружбы. Кунц принял её всем сердцем, со всей ответственностью. Грузовики остановились в пяти километрах от Шумилино; Кунц понял это по дорожному знаку, встретившему их на развилке. Герман позвал унтер-офицеров и, не показываясь из машины, раздал поручения. Они отдали честь и вернулись к солдатам — задумчивые, воодушевлённые, — а Кюхлер и вовсе светил улыбкой. Он опёрся руками о стенку кузова и рассказал: — Работаем на подступах к деревне. Мельсбах, как она называется? — Шумилино, — ответил Кунц. — Шумилино, — насмешливо повторил Кюхлер. — Язык сломаешь. Делимся на группы по три человека и выдвигаемся! Работа оказалась несложной: они изучали лес и отмечали на картах тропы, поляны, вражеские линии передач, подозрительные объекты: чаще всего — холмы и ямы, засыпанные листьями. У каждой группы был участок длиной по два километра. Кунц ходил вместе с Шефером и Гюнтером: Шефер отдавал указания, Гюнтер — рисовал, и рисовал хорошо в силу своих возможностей, Кунц прокладывал путь, обходил болота и раскидистые деревья, которые так и норовили нахлестать по лицу. За день он увидел шесть зайцев. «Дядя оказался прав: плодовитый выдался год», — думал он. Когда они закончили работу, по следам прошли специальные группы и зачистили территорию. На следующих участках всё повторилось: спину одного взвода прикрывали два других; от деревни к деревне они менялись, но у Карпеки взвод Кюхлера остался прикрывать тылы второй раз кряду. Шёл четвертый день поездки. Смеркалось, начался дождь. Отдыхающие группы сделали навесы из плащ-палаток, стали есть и пить, и хоть дождь разбавлял кофе в их кружках пресной водой, они с неистовостью безумца продолжали своё занятие. Похолодало. Четыре дня они не приближались к русским, но сегодня, как думал Кунц, придётся — нужно же где-то пережить непогоду. Кунц и Гюнтер первыми вышли охранять грузовики. Ветки над головой зловеще бились друг о друга, ветер обдувал лицо, дождь барабанил по каске, а на горизонте, который просматривался сквозь поганую мокрую пустошь и чахлые берёзы, вспыхивала зарница. Кунц пытался дышать в ворот шинели, но тело продолжало промерзать. Вдруг яркий отблеск прорвался сквозь мрак и, пробежав по небу прямо над головами, погас в туче. — Молния! — испугался Гюнтер, натянув шарф на нос. — Боишься, что ли? — удивился Кунц. — Боюсь, — голос Гюнтера дрогнул. — Тётку мою молнией убило! — Мы в лесу. До тебя не достанет. Горизонт озарило яркой вспышкой, раздался хлопок, и ударная волна обломала верхушки сосен. Птицы взмыли вверх. Кунц сделал шаг в болото и пригляделся: лес, который они покинули день назад, разрывался от боёв. — Что это? — спросил Гюнтер и задёргал винтовкой по сторонам. — Мельсбах, смотри! Над головой загудела туча. С каждой минутой гул крепчал, всё крепчал и крепчал, и вот уже небо содрогалось от самолётов, подбадриваемых раскатами грома. Сердце забилось в горле, Кунц схватился за винтовку, которая была такой маленькой, такой бесполезной перед глобальной опасностью. — Это наши! — крикнул Кюхлер. — Наши! Самолёты промчались мимо, но сердце продолжило биться о рёбра. Как же страшно! Как же страшно умереть! Над грузовиками пробежала зубастая молния, провожая эскадрилью, самолёты выпустили скоп искр и высыпали бомбы. Небо содрогнулось от чуда, созданного богом, и уродливых изобретений, созданных по его образу и подобию. Отдышавшись, Кунц побрёл обратно, но ноги не слушались, так и норовили попасть в какую-нибудь впадину или зацепиться за корень. Гюнтер встретил его настороженным молчанием. Следом взвод вернулся из разведки. Солдаты побросали ранцы и плащ-палатки в грузовики, и они тоже занялись делом. Герман появился из темноты, испугав Гюнтера. Лицо его было напряжено, губы — плотно сжаты; он не замечал никого вокруг. С начала поездки Герман начал сутулиться и прихрамывать, но сегодня это было особенно заметно. — Конрад, — сказал он и прошёл мимо. Кунц последовал в конец колонны. Скрывшись от любопытных взглядов, Герман надвинул фуражку на глаза и заговорил, по привычке чеканя слова: — Как ты? — Хорошо. Что от меня нужно? — Сигареты есть? — спросил Герман почти обеспокоено. — Второй день не куришь. Кунц решил не дерзить и покачал головой. Герман достал портсигар и вытряхнул горсть сигарет ему в карман. — Скажи, кто у вас ещё знает русский? Шефер? — Это польский. — Тогда пойдёшь со мной. Будешь переводчиком. Они молча прошли вдоль грузовиков до офицерской машины. Опустившись на заднее сиденье, Кунц прикрыл глаза от наслаждения. Обивка была мягкой, к ней так приятно было прикасаться руками, гладить её, мять, хотя душа по старой памяти беззвучно бунтовала. Некая заноза прочно сидела в подсознании, и Кунц боялся признаться самому себе, что она называется весьма незатейливо — зависть. «Пожалуй, ради этого можно стать обер-лейтенантом», — решил он.***
Деревня ничем не отличалась от других русских деревень: домики-пятистенки, скот, копошащийся в грязи, тяжелый запах дыма, дёгтя и кожи грубой выделки. Пока они искали ночлег, наступил глубокий вечер. Солдаты были голодны, да и Герман был не прочь выпить и закусить задарма, поэтому, покинув машину, перво-наперво поручил Кюхлеру пройтись по домам: набрать хлеба, овощей, жирных кур и молочного поросёнка, чтобы хватило ещё на неделю дороги. Широко улыбнувшись, Кюхлер начал обход. Кунц вышел из машины, встал позади, вскоре к нему присоединились взводные офицеры. Крестьяне попрятались по домам, на улице остались лишь старики. У всех были лица землистого цвета и длинные бороды, будто вылепленные из пеньки. Вдруг один шагнул вперёд и представился как староста. В глазах его не было ни глупости, ни злобы, лишь просветленное смирение, и Герман сжалился. — Спроси, что он хочет взамен, — негромко приказал он. Кунц перевёл вопрос. Староста зашептал что-то невнятное. Дождь усилился и смыл с него святой образ, сделав обычным человеком, у которого от страха трясутся руки. — Хочет, чтобы мы не убили их детей, — ответил Кунц мрачно. Герман чуть не рассмеялся в голос. Немыслимо! Он же не убийца. Повернувшись к унтер-офицерам, он отдал распоряжение: — Заприте их в сараях. Ни одного русского в доме, — потом взглянул на старика и ответил: — Хорошо. Дом старосты оказался самым крепким. Пока солдаты выносили крупу и картошку из погреба, Герман отозвал Кунца под козырёк, чтобы тот отдохнул хоть немного. Пока они курили, через дверь выводили детей: десяток, может, чуть больше, почти все девочки. Кунц хмуро переводил взгляд с одной на другую, Герман же впервые за долгое время позволил себе сгорбиться. Хотелось поговорить с ним, правда, о чём? О том предчувствии, которое подкрадывается не снаружи, а словно изнутри — из сердца, из детства, — где прячется то, в чём стыдно признаться даже самому себе? Задремав в дороге, Герман увидел его мёртвым. Точнее, Кунц стоял перед ним и смотрел так, будто умер внутри… Нет, наносное. Герман этого не допустит. С недавних пор Кунц стал объектом насмешек. Шептались за спиной, отпускали мерзкие шутки. Один из ефрейторов — Мюллер, кажется — как-то пробормотал: «Этот Мельсбах — баба с ружьём. Он и стрелять-то боится», и кто-то хохотнул. Тогда Герман не сказал ни слова, а вечером вызвал Кюхлера в офицерский дом и попросил: — Запиши имена всех, кто это сказал. Его никто не должен обсуждать. Время шло, но Кунц молчал. Герман задел его плечом, и Кунц наконец очнулся: — Знаешь что, Герман? — Что? — Форма тебе не идёт, — как всегда остро подметил Кунц и грустно улыбнулся. — Герман… — Ну, говори давай. — А о чём ты думаешь в плохие моменты? — О доме. — А ещё? — О том, как красива бывает природа, — ответил Герман и показал рукой на верхушку дерева. Оно было настолько высоким, что шелест листвы не доходил до земли, растворяясь в потоках дождя и ветра. — Могущественная красота, Кунц. — Прямо как в «Северных рассказах». Неожиданно навалились воспоминания и стало стыдно. В детстве Герман не любил проводить время с фрау Мельсбах, часто был резким, словно намеренно стараясь причинить ей боль, но герр Мельсбах хвалил его за это. Видел бы герр Мельсбах его сейчас, как он предаётся сентиментальным мыслям, когда должен быть собран! — Приведи себя в порядок и ложись спать, — приказал Герман и, сняв фуражку, вошёл в дом. — Выступаем через двенадцать часов. Он лёг спать, не поужинав, но выпив две рюмки. За стеной работал радист: слышалась то морзянка, то его голос, прерываемый атмосферными помехами. Ещё не остывшая печка грела спину. «Надеюсь, Кюхлер оставил мне свиную ножку», — мечтал Герман в полусне. Впрочем, к Рождеству он вернётся домой и съест много таких же свиней. Стоило Герману закрыть глаза, в голове забродили смутные образы. «Мой хороший и послушный мальчик». «Родился бы ты лет на десять пораньше». «Никуда я тебя не отпущу». Посреди ночи его разбудила дверь, которая громко хлопнула. Герман вскочил, схватившись за люгер, но тут же убрал его за пояс: это радист вышел на крыльцо. Он застегнул китель и последовал за ним. — Герр обер-лейтенант! — воскликнул радист, показывая на окраину деревни. Там развернулась драка, солдаты суетились, перебегали из дома в дом. Внутри Германа вспыхнула злость, подогреваемая тревожными домыслами. Он направился к ним, поймав по пути Кюхлера. — В чём проблема? — Шесть русских сбежали, — ответил тот тихо. — Твои стояли? — Да, герр обер-лейтенант, — ответил Кюхлер почти беззвучно. — Шефер и Мельсбах. — Что же, все виновные будут наказаны, — ответил Герман, стараясь не потерять самообладание, но злоба всё равно вырвалась наружу: — Отправить вас в штрафной батальон я не могу, но понизить в звании входит в мою компетенцию. Отловите русских, Кюхлер. Немедленно. — Так точно, герр обер-лейтенант, — ответил тот, отдав честь. Вскоре Герман услышал лязг винтовок, звук кулаков, бьющихся о тело. Заметив его, солдаты расступились, и Герман увидел, как Зайдель и Кунц сцепились среди травы и грязи. В тот же миг у Германа сжалось сердце. Он схватил Зайделя за ворот и опрокинул на спину. Тот завопил, но Герман влепил ему не сильную, но ощутимую пощёчину и бросился к Кунцу, и лишь оказавшись совсем близко, увидел, что у него правый глаз был больше, чем левый. Он опух, покраснел, заслезился. Кровь изо рта не текла — хлестала; бежала по подбородку потоком. Герман вытер губы рукавом и покачал головой. Вот и справился сам, помощь ему не понадобилась. — Отнесите его к санитару, — приказал он, не обращаясь ни к кому конкретному. Подбежали Гюнтер и Лоренц и унесли Кунца прочь. Герман обернулся на Зайделя, но тот продолжал сидеть, ошарашено оглядываясь по сторонам. От Кунца ему тоже досталось — висок был пробит, волосы слиплись от крови. Герман уже успел забыть, как жестоки могут быть мальчишеские драки. И никто, совершенно никто не бросился их разнимать! — Шефер! — рявкнул Герман. Всё это время тот стоял в стороне, делая вид, что не имеет к драке никакого отношения. — Отведи его к санитару, а потом живо ко мне. Через час Герман сидел в доме старосты — за длинным дубовым столом напротив окна — и наблюдал за Шефером. Едва переступив порог, он отвёл взгляд, как человек, которому было, что скрывать. Позади встали солдаты с винтовками. Герман решил выжидать, и через двадцать минут на лбу Шефера выступил нервный пот. Повезло, что к тому моменту санитар доложил, что и Кунц, и Зайдель смогут вернуться к службе через пару дней, иначе Герман придушил бы его собственными руками. «Угробить их решил? — думал Герман, сцепив зубы, чтобы злоба ненароком не вырвалась наружу. — Или меня?» Кунц не был дураком и не стал бы так глупо подставляться, да и русских жалеть было бессмысленно. Герман был уверен, что ведёт себя лояльнее и тактичнее многих командиров. — Что произошло на самом деле, Шефер? — наконец спросил он. — Мы стояли на дежурстве, — ответил Шефер, промокнув лоб платком. — В доме были дети. Три девочки. Мельсбах отдал им свой паёк. И, скорее всего, забыл закрыть дверь. — Что произошло на самом деле, Шефер? — повторил Герман, словно не услышал ответ. — Герр обер-лейтенант! — голос Шефера сорвался. — Герр обер-лейтенант, я говорю чистую правду! — На рассвете тебя расстреляют, — продолжил давить на него Герман. — За пособничество русским. — Герр обер-лейтенант! У меня же дети… — сказал Шефер иступлённо. — Две маленькие девочки, герр обер-лейтенант! У вас нет детей, вы не знаете, что это такое! Меня дома ждут две маленькие девочки! — Ну же, — отрезал Герман, не отводя взгляд. — Я жду. Шефер промокнул глаза платком и вдруг уверенно сказал: — Мы стояли на посту. В три часа ночи нас подозвал Гюнтер. Он сказал, что заметил подозрительное движение рядом с сараем в южной части деревни. Они провели обыск, пересчитали крестьян, но не нашли старосту. Мельсбах подошёл к нему, они снова пересчитали крестьян, но на этот раз все были на месте. После ничего подозрительного не происходило. Уже через два часа, когда Зайдель и Лоренц сменили нас, крестьян не было. Это партизаны, герр обер-лейтенант. И виновата во всем наша самоуверенность! — И когда Мельсбах пошёл кормить русских? — Перед тем, как нас позвал Гюнтер, — вовсе осмелел Шефер. Герман покачал головой — это была далеко не вся правда. Вернее сказать, это была не совсем правда. Гюнтер невнимательный, расторможенный; он не обращает внимание на мелочи и не будет считать крестьян даже в минуты опасности. «Куда же ты вляпался, Кунц? — подумал Герман и потёр ногтем застывшую каплю крови на кителе. — Ты не себя убиваешь, ты убиваешь нас обоих». Убедить солдат поверить в собственную неправду — это дорого, а убедить себя, что никакой правды нет, — ещё дороже. — Хорошо, Шефер, пусть так, — согласился Герман. — Однако я уверен, что майор не потерпит повторения чего-либо подобного. Придётся ещё раз уточнить вопросы по поводу твоей национальности. Ты понимаешь, что будет с тобой и твоей семьёй, если они найдут у тебя хоть каплю русской крови, да? А теперь выметайся. Шефер побледнел, глаза его опустели, он стал как больной. — Я понял вас, герр обер-лейтенант, — сказал он безжизненным голосом и вышел из дома.***
Утро началось с чириканьем птиц. Кунц лежал, повернув голову так, чтобы кровь не стучала в висках. Он ничего не видел перед собой, кроме окна, из которого лился мягкий свет. Его мутило, глаз был заплывшим, а губы, судя по всему, разбиты. «Я убью тебя, Шефер, — думал он. — И тебя, Зайдель. Пусть меня расстреляют — всё равно убью!» Кунц просто пожалел девочек, вот и всё! Сперва он бросил кусок мяса в окно, потом обругал себя за невежество и протянул им куриную грудку, завёрнутую в хлопковую салфетку, как делала мама. Это Шефер предложил не закрывать замок, потому что услышал, как они говорят на польском; это в них, а не в сослуживцах, он обрёл свою семью. «Мама! — думал Кунц, любуясь солнечным светом. — Почему ты учила меня, что если можно помочь человеку, нужно всегда ему помогать? Ты не научила меня, как разводить костёр в дождь, как разделывать свинью и как протыкать людей. Мама, ты преподала мне самый правдивый и самый болезненный урок! Тут нет морали и нет правды. Нет справедливости». Кунц понимал, что его ждёт, когда передал дежурство Зайделю, но до последнего момента верил в правду. Первый удар прилетел неожиданно, прямо в челюсть. По земле разлетелись брызги слюны и крови. Огненно-красным стало всё вокруг: дома, небо, лес, их форма, даже белый-белый, как смерть, Зайдель стал красным. Дядя всегда говорил, что красный цвет — цвет любви и огня; он символизирует бога отца и любовь тех бесчисленных мучеников, которые пролили свою кровь за веру. Это ещё и символ безграничной любви бога к человеку! «Теперь мне всё равно, кто такой бог и что он говорит, — подумал Кунц. — Я проклинаю его! Мне больше не нужна такая вера». Скрипнула входная дверь, Кунц приподнялся на локтях. Его тут же уложили обратно, а на грудь легла рука — горячая, тяжёлая. Лицо Кюхлера светилось в солнечном свете, и Кунц никак не мог разглядеть, зол ли он, расстроен или глубоко задумчив, поэтому молчал. Тишина, казалось, длилась бесконечно, но и терять по сути было нечего. — Что молчишь? — спросил Кюхлер наконец, прикуривая. — Потому что вы молчите, — улыбнулся Кунц. Тут же треснула корочка на губе, выпуская кровь. — Я не знаю, что на нас нашло. — Не распространяйся об этом, — сказал Кюхлер. — Что теперь делать? Кюхлер потрепал его по плечу ладонью, густо пахнущей табаком и оружейной смазкой. — Я больше так никогда не сделаю, — шепнул Кунц. — Во всяком случае, хорошо, что ты это понял сейчас. — Должно быть, я слишком много думаю. — Ты прав. Теперь слушай, что должен сказать обер-лейтенанту. И Кюхлер рассказал всё, что придумал Шефер. Чем больше Кунц слушал эту небылицу, тем больше убеждался, что Герман, конечно, им не поверит. Кого отправят в штрафбат, кого поругают и отпустят с понижением? Кюхлер ушёл, снова ободряюще потрепав его за плечо, и он остался наедине с тяжёлыми мыслями. Герман не подошёл в этот день. Кунц измучился от одиночества. В доме он был вместе с радистом, который постоянно слушал писк радио. К вечеру оно ясно прошипело, что вермахт продвинулся к Смоленску, охватывая пригород с юга и севера. Противник пустил в ход тяжелую боевую технику, требовали подкрепление, так же, как и на других участках. Блицкриг, похоже, не случился. Кунц поднялся, когда солнце полностью выкатилось на небо. В голове немного прояснилось. Шатаясь, он оделся, обулся и вышел в проходную комнату. Радист пыхтел от усердия, складывая вещи в ранец. — А, сам поднялся? — удивился он, помедлив. — Повезло вам. Русских-то нашли. Кунц качнул головой, попросив объяснений. — Они наткнулись на минное поле. Никто не выжил. Вот и вся история. Собирайся давай. В полдень выезжаем. Кунц вышел за дверь и увидел Гюнтера на ступенях. Тот угостил сигаретой. Кунц попросил ещё одну, чтобы накуриться про запас. У леса деревня разрывалась от голосов солдат соседнего взвода, там вкусно пахло картошкой и варёной курицей, зато в их части было подозрительно тихо. — Синяк большой будет, — протянул Гюнтер, щурясь в лучах солнца. — Огроменный. Огромнейший. — Не больше, чем твой живот, Гюнтер, — ответил Кунц. Гюнтер ткнул его кулаком под коленку и шмыгнул носом. — Есть хочешь? Я положил в ранец две куриные ножки. Кунц покачал головой. Ему не хотелось есть, не хотелось говорить, не хотелось сочувствовать. — Где все? — спросил он. — Смотрят, как русские копают могилы. Четыре мужика! Вы, это… Помогли даже. Всю ночь обыск поводили… — Гюнтер замялся. — Впрочем, они могут быть партизанами, а могут и не быть. Но в одном из домов нашли винтовку! Герр обер-лейтенант говорит, что раз наш взвод провинился, то нам и стрелять. — Раз обер-лейтенант так говорит, значит, так правильно, — согласился Кунц и посмотрел на сигарету. Она тлела в руках, выпуская вверх дымок, как и его жизнь. Послышались выстрелы. Два раза тявкнул люгер. Солдаты плохо стреляли по людям, наверняка промахнулись, и Кюхлеру пришлось заканчивать работу. Было солнечно. Ветер заиграл на ветвях деревьев. Зашелестели листья берёз, под карнизом крыши живо заспорили воробьи. Вот и солдаты потянулись серой шеренгой от одного конца деревни до другого. Германа нигде не было видно, русских — тоже. Наконец Кюхлер приказал собираться в дорогу. Кунц взял вещи и подошёл к грузовикам, стараясь не смотреть по сторонам. Он не нашёл винтовку и подумал, что Кюхлер взял её с собой, предположив, что он не сможет встать на ноги. Кунц представил, каково же будет его удивление! Неподалёку раздались знакомые голоса: Шефер и Лоренц тащили в грузовик мешки с едой. Когда они напоролись друг на друга взглядами, Кунц не почувствовал злобы, зато на их лицах отразилась досада и что-то ещё, отдалённо напоминающее стыд. Кунц кивнул им и сел в машину, где сидел Зайдель. Белобрысая голова была замотана бинтом, кожа на щеке и между бровями была содрана, и он стал похож на воробья, покусанного котом. Некоторое время они смотрели друг на друга молча, потом Зайдель взял винтовку и бросил Кунцу на колени. — Прихватил вот. — Спасибо. Губы Зайделя дрогнули. — У тебя тяжёлая рука. Ты можешь и тридцатимиллиметровую доску разбить. Кунц качнул головой, принимая жест уважения. — Нет, ты не трус и не городской слюнтяй, — добавил Зайдель, прищурившись. Он сорвался с места и хлопнул Кунца по плечу. В этом жесте было столько непосредственности, но в то же время наглой самонадеянности, так раздражающей в нем, что Кунц отвернулся к солдатам. Хорошая погода не простояла долго. Через час после выезда поморосил дождь, не принёсший ничего, кроме дурного настроения; а на следующий день он забил с невероятной силой, словно бы старался заглушить боль родной земли. Его отвесные полосы перекрыли лес, фары машин могли пробить пелену всего на несколько метров. Ночью дорогу совсем размыло, и грузовики увязли в грязи по самые оси. Один из унтер-офицеров предложил вытаскивать машины верёвками, и Герману не осталось ничего, кроме как согласиться. «Было бы хоть что-то видно, — подумал Кунц, когда его группа в третий раз вышла тащить грузовики. — Куда мы идём? Рядом есть деревни? Полоцк остался в ста километрах позади!» Под ногами захлюпала вода, подошвами он почувствовал круглые стволы поваленных деревьев. Верёвка впилась в ладони. Толчок, ещё один. Грузовик показал грязный нос и с верещанием и бульканьем провалился глубже в землю. Дождь забарабанил по каскам, словно бы насмехаясь над ними. Подбежал Герман, который, сразу было видно, находился в глубочайшем волнении. — Так не пойдёт, — сказал он. — Бросаем и едем дальше. — А куда, герр обер-лейтенант? — спросил Кюхлер, бросив верёвку на капот. — Впереди развилка. — Дорогу, по которой мы возвращались, полностью размыло, — выплюнул Герман и пошёл докладывать свою мысль остальным. — А ехать-то куда? — переспросил Гюнтер, вытирая рукой мокрое лицо, пробив всех на улыбку. Они расселись по машинам, чтобы подождать солдат из разведки. Минуты ожидания казались бесконечно долгими. Кунц не чувствовал ног и мечтал, что наденет в лагере шесть пар носков сразу. Рядом зябко дрожал Гюнтер, Зайдель съежился, обхватив себя за плечи. «Какие же здесь зимы?» — подумал Кунц, осмотрев каждого в грузовике. Наконец из леса вышли солдаты, волоча за собой трёх русских мужиков. Герман подошёл к ним, они что-то объяснили друг другу, показывая руками поверх верхушек деревьев. Послышалась возня, матерная брань, и мужиков уволокли обратно. Кунц обернулся, пытаясь рассмотреть сквозь дождь хоть что-то. — Ну, что они там возятся? — спросил Шефер недовольно. Вдруг раздался выстрел. Эхо прокатилось с грохотом по всей колонне, и солдаты рухнули в кузовы. Снова раздался выстрел. В соседнем грузовике замертво свалился солдат. Кунц метнулся взглядом в чащу и заметил на верхушке сосны мимолётное движение, прицелился, выстрелил. На землю, что-то упало, ломая ветки, что-то большое и тяжёлое. — На деревьях! — крикнул солдат. Кунца схватили за ворот и уволокли под грузовик. С обеих сторон посыпались выстрелы, пули зацокали по машинам. Многие солдаты беспомощно прижались к земле, пороняв винтовки. Смахнув грязь с лица, Кунц выглянул из-за грузовика, но его тут же загнали обратно плотной стрельбой, однако же человека, притаившегося за сухим корнем, ему удалось снять. Знакомый голос крикнул: — Граната! Солдаты заметались в панике, кидаясь в лес позади. Треск, выстрел. Граната разорвалась в середине колонны, землю усыпало осколками, и Кунца ужалило в руку. Он взвыл. — Да куда ты лезешь! — крикнул Гюнтер, снова затащив его за грузовик. — Оставь! Стёкла выбило! Вместе отбежали за поваленное дерево. Там же сидели Лоренц, Шефер и Зайдель; винтовки метались то вверх, то вниз — они следили за мечущимися в лесу тенями. Иногда они стреляли. Кунц попытался рассмотреть руку, но дождь и темнота не позволяли, да и кровь уже успела смешаться с грязью. Постепенно выстрелы отдалились и стихли. — Всё, сбежали? — спросил Лоренц, выглянув из-за дерева. — Наверное, всех убили, — ответил Зайдель. — Гюнтер, иди посмотри. — Я что, дурак, что ли? — удивился тот, надвинув каску на глаза. — Никуда я не пойду. — Ждём Кюхлера, — ответил Шефер. Кунц подставил ладонь под дождь, чтобы промыть горящее предплечье. Зажав рану, он обернулся к противоположному концу дороги и решил подождать вместе с остальными. Наконец зашуршали шаги и зашептались голоса. Кунц разогнулся, но вдруг услышал странный звук, точно некий металлический конь звонко цокнул в камень. Перед глазами граната вертелась как волчок, дымила. Кунца парализовал ужас. «Это что, моя смерть?» — только лишь промелькнуло в голове. В тот же миг вспыхнул и погас взрыв, и Кунца обрызгало кровью сверху донизу. Шефер лежал чуть в стороне. Не было видно верхней половины тела, но виднелись истерзанные осколками ноги. Сердце упрямо выбрасывало кровь на китель. Потом замерло, но губы Шефера шевелились ещё секунду, словно по инерции. Голова медленно опустилась к плечу, и на Кунца уставились совершенно пустые глаза. Он был мёртв. Повисла тишина, и вдруг голос Гюнтера сорвался на истерику. — Быть такого не может! Шефер! Ком застрял в глотке и ни взад ни вперед. Кунц достал нож из кармана, подполз к Шеферу, распорол внутренний карман кителя и достал фотографию. На ней две девочки в пышных платьях играли в куклы с молодой женщиной. Лицо её было круглым, розовощёким; она смотрела в объектив и улыбалась той самой улыбкой, которую Кунц давно не видел у своей матери. Счастливая женщина всегда улыбается так, что другим становится хорошо. «Так вот что такое смерть?» — подумал Кунц, смяв фотографию в кулак. На душе стало плохо. К тому времени все русские были мертвы. Шефера, как и ещё пятерых солдат, хоронить было некогда. Когда они расселись в грузовики, небо прорвалось дождём — тёплым и бурным, несущим прохладу и облегчение.***
На следующий день рота прибыла в Рославль. У блокпоста их проверяли со всей строгостью, словно погонов и жетонов больше не хватало для опознания личности. «Значит, здесь поселились бюрократы из Гестапо», — подумал Герман и, посчитав, что документы проверяют подозрительно долго, вырвал кенкарту из рук солдата. Тот зыркнул на Германа недовольно и строго, но промолчал. Механик-водитель заулыбался, понимая всю комичность ситуации, но вместе с тем он получал нескрываемое удовольствие, как и все люди, когда их начальников муштруют. Блок-пост проехали ближе к шести вечера. Рассматривая однотипные пейзажи за окном, Герман успел заскучать: он видел, и не раз, как шестерёнки войны размалывают города. В Рославле большинство жилых зданий были разрушены, производства встали, а промысловые и потребительские кооперации перестали работать. На каждом перекрёстке стояли полицейские и солдаты вермахта, гражданских нигде видно не было. «Очередная Варшава», — решил Герман и больше не хотел ни о чём думать. Роту расквартировали в центре, в доме с выбитыми стёклами на верхних этажах. При въезде солдаты доложили, что он полностью очищен от гражданских, поэтому всё, что от них требовалось — это отдохнуть хорошенько. Герман вышел из машины и встал у клумб в конце улицы, чтобы покурить, а заодно проследить, как солдаты занимают квартиры. Неожиданный бой их не на шутку вымотал. В отделении Кунца погиб Шефер. Будь его воля, он бы наградил Шефера посмертно: за преданность Германии, преданность вермахту, да и за то, что он спас Кунца и ещё трёх глупых баранов, забывших все правила, тактики и рекомендации. Кунц пробрёл мимо, демонстративно отвернувшись. Синяк отливал краснотой на пол-лица, китель разошёлся по шву, он выглядел жалко. «Ничего, отдохнёт день, отойдёт…» — с грустью подумал Герман и хотел было закурить по новой, но услышал знакомый голос, а потом увидел Майера, расталкивающего солдат. Он и Кранц два дня вели бои в Рославле, и стало стыдно, что он выполнял столь незначительное задание. Лицо Майера было ободранным и опухшим, головой он двигал с осторожностью, но в целом был бодр. — Боже, Герман! — радостно сказал он, хлопнув Германа по плечу. — Как же я рад тебя видеть. — Взаимно, Гейдрих. — Фогель знатно взбесился, — продолжил Майер и повёл его в дом напротив. — Как ты грузовик потерял? — Майор скорее должен благодарить меня, что я сохранил остальные грузовики, — невесело подметил Герман. — Я тебя не осуждаю, а предупреждаю. Он сейчас в штабе, в пяти километрах отсюда. Мне же осуждать тебя незачем, — намекнул Майер, пропуская Германа вперёд себя по лестнице. — Фогель — знатная сука. Всё не могу забыть, как в тридцать девятом он докладывал командиру дивизии о всех «правонарушениях» и «признаках разложения» среди солдат. Ну и сука! — Не знал, — соврал Герман. Они вошли в квартиру на втором этаже. «Хорошая квартира, — подумал Герман. — Чем-то похожа на мою». — Здесь есть газовые колонки, — сказал Майер, заглянув в ванную. — Нагревают воду всего за четверть часа. В вашем доме всё разбомбило. Герман бросил ранец в коридоре, как и грязный китель. Он вошёл в ванную, не надеясь увидеть человеческие условия, но в небольшом помещении, больше похожем на погреб, было чисто, стояла раковина с вертикальными опорами, со встроенной в стену мыльницей, цельнолитым фартуком, и чугунная ванная. Включив воду, Герман приложился лбом к плитке. По спине заструилась прохладная вода. Она смоет и грязь, и кровь, и усталость. Герман прощупал гематому на груди, которая до сих пор не рассосалась. В последнюю ночь Фогель был не столько пылким, сколько свирепым. Одевшись в чистое, он замочил китель и прошёл в гостиную. Майер разлил шнапс по рюмкам и сел в большое кресло, спинка которого была застирана, — но пятна крови всё равно просматривались на свету. — Давно хотел поговорить с тобой… — протянул он, избегая смотреть в глаза. — Ещё в лагере Кранц поднял архивы. Из чистого любопытства, само собой. На Первой войне Фогеля дважды обвинили в гомосексуализме. Доказательства так и не были представлены. — Я в это не верю. Он принципиальный, а в армии полно злых языков, — ответил Герман ровным голосом, хотя внутри него всё похолодело. — Напомни-ка, как давно вы дружите? — Ты на что намекаешь? — спросил Герман, сделав вид, что оскорбился. — Я служил ещё в его роте, с девятнадцати лет, и ни разу не замечал ни то что поползновений, даже взглядов! — Я ни на что не намекаю, — удивился Майер. Герман заиграл рюмкой на столе — лишь бы не выдать, как сильно задел его разговор. Подумать только! Прежде Фогель казался человеком, который скорее унесёт секрет за собой в могилу, чем позволит ему уйти в народ. Через время на лице Майера образовалась странная эмоция, словно бы он решал сложное уравнение. — Так ты же юнец, — рассмеялся он. — Тебе двадцать восемь? — Двадцать семь, — с неожиданной грустью подметил Герман и налил рюмку. Ближе к ночи они вышли на улицу. Выкурив сигарету, Майер пообещал показать невероятное торжество самосуда и мерзости. Герман был заинтригован и боялся только одного — дежурного ответа «Это сделали мы сами». Они прошли вдоль пустой тёмной улицы, свернули на такую же — погружённую в бесконечное совершенное одиночество, — и упёрлись в колонну военнопленных. Небо перекосило вспышками битвы, фигуры подсветили красные отблески. Увидев двух офицеров, конвоиры наставили на русских винтовки, чтобы те не посмели поднять головы, и отдали честь. Вскоре Майер свернул на заросшую тропинку, за что Герман мысленно отблагодарил его. Было грустно смотреть на эти тысячи заблуждающихся людей, лишенных самых элементарных человеческих удобств. Все они были молодыми, высокого роста, хорошо сложенными. «Всё же у русских есть порода, — думал Герман. — Они как ломовые кони, должны жить и работать». Он находился в раздумьях и не заметил, что Майер подошёл ко входу кладбища. — В этом есть какой-то тайный смысл? — спросил Герман слегка заплетающимся языком и осмотрелся. В доме напротив дёрнулась занавеска и потух свет. — Это усталость, милый мой, или ты взаправду захмелел от двух рюмок? — посмеялся Майер. Герман пожал плечами, он и сам не знал ответа. Кладбищенская темнота мигом поглотила их. Могилы со светлыми крестами блестели в таинственной мгле, нагоняя на Германа первобытный страх, заставляя уподобиться животному, какой-нибудь свинье, ищущей убежище в зарослях камыша. «Не нужно бояться мёртвых, Герман, — вспомнил он слова фрау Мельсбах. — Нужно бояться живых». Молча подошли к низине: там кресты были разрушены, могилы — разворочены, а земля — перерыта вдоль и поперёк свежими могилами. Некоторые были засыпаны, некоторые зияли чернотой. От низины во все стороны тянулись следы шин. Вдруг со стороны главной дороги послышалось бренчание подвески, и они отошли к ограде. — Для наших солдат? — поинтересовался Герман. — Нет, это гражданские, — хмуро ответил Майер. — Сюда ежедневно приходит по семь машин, а в отдельные дни — по десять. От удивления Герман забыл, как открывать рот, и всё же решил проверить, не врёт ли Майер. А вдруг он просто заблуждается? Сейчас и правда было сложно понять, что является правдой, а что — страхом перед солдатской ответственностью. Людей привезли в закрытой машине. Один из солдат зажег факел, бросил в верхний люк кузова, и вскоре до Германа донеслись стоны женщин и детей. Постепенно звуки стали стихать. Дверь открыли, оттуда повалил дым синего цвета. Одного мужика, которого солдаты привезли с собой на мотоцикле, заставили войти в машину и выбросить трупы. Тот судорожными руками поспешно схватил один маленький свёрток, прижал к груди и с рыданиями стал целовать. Это был его ребенок. Когда все трупы были выброшены в яму, солдаты расстреляли и его. — Это СС или СД? — спросил Герман. — Знал бы я. Об этом не говорят, — хмуро ответил Майер. Герман в ужасе стал натягивать перчатки, убеждая себя: — Я бы так не смог. Как они будут смотреть в глаза своим матерям? За спиной хрустнула ветка. Герман обернулся, выхватив люгер из кобуры, и чуть было не нажал на курок. Тень у ограды оцепенела от ужаса. Майер просунул руку через прутья и вытянул её на свет. Это был мальчишка лет десяти — грудь трепыхалась от ужаса, он смотрел круглыми от страха глазами. Герман убрал люгер, думая, что боится темноты только тот, кто знает, что в ней скрыто. Майер спросил у мальчика что-то без тени ехидства, на русском языке. Мальчик промолчал. Герман наблюдал за ними, пытаясь понять, не бредит ли часом — Майер говорил на чистом русском языке и, в отличие от Кунца, без акцента. Это открытие напугало его намного больше, чем последовательное истребление гражданского населения. В конце концов Майер покачал головой и отшвырнул мальчика в сторону. Тот вскочил на ноги и побежал в тёмный переулок. — Откуда ты знаешь русский? — спросил Герман, пока они возвращались домой. — Мать научила, — ответил Майер. — А на литовском скажешь что-нибудь? Вдруг Майер рассмеялся, но глаза его преобразились, потемнели, что ли. — Узнал же, что я из Литвы… Тебя волнует, что я прибалтийский немец? — Совершенно нет. Дальше они шли молча и заговорили лишь тогда, когда прощались друг с другом. «Меня волнует лишь то, что ты не знаешь литовский, Майер», — напоследок подумал Герман. Нужно переспать с этой мыслью, чтобы понять, насколько она верна. И если выводы оправдаются дальнейшими наблюдениями, решить, стоит ли докладывать об этом Фогелю.***
Три дня в Рославле Кунц провёл в странном оцепенении. Он много спал, много ел, не покидал квартиру и ни с кем не разговаривал. Рука, задетая осколком стекла, совсем не беспокоила. Душа больше не болела. Его словно прожевали и выбросили в холод мирового пространства. Он чувствовал себя старым, больным и разбитым, но в то же время чувствовал себя молодым, глупым и слишком неопытным. «Кто я теперь? — постоянно размышлял Кунц. — Я только ушёл из родительского дома, но уже так много плутал, что всё запутал». Следующим утром Кюхлер собрал взвод перед домом и доложил: — Обер-лейтенант приказал взять Гомель за неделю. Так за сколько же мы возьмём его, парни? — За три дня! — воодушевлённо крикнул Гюнтер. — Ровно за неделю, Гюнтер, — посмеялся Кюхлер. — Но если ты войдёшь в Гомель через три дня, мы помянем тебя со всеми почестями. Над головами солдат прокатился шершавый смех, а Гюнтер рассмеялся. Кунц смотрел на него, как на чудо света: как же ему удаётся не падать духом? Лоренц вот совсем сник, стоя в последнем ряду, вжав голову в плечи. Ему бы пасти коров и работать в поле… Дать бы ему в руки лопату, а на спину повестить плуг — как бы тогда заплодоносила немецкая земля! Зайдель нервно сдирал с губы корку засохшей крови. Вдруг Кунц почувствовал, что китель пахнет душистым мылом. Он судорожно ощупал карманы и, обнаружив фотографию Шефера, успокоился. Кто же бросил китель в стирку? В тот же момент Кюхлер глянул на него, улыбнувшись. Кунц улыбнулся в ответ. Днём они приехали в густой лес. Машины остались на дороге, дальше шли пешком. Офицеры остановились в деревне, рядом с которой стояли восемь танков, солдат же повели в затопленные окопы. Сапоги взяли в грязи по самое голенище, по склонам прыгали крысы, совсем не страшась людей, а из блиндажей, набитых солдатами, несло рвотой и перегноем. Но присутствующие, казалось, были рады малому: они играли в скат, смеялись, курили, доедая пайки. Лица их были уставшими, но они держались стойко, все как один. — Впереди нас пойдут танки, — твердили солдаты, пока отделение занимало позиции. — Просто держите винтовку! Так они и простояли весь день, приготовив оружие, не шутя и не отвлекаясь на мелочи. Оно и понятно — первый бой, к нему нужно приготовиться. Каждый бой — ад кромешный, каждый бой мог стать последним. Когда опустились сумерки, у Кунца затряслись руки. Всем телом вжавшись в доски, он смотрел, как над полем летит сигнальная ракета, подсвечивая необъятные просторы и лес. Нужно было взять клочок длиной в три километра и занять окопы русских, вырытые сразу же после лесополосы. Вот взмыла вторая ракета… в красном свете поле показалось особенно уродливым — уродливым своей безмятежностью. Кунц задрал голову к небу, пытаясь собраться с мыслями, да и вообще собраться в кучу. Он всю жизнь провёл в Берлине и не знал, каким оно может быть бескрайним — это звездное небо. Кюхлер задел его плечом и встал рядом. — Не бойся, — сказал он. — Не ты один здесь. Лучше прочитай молитву. — Прочитал, герр унтер-офицер, — ответил Кунц. — Тогда бог тебе поможет. — Вы знаете, куда мы пойдём дальше? Кюхлер качнул головой, закуривая. — Полесье. Потом Брянск. А дальше и Москва будет, Мельсбах. Кунц постучал пальцами по винтовке, чтобы убедиться, не бредит ли часом. Сверху окопа пробежала крыса, волоча за собой жирный хвост. — Смотри, надо же, — усмехнулся Кюхлер. — Огромные, как кошки. — Я не люблю кошек, — неожиданно для себя признался Кунц. — Собаку с детства хотел, но отец не позволил. — У меня три кошки. — Зачем вам столько кошек?.. — Люблю их. Да и дочка моя любит, — улыбнулся Кюхлер и достал фотографию из внутреннего кармана кителя. Непонятно почему Кунц почувствовал досаду. Он взял фотографию и посмотрел на весёлую конопатую девчушку, обнимающую Кюхлера за пояс. Они были очень похожи. — Семнадцать лет вот будет, — с любовью сказал Кюхлер, осторожно убрав фотографию обратно в карман. — Её мать говорит, что с парнями вовсю гуляет. Знаю я, что у вас в глупых головах, Мельсбах. Наделаете глупостей, а нам потом разгребать. — Так вы не женаты? — спросил Кунц. — Нет, не срослось, — ответил Кюхлер, погрузив сигарету в грязь. — Ну, показывай давай свою девушку. Небось, слёзы льет по тебе целыми днями. — У меня нет девушки, — сказал Кунц, и в груди снова потеплело. — Врёшь же, — рассмеялся Кюхлер и озорно прищурился. — Красивый, не глупый, нахальный. Да от них отбоя нет! Не выбрал ещё? Бери себе такую же, как ты, чтобы всегда были на равных. Кунц почувствовал, как загорелись щёки: то ли от приятного слова, то ли от воспоминания о том, как он целовал Ваттеля и судьбоносного решения, принятого в тот день. Покачав головой, Кюхлер отвернулся к полю, Кунц невольно засмотрелся. У него был очень красивый профиль с аккуратным носом, правда сломанным в нескольких местах, но его это не портило. У него были длинные ресницы, о которых почему-то приятно было думать, и густые чёрные брови, и мягкие волосы, и всё это так нравилось Кунцу, до дрожи в ногах. — Кюхлер, — шепнул Кунц. — Расскажите ещё историй из вашей молодости. — Ну, о чём же тебе рассказать?.. — спросил тот сам у себя и затянул историю про швейцарские горы. Кунц слушал его, прикрыв глаза. На душе стало спокойно. Примерно через час ротные командиры совершили обход. Герман помедлил возле Кунца, и когда Майер завернул за угол, отдал нож. — Помнишь, как герр Франке разделывал кроликов? — спросил он сурово и чётко. — Помню, — шепнул Кунц. — Втыкай в шею, под челюстью. Лопатку даже не доставай, тебе она не поможет. Кунц посмотрел на циферблат дядиных часов — полвторого. Кивнув Герману, Кюхлер приказал занять позиции. Солдаты встали на возвышения из досок, прильнули к краю окопа. Ожидание было невыносимым; казалось, что сзади кто-то замер, притаился, коварно желая напасть со спины. Кунцу стало жарко, тошнота встала в горле и начала душить. В конце концов он не выдержал и выблевал в окопы куски бутербродов. Лоренц постучал его по спине, от этого стало ещё хуже. Вдруг помчались танки, быстро и дерзко проникая в глубину проходных порядков русских. Судя по звукам, началась паника. — Да… Сорвали управление пехотой, — протянул Кюхлер. Прозвучал офицерский свисток, призывная трель прокатилась по окопам. Солдаты ринулись наверх, Кунц чуть замешкался, но сразу же в нём вспыхнуло необоснованное инстинктивное смятение, проснулось стадное чувство, и он присоединился к остальным. Сперва они шли, но услышав залпы танков, бегом ринулись вперёд. Вблизи танков шла стрельба, от взрывов гранат комья земли летели в разные стороны. Споткнувшись о тело, Кунц свалился на колени и сполз в неглубокую яму. Подбородок и глаза тряслись, зубы стучали, пальцы враз онемели. Отдышавшись, Кунц огляделся: солдаты встали за танки и открыли ответный огонь. Звуки выстрелов нарушили первые крики, кто-то повалился рядом. Кунц затащил солдата в яму, ощупал лицо и, почувствовав под пальцами что-то тёплое и липкое, замотал бинтом, оставив открытым правый глаз. Левый, судя по всему, вытек. — Ног нет! — завопил солдат. — Нет! — На месте твои ноги, — ответил Кунц, смахнув руку с плеча. — Лежи тихо, тебя заберут. — Нет, — заплакал солдат. Кунц схватил винтовку и прислушался: русский пулемёт замолк. Он сделал несколько шагов до соседней ямы и наставил винтовку на сидящего в ней солдата. Лоренц вздрогнул, но быстро опомнился и потянул Кунца на себя, спасая от пули. Они встали плечом к плечу и начали ловить тени, нажимая на курок. Пули пролетали над головами, не давая распрямиться. Рядом разорвалась граната. В ушах зазвенело; Кунц ударился затылком о землю и на мгновение забыл, как дышать. Пока он выбивал писк из головы, Лоренц вскрикнул и повалился на спину. Как зверь, у которого от всех чувств остался лишь инстинкт самосохранения, Кунц увернулся от штыка и бросился на другой конец ямы, но русский всё равно уронил его и притянул к себе за ногу. На затылок легла тяжёлая рука, начала давить. Кунц задёргался — боль стала невыносимой! Над ними пронёсся топот сапог, из суматошной беготни громкий русский голос сказал: «Бей сук, бей гадов!» Когда рука ослабла, Кунц опрокинул русского и начал душить. Небо разверглось огнём. Заросшее лицо сначала побелело, затем побагровело. Кунц сжимал ладони, думая, что не умрёт, пока хватка русского не сошла на нет. Его привёл в себя лишь хрип Лоренца. Бросив русского, Кунц подполз к нему и с ужасом обнаружил, что в яме лежат два трупа, а позади танки наезжают на русских, не давая развернуться рукопашному бою. Тошнота подошла к горлу Кунца, руки начали неметь. — Дальше пошли! — крикнул Лоренц, затянув на своей руке ремень. Его лицо было не то чёрным, не то красным. Кунц схватил винтовку, и они погнались дальше. Теперь поле было усыпано остатками русских и воронками. Туман плавал кусками, и лица мертвецов выныривали из него, выпучив глаза. Кунц поднял голову к небу, мысленно повторяя: «Боже, я не хочу умирать!» и заметил, как поверх верхушек елей вспыхнули три огонька. В этот же миг на них налетел русский, Кунц всадил нож в лицо, а Лоренц выстрелил в живот из винтовки. Другой русский набросился на Кунца со спины и ударом повалил на землю. Не успел он достать флягу, как Кунц насадил его на штык, не понимая толком, откуда взял винтовку. Окопы были уже близко. На горизонте взметнулось облако дыма, огоньки неожиданно выросли и, загрохотав, понеслись вверх. Кунц застыл. На них неслись огненные стрелы, оставляя за собой белые хвосты, постепенно окрашивающиеся в красный цвет. На мгновение жизнь замерла. Бой прекратился. Вдруг сзади взметнулись высокие фонтаны разрывов, и взрывной волной их отбросило прямо во вражеские окопы. Кунц тут же вскочил на ноги и обнаружил, что в окопах не было русских — только немцы. Они тупо и молча наблюдали, как языки пламени пожирают лес рядом со взятой деревней, и как пожар переходит на полёгшие дома. Лоренц захныкал, зарываясь пальцами в землю. Кунц прижался к стене окопа, снял каску и пригладил волосы. Он убил сегодня в бою человека. Он запросто может убивать. Постепенно всё небо покраснело. Они попали в уготованный для них одних ад. Чума словно бы притаилась там, наверху, в этой красноте, и неотрывно наблюдала за ними. Кунц и Лоренц долго сидели рядом и видели, как солдаты добирались до окопов. Одного тащили под мышки, всего в крови, у другого не было руки, у третьего из бока что-то протекало, точно он был мячиком, набитым рисом. Потом кто-то попросил солдат дойти до деревни и забрать раненых. Многие садились на землю рядом с Кунцем и смотрели незрячими глазами прямо перед собой. Зайдель, Гюнтер, Кюхлер и Герман остались живы. После обстрела Лоренц стал заикаться. Через четыре дня они взяли Гомель, потеряв двенадцать человек. Теперь бои шли каждый день, но больше они не вызывали детского трепета и праведной грусти. Дан приказ — Кунц сделает всё, что будет нужно, а сейчас нужно было выжить. Вот что было главным. За неделю их рота взяла Жлобино, Рогачёво и ещё пять безымянных деревень. Инженеры исследовали вражеские танки, пленных солдат отправляли в штаб, а гражданских увозили глубоко в тыл. Да и бои, по сути, ничем не отличались друг от друга… Везде грязь, смерть, ненормально огромные крысы, похожие на котов. С каждым днём Кунц всё сильнее и отчетливее понимал, что опускается, тупеет и грубеет. Пустоту в душе до верхов заполнила злоба. Странно, что он прислушался к ней, — к этой мысли, созданной остатками разума. К началу октября его разум окончательно атрофировался. Больше страшных обстрелов не было, и вместе с танковыми ротами они дошли до линии обороны Брянского фронта, где их ждал голод и группы, присланные на подмогу из армий «Север» и «Юг». Едва ступив за черту лагеря, Кунц заметил, что они жрут всё на своём пути. Переговорив с майором, Герман собрал роту у костра, чтобы погреть руки, и сказал: — Пока еды мало. Кунц подумал, что Герман беспокоится, как бы запасы галет и консервов не закончились раньше срока, но в окопах Кюхлер сообщил, что с завтрашнего дня еду будут привозить из Смоленска. Осознание пришло постепенно: её заберут у чернорабочих, иждивенцев, детей, людей на этой земле лишат последней надежды. Однако Кунц больше ни о чём не хотел думать: у него сильно замёрзли руки, и желудок свело от голода. Кунц устал думать. Он спустился в окопы и вздохнул полной грудью. Приближались холода. — А что в Смоленске есть? — спросил Зайдель. — Русских, что ли, привозить будут? Кунц поднял взгляд, чтобы увидеть ухмылку на лице Зайделя, но увидел лишь, как уголки губ слегка приподнялись. От голода он растёр в ладони сочные комья земли и поднёс к лицу, но них ничем не пахло, словно бы их нарисовали. Как бы Кунц не хотел, слова всё равно долетели до него: — Еду детей. На семьдесят граммов хлеба они всё равно не проживут. Не думайте об этом, парни, это не ваши проблемы. Поладьте лучше с нашими дикарями.***
Вечером того же дня Герман зашёл к Фогелю вместе с другими офицерами — узнать о дальнейшем продвижении вермахта. На этот раз он выбрал себе покосившийся и самый неприметный дом в деревне. Первое, что Герман почувствовал, ступив за порог — это запах горелой кожи. Он долго не мог вытеснить эту мысль другой, правильной, здоровой: так и правда пахла горелая человечина. Ознакомив их с планом, Фогель поставил на стол бутылку шнапса и предложил выпить по рюмке. Он никогда не допускал вольностей, всегда требовал строжайшего соблюдения дисциплины, формы одежды, за малейшее нарушение строго отчитывал и наказывал. «Значит, бой будет долгим», — подумал Герман и первым осушил рюмку. Фогель как будто устроил поминки по погибшим и воспевание подвигов тех, кто поляжет здесь. Пока Кранц весьма педантично, словно бы считывая с памяти, задавал вопросы, он заглянул в окно: лучи заходящего солнца поджигали высокие облака. Комендант собрал во дворе детей и подростков. Выпитый алкоголь мешал Герману соображать, и ему показалось, что они правильно поступают, забирая кровь у детей. Среди его солдат было много раненых. — Герман, завтра я пришлю к тебе молодняк, только что вышедший из учебки. Воспитай их как положено, — сказал Фогель, когда Майер и Кранц скрылись за дверью. — Ты молодец. Всё такой же отважный. Получишь звание гауптмана до конца зимы. — Я благодарен вам, герр майор, — ответил Герман. Фогель кивнул, на губах заиграла улыбка. Впрочем, помутнение скоро спало, он отвернулся, и Герман наконец вышел на улицу. Закурив, он уже внимательно наблюдал за перемещениями врача. Тот осматривал мальчиков-подростков, рядом ходил медбрат, делая заметки на бумаге и сопровождал свои действия равнодушными пояснениями, словно бы он выискивал фурункулы на шкурах скота. По приказу комендант поволок мальчика в дом. Герман вгляделся в лицо, у него перехватило дух. Мальчик был похож на Кунца, но не внешне, а изначально недетской зоркостью; он был наделён храбростью большей, чем большинство мужчин. Герман поборол в себе плохо объяснимое желание окликнуть их. Это не Кунц. И это не его дело. Все должны хорошо выполнять свою работу. Во всяком случае, мир так устроен, его таким создал бог: нужно умирать и убивать. Только как он теперь может считать себя хорошим человеком, если всегда больше беспокоился о своём горе? На следующий день пришёл приказ из штаба, и рота Германа собиралась углубиться в лес на десять километров к югу, чтобы заключить войска Брянского фронта в кольцо. Офицеры поговаривали, что война закончится раньше Рождества. Вот надежда вспыхнула и в душе Германа. Чувство, внутренняя просьба, чтобы сейчас, когда война заканчивается, ничего больше с ними не случилось. Перед отправкой Герман вышел в низину — вдоволь надышаться свежим воздухом. Он прошёл сквозь сцепление деревьев и вышел на большую поляну, окружённую с двух сторон холмами. Таинственную могучую красоту перекрывал гогот и возня солдат, которые собирались прочесать окрестности, чтобы найти хоть какую-нибудь пищу, а возглавлял их сам врач. Они опустились нравственно, раскисли, в них больше не было жилки, которая позволяет бодро стоять на ногах, и Герман подумал, что им больше не будет места в мирной жизни. Тогда же он увидел девять мальчиков, сваленных в канаву, и не смог докурить сигарету. Они взяли у детей огромные дозы, не считаясь ни с какими медицинскими нормами. Впрочем, Герман быстро отогнал от себя всякие сомнения. Они солдаты, и солдаты убивают не кого-то — не поляка, не русского, — а врага. Это долг солдата — убивать своих врагов.***
Оставшуюся осень вермахт сильно теснил Брянский фронт, и к концу ноября бои проходили на подступах к Москве. Каждый вечер Кюхлер докладывал Герману, что русских много и все они безумны, поэтому дивизии не хватит сил, а поступавшие по капле подкрепления не поменяют дела. Бывало, что их рота одна обороняла участок длиной пять километров, тогда бои были особенно жестокими. Бывало, что на одном месте они сидели неделями, и тогда начиналась уборка мёртвых с полей сражений: жирные трупы, зловоние ужасное, черви копошатся тысячами. Кунц хоронил мертвецов один раз, и с каждым телом, падающим в яму, он чувствовал, будто на душе оставляют глубокую рану. Герману хватило одного взгляда, и Кунц больше никогда не ходил на уборки. Начало зимы встречали в окопах из-за постоянных налётов бомбардировщиков. Под укрытием изодранных плащ-палаток стояли карманные печки, на которых от свечи можно было нагревать консервированную в банках пищу. Когда бои затихали, Кунц, Зайдель, Лоренц и Гюнтер молча садились рядом, так же молча бросали на землю винтовки и курили. От состава осталось только пятьдесят семь человек, а тех, кого присылали из Смоленска, быстро убивали, но их фамилии кружили в голове Кунца как мухи, запертые в стеклянном светильнике: Кнеллер, Херц, Кох, Ротбауэр, Штрауб, Егер. От понимания горестной и тягостной сути жизни Кунц решил держаться ближе к знакомым — с кем его сразу свела война. Так они и стали проводить всё время вместе. Докурив сигарету, он посмотрел на небо. Сегодня оно казалось необъятным, бесконечным, как и бесконечно большой ход времени. Кунц перестал считать дни до Рождества как какие-то даты, которые должны были числом закрыть его ошибки. Он больше не видел лиц врага, просто бил наотмашь. В душе Кунца потихоньку догорал костёр юности, возвращаться домой больше не хотелось. Лоренц задел его за плечо, вырвав из голодных размышлений, и спросил: — Т-ты что, уже ум-мер? Кунц покачал головой. — У м-меня с-сегодня восемь, — сказал он и достал из кармана жетоны, снятые с мёртвых солдат. — Как ч-четыре целых ч-человека. — Девять, — разлепил губы Кунц и повернулся к Зайделю. Тот сидел на ранце, не вынимая изо рта догоревшую сигарету. Он не стер кровь с раны на виске, но побрился сегодня утром, как будто так и должно быть. Гюнтер ткнул его в бок, пытаясь взбодрить, и показал пять жетонов. — Я не буду их собирать, — медленно произнёс Зайдель. — П-почему это? — спросил Лоренц. — Лучше пропасть без вести, чем погибнуть не как герой. — Да т-ты п-просто не хочешь п-подходить… — Лоренц округлил глаза и заговорил обрубленными придыханием фразами: — Я этот ж-жетон — знаешь? — з-знаешь, с к-кого снял? Да от н-него ничего н-не осталось! А т-ты что делаешь? — Не расходись, — успокоил его Гюнтер. — Г-гюнтер! — Заткнись уже, Лоренц, — выплюнул Зайдель, положив голову на колени, и посмотрел на них снизу вверх. — Если ты приедешь в Гамбург, я тебя близко не подпущу к своему дому. — Ну и ч-что мне д-делать в твоём Гамбурге? — спросил Лоренц. — Моя мать готовит самый вкусный шварцзауэр во всей Германии. — А мы на Р-рождество зап-пекаем гуся с яб-блоками, — в свою очередь похвастался Лоренц. — К нам за яб-блоками из Б-берлина приходят, между прочим. — Ты откуда? — Из Альбс-схаузена. — Это где вообще? — скривился Зайдель. — В Гессене, — повысил голос Лоренц. — Я х-хоть из деревни, Зайдель, но я х-хорошо знаю з-земли своей Родины. — Теперь своим заиканием будешь коров пугать, — посмеялся тот. — Или коз? А, Л-л-лоренц? Лицо Лоренца погрубело, он бросил в сердцах: — А т-ты вообще необразованный. Русские в-вот лучше т-тебя немецкий знают! Зайдель потянулся к нему своей большой ладонью и легонько задел скулу. Весело смеясь, Лоренц отпрянул в сторону. Кунц почувствовал, как в груди разлилось тепло, словно после только что выпитой бутылки шнапса. Они забавлялись глупыми историями и ненадолго забывали о войне, которая шла вокруг. — Не обижайся, Лоренц, — тихо сказал Зайдель. — Слушай, а какие сигареты курит обер-лейтенант? — наконец подал голос Гюнтер. — Feiner Bulgarischer, — ответил Кунц. — Австрийские. Сраная интеллигенция. А ты ему дрезденские предлагал, Гюнтер, — сказал Зайдель, поднявшись, и повернул голову на шум в конце окопа. — На оклад себе такие же куплю, Мельсбах. Буду из твоей книжки сигареты крутить. — Только попробуй, — ответил Кунц. — А что ты мне сделаешь? — спросил Зайдель и пожал плечами, сам отвечая на свой вопрос. — Кюхлер идёт. — Т-тихие самыми оп-пасными и бывают, — заметил Лоренц и кивком поприветствовал Кюхлера. Тот приказал Зайделю отойти на шаг, дождался, когда Кунц поднимется, и бодро произнёс: — Есть пошли. Или скормлю ваши консервы крысам. Им жрать, видимо, сильнее хочется. За ужином хлеб показался Кунцу таким вкусным, слаще сахара. Они стояли друг напротив друга, прислонившись спинами к стенам окопа, и молча смотрели, как собираются снеговые тучи. Все любили снег, однако сейчас он выглядел как предзнаменование чего-то важного и почти апокалипсического. Солнце как будто знало об этом, прячась за небесным полотном. Вечером тучи разверзлись снегом. Рота приняла бой, который закончился через три часа, и не заметила, как снегопад перешёл в метель. Бесконечный лес, деревни и окопы замело, стало холодно, так холодно, что губы Кунца покрылись тонкой изморозью, которая не таяла в тепле. Они надели всю одежду, взятую с собой, замотались в простыни, платки и шубы, которые нашли у крестьян, но мороз всё равно пробирал до костей. За две недели от обморожения пострадало больше немцев, чем от пули, и Герман приказал держаться населённых пунктов. Война резко поменяла свой характер на тягучий, — они стали вести позиционную войну, даже в течение дня деревни переходили из рук в руки. Солдаты перестали раскладывать свои нехитрые пожитки в избах, сохраняя дух немецкого дома, и начали звереть, думая, как бы поесть и согреться. Хоть в середине декабря фронт замер, вставать по утрам стало ещё тяжелее, держать винтовку — ещё невыносимее, да и бесполезно: половина выстрелов всё равно не проходила. Даже самому ярому патриоту стало ясно, что в Германию они вернутся не скоро. В Рождество лица заросли, как у мучеников; они отказались выходить из дома без надобности, а каждого солдата провожали на дежурство, как на смерть. Пятый день градусник показывал минус тридцать три, и даже подошвы сапог вмерзали в землю. Тогда-то в них проснулась циничная и язвительная натура. Забившись по углам дома, где ещё держалось тепло от печки, они смотрели друг на друга безумными глазами, пока Зайдель вдруг не сказал: — А если умирает капеллан — это повышение по службе или увольнение? Они переглянулись и засмеялись. В один голос, как привидения, как ветер, как дождь. — В зависимости от того, беден он или богат. Бедных умирает больше, чем богатых, потому что их численно больше, но они никому не нужны, — с шутливым вызовом ответил Кунц. — А я бы тоже уже с радостью умер! — сказал Гюнтер, хлопнув себя по коленке. — Шефер вот лежит в лесу — привалило ему счастье! А меня привалило только голодом, холодом и жаждой. — Твоё с-состояние не н-настолько улучшилось, ч-чтобы ты у-умер, — еле проговорил Лоренц. Дверь тяжело открылась, в комнату нанесло снега. Отряхивая старую полинявшую шубу, Кюхлер встал по центру, потом усмехнулся и воткнул в дырявый пол низенькую елку, приводя всех в восторг. Гюнтер даже вскочил на ноги, показывая на неё пальцем, как на великое чудо. — Уже улыбаетесь? — спросил Кюхлер. — Просто же вас развеселить. С Рождеством вас, девушки. — С Рождеством! — почти хором ответили они. Всем вдруг стало тепло. Вечером они напьются до потери сознания и забудутся, вспоминая лучшие моменты своей жизни. В те моменты они были счастливы по-настоящему. Сейчас же они могут лишь изображать счастье. Гюнтер стал наряжать ёлку бумажными самолётами, когда подошла очередь Кунца, Зайделя и Лоренца идти на дежурство. Кунц стоял на посту, думая о ёлке, и наблюдал, как ветер колышет островки жухлой травы: она продолжала тянуться к небу, хотя каждый день её морозил снег и топтали сапоги. Земля настолько пропиталась кровью, что трава стала черпать из неё силы, как из воды. Кровь не замерзает — она кипит, изнуряя души. Солдаты из Смоленска продолжали умирать. Каппель. Бёлер. Шрайбер. Под боком кашлял Лоренц, задыхаясь и отхаркивая мокроту прямо под ноги. Зайдель пытался замотать руку бинтом. — Зайдель, — подал голос Кунц. — Что? — Я больше не буду спрашивать, как их зовут. — Да я тоже. Лоренц снова закашлялся. Кунц обернулся и сказал: — Иди обратно. Отпросись у Кюхлера, иначе совсем разболеешься. — А т-ты не мой к-командир, чтобы указывать, — отрезал тот. — Да ты бледный, как мертвец! Иди отсюда, — ответил Зайдель, подхватил его под локоть и вывел из окопа. Лоренц насупился, но зашагал в сторону деревни, а Зайдель вернулся на место и окликнул Кунца. Тот помог обкрутить руку бинтом, чтобы ногти на среднем и указательном пальце совсем не отошли от ногтевого ложа. Тело Зайделя просило боя, его трясло от злости. Ему наверняка страшно хотелось убить всех. — Походу, ты был прав. Кунц поднял глаза. Он совсем не ожидал от Зайделя таких искренних и проникновенных слов. — Что-то мы не спешим возвращаться домой. — Ты только сейчас это понял? — Знаешь, Мельсбах, больше, чем евреев, я ненавижу таких, как ты, — признался он. — Это презрение ко всему, на чём держится наш мир: дух коллективизма, порядок, ответственность. Разорвав бинт надвое, Кунц по привычке завязал бант, потом пригляделся к их огрубевшим, покрытым мозолями ладоням и с трудом поборол смех. — Девушке своей будешь банты завязывать, — улыбнулся Зайдель. — Глупо ненавидеть то, что является частью твоей жизни, — ответил Кунц и вернулся на место. Больше они не проронили ни слова до конца дежурства.***
На следующий день после Рождества, в три пятнадцать ночи, поступили сообщения о том, что вермахт снова захватил лес восточнее Кетры. На рассвете Герман с радистом отправились в Панское, где располагались дивизия и штаб Фогеля, но им не удалось проехать и километра: последняя машина встала. Они вернулись обратно и уже из дома доложили, что ждут Фогеля у себя. Радио прошипело, что он приедет, а заодно подтвердило сообщения Майера: по всей линии фронта пулемёты замерзли и отказывали стрелять, а снаряды не пролетали больше двухсот метров. Полностью дела дивизии не были улажены, но они так глубоко продвинулись вглубь России, что отступать было нельзя. «Фогель, скорее всего, захочет поговорить о зачистке оставшихся очагов сопротивления», — думал Герман, ожидая людей из штаба снаружи дома. Группами у костров сидели солдаты — жалкие, обмороженные, грязные — и что-то жевали. Герман выхватил взглядом фигуру Кунца. Он сидел рядом с Кюхлером и бездумно листал книгу, иногда пробегая глазами по тексту. Потом он согнул корешок, вырвал листы и бросил их в огонь. Гревшие руки Зайдель, Гюнтер и Лоренц удивлённо подняли головы, но ничего не сказали. Ничего не сказал и Герман. Ему только на мгновение стало обидно, что Кунц так рано разочаровался в своих идеалах и под давлением бед, свалившихся на него, отчаялся. К деревне подъехала машина. Из неё вышел не только Фогель, но и майор Альтхаус — приближённый генерал-фельдмаршала Бока. Герман подошёл к ним, отдал честь. Альтхаус оглядел его с ног до головы и улыбчиво произнёс: — И это ваш офицер, майор? Молодой. — Не спешите с выводами. Его рота дальше всех продвинулась к Москве. — Ну же, показывайте. Фогель с Альтхаусом заговорили, что Тула в скором времени будет взята. «Пожалуй, это последнее крупное наступление этой зимы», — подумал Герман. Они прошли на восток деревни, к северной опушке леса, где стояли дежурные группы, поднялись на склон. У его подножия стояло засыпанное снегом Никулино, дальше, перед лесом — Никулинские выселки, справа, из долины, валил дым из деревни Конево. Впереди, справа, быстро продвигалась пехота Майера, оставив Кетру. Артиллерия русских молчала, лишь редко разносились пулемётные очереди. — Докладывайте, обер-лейтенант Бринкерхоф, — сказал Фогель. — Обычный первый кризис преодолён, — сказал Герман. — Полк движется вперед, как мы и желаем. Часть моей роты, пройдя Никулинские выселки, углубилась в лес. По моим расчётам, мы займём Малое Гремячее через неделю. — Вы умны не по годам, — сказал Альтхаус. — И очень удачливы. Когда займёте Малое Гремячее, сделаете блистательную карьеру. Он протянул руку, и Герман пожал её, пытаясь скрыть переполняющую радость. Его наконец-то признали. Ради таких слов он трудился семь лет! На обратном пути Фогель подозвал его к себе и шепнул: — Позорище, Герман: фланги оголены в глубину. Ты должен немедленно пройти до восточной опушки леса, к востоку от Никулинских выселок, и пока удерживаться там. — Я вас понял, герр майор. — И всё же я горд за тебя, — с глубокой нежностью в голосе сказал Фогель. — Теперь сделай, как я сказал. — Я вас понял, герр майор, — повторил Герман. Машина отказалась заводиться, и на радостях всей роты Фогель и Альтхаус уехали на санях обратно в Панское. Когда все разошлись, Герман позволил себе прикрыть глаза. На зимнем подшлемнике уже замерз лёд. Всё время вперёд, всё время в наступление. Рота тает в руках. Уже три месяца беспрерывных боёв. Утром Кетра еще не была взята. В северной части леса засели русские, в южной — они. Всё перемешано и перепутано. Не успел Герман со взводом дойти до Никулинских выселок, как с ними вновь связался Фогель. Он сообщил, что должен начать артиллерийский обстрел Конева, но приказ не дошел до роты Майера. Каждый час умножал потери. Фогель сказал, что начнёт удар без его оповещения. После разговора Герман спустился в окопы, чтобы привести мысли в порядок. Он понимал, что Майер не сможет отразить наступление, но и вести его на верную смерть тоже было нельзя. Фогель как всегда отличался буйной смелостью, был непреклонен и стоило Герману возразить, как он приказал не только укрепить позиции, но и затопить застрявшие на ледяной переправе PzIV, рядом с Малым Гремячем. Безумие, самоубийство, но Герман оправдывал Фогеля. Он сам теперь поступал не справедливо, а подчиняясь воле Германии. Он сделает всё для победы; это бремя командира. Хоть Герман сосредоточенно думал о мелочах, услышал тихий свист. Свист приближался. Он прокричал: «Тревога!» и метнулся к единственному рабочему пулемёту. Снаряд смачно вошёл в землю. Вздыбился тёмный дым. В стороны полетели острые, как стекло, комья и глыбы. Смахнув землю с лица, Герман увидел, что Кюхлер встал рядом с ним, Кунц — чуть дальше, и позволил себе отдаться бою. Русские повалили толпой, думать стало невыносимо, по ним словно бы не попадали пули. Скоро перед глазами всё слилось в красный. Выстрел. Выстрел. Выстрел. Перезарядка. Герман прошёлся ладонью по ящикам, но не нашёл ни одной ленты, а солдат, обычно подающий патроны, вдруг исчез из поля зрения. Вдруг его что-то ужалило в плечо, и над окопом появилась голова русского. Герман затащил его к себе, вырвал из рук лопатку и ударил, а потом ещё и ещё, пока на землю не хлынула кровь. — Назад! — крикнул Герман, впившись ногтями в стену окопа, чтобы переполняющая ярость не повалила его к русскому. — Назад, Кюхлер! Через лес! Кюхлер кивнул, повернулся к остальным и повторил приказ. Слова долетели до Кунца, когда он осматривал карманы мёртвого русского. У того не было ни патронов, ни винтовки. Казалось, русские побеждают их только лишь духовной силой — своей верой и твёрдостью. В каску прилетела пуля, оглушив Кунца, но голос Зайделя мигом вернул его к реальности: — Справа! Рядом упало бездыханное тело. Кунц показался над бруствером и выпустил последнюю пулю. Русский рухнул на колени, вогнав руку с гранатой в грязь. — Граната! — крикнул Кунц. Он пригнулся, закрыв голову руками. Только вместо мёрзлой земли по каске застучала кровь; чьи-то ошмётки разнесло во все стороны. Стоявший рядом с Кунцем солдат согнулся пополам, густой желчью его вырвало прямо на сапоги. — Иди, давай, иди! — прокричал Кунц и подтолкнул солдата наверх окопа. Пули свистели у самого уха, каким-то чудом ни одна из них не попала в Кунца. Тем временем русские спустились в окоп с левой стороны, зажимая их в кольцо. — Быстрее! — подгонял их Кюхлер. Солдат из Смоленска охватила животная паника. Они не знали друг друга, не были связаны обязательствами, поэтому побросали всё и помчались к лесу. Когда они карабкались вверх, Зайдель столкнул особо буйного солдата обратно в окоп. Он упал на ногу, взвыл и замолк. Наверху Кунц притормозил, надеясь, что солдат появится сзади, но из окопа донеслись лишь русские голоса. Стук сердца в ушах перемешался со стуком сапог. Кунц присоединился к Лоренцу и Зайделю. Никто так и не появился. Они убили своего человека. Русские не пошли дальше. Рота пробиралась через лес молча, приготовив ножи и лопаты. Так они вернулись в окопы у Никулино. Разместившись внизу и разложив на земле всё, что удалось унести из бойни, они молча ждали приказа. Кюхлер расхаживал между солдатами, чеканя шаг, и всякий раз задерживался напротив Зайделя. В конце концов Кюхлер не выдержал и ударил его по лицу прикладом. Зайдель завалился на спину, зажал нос ладонью, метнулся взглядом к Лоренцу, а потом к Кунцу, словно бы отчаянно просил помощи. Тогда же Лоренц закашлялся, вспомнив, что заболел. — Поднялся. Живо, — рявкнул Кюхлер. — Я вам напомню, что такое дисциплина. За его спиной появился Герман. Он был ранен в правое плечо, и теперь рука висела плетью. Огрызки, оставшиеся от взвода, нашли в себе силы отдать честь. Встав перед строем, Герман снял каску и начал вытирать кровь с лица нашейным платком. Кунц привык, что он смотрит из-под козырька фуражки, поэтому жёсткий взгляд всколыхнул душу. Поразившись, он не сразу понял, что Зайдель схватил его за шинель и поднялся. — Вы не солдаты, — сказал Герман сквозь зубы. — Вы гниль, которую придётся вырезать, и неважно, сколько крови понадобится для этого. — Да, герр обер-лейтенант, — ответил Кюхлер и повернулся к солдатам: — Русские повырывали вам языки? Где благодарность, где уважение к обер-лейтенанту? Солдаты медленно повторили за ним, но Герман не собирался отвечать и ждал, когда каждый из них вспомнит худший момент в своей жизни. Перед глазами Кунца возникло мёртвое лицо Шефера. Тогда он был трусом, но теперь не собирался им становиться. Наконец раздались всхлипы и кашель, который, видимо, должен был эти всхлипы скрыть. — Вы потеряли дисциплину и повели себя как животные, — сказал Герман громче. — По закону военного времени вас следовало бы поставить к стене, но я уже насмотрелся на мёртвых немцев. Виновные в распространении паники будут наказаны. Вы пойдёте туда, откуда не возвращаются, и будете сражаться до тех пор, пока не смоете свой страх кровью. Запомните: если хотя бы один из вас дрогнет, я не буду искать виновного. Виновными станете все. Вся рота. Разве я не справедлив? «Справедлив, герр обер-лейтенант», — сказали солдаты, не поднимая глаз. Кюхлер вывел из строя Зайделя и ещё пятерых трусов. Лоренц глянул на Кунца, и этого мгновения хватило, чтобы увидеть, как страх перед неизвестностью в его глазах сменился невинной радостью, но Кунц не хотел стать таким же. Хоть Зайдель был труслив настолько, чтобы считать себя правым во всём, Кунц не мог предать его. Он вышел из строя и сказал: — Я виновен в равной степени. Кюхлер сплюнул под ноги, сказав, что Кунц сделал непоправимую глупость. Сперва Герман услышал шум ветра и тихий свист снарядов. Осознание пришло постепенно. Он чудом удержался, чтобы не схватить Кунца за шиворот и не поставить обратно в строй. Глупый, безрассудный, эгоистичный мальчишка! Фрау Мельсбах не переживёт его смерть! Неужели он думал, что обер-лейтенант отменит приказ, пошатнув свой авторитет? Кюхлер повёл себя жёстче и решительнее. Он отвёл Кунца к остальным трусам и загородил Германа собой, чтобы минуты промедления не показались слабостью. — Я пойду с ними, обер-лейтенант, — сказал Кюхлер уверенно. — Вам нужно в госпиталь. Подумайте, никто, кроме вас, не сможет вести нас в бой. Герман захотел ослабить шарф на шее, ставший вдруг удавкой, но плечо зажгло как огнём. Он глянул на руки: они были красными от крови и слегка тряслись. Он весь трясся, это было на него совсем не похоже. «Ты сам это выбрал. Ты сам это захотел, — рассудил Герман и надел каску. — Да поможет тебе бог, Кунц». — Ты слышал приказ майора, — ответил он и пошёл вдоль окопов, приказывая: — Отступаем! Тем временем артиллерия осыпала снарядами Конево.***
После получаса пути голос Кюхлера всколыхнул тишину. Они долго шли в обход деревни Малое Гремячее, Кунц так сосредоточенно следил за шорохами и шелестами, приготовившись в любую минуту отразить атаку, что совсем не заметил, как промороженный лес прервался. Перед ними раскинулась уходящая за горизонт река, чётко выделяющаяся на фоне заснеженных холмов. Они остановились на пригорке с соснами, чтобы передохнуть и осмотреться. Кюхлер выстроил солдат из Смоленска, чтобы ещё раз пожурить их, а Зайдель рухнул рядом с Кунцем, зачерпнул снег ладонью и приложил к лицу. В шёпоте, полном ненависти, изредка пробивались всхлипы уязвлённой гордости. Кунц понял, что потом Зайдель будет жалеть об этом, и не стал слушать. Он отошёл на край холма, с опаской выглянул из-под мощной еловой ветки и увидел вставшие на льду PzIV и взорванный мост. Навстречу потянулась мёртвая тишина. — Мельсбах, — жалобно позвал Зайдель. Кунц вернулся на поляну. Зайдель спрятал голову в колени, предварительно согнув их и притянув к носу, став похожим на раненого суслика. — Хватит думать о смерти! Мы все вернёмся домой! — подытожил Кюхлер и, чуть хромая, подошёл к ним. Зайдель тут же вскочил на ноги; видно, урок Кюхлера подействовал даже слишком радикально. — Сядь, Зайдель, — приказал Кюхлер и натянул шарф Кунцу на нос: — Помоги сначала себе, Мельсбах, а уже потом помогай своему другу. Возникла неловкая пауза, которая скоро была разрушена щелчком зажигалки. Кюхлер с наслаждением закурил, сказав: — А вообще, прекращай делать глупости. Давно уже не ребёнок. Надень ещё перчатки поверх этих. Теперь тебе некогда будет валяться в госпитале. А где твои перчатки, Зайдель? — Оставил, герр… — А носки тебе на что, идиот? — хлёстко перебил его Кюхлер. — Всё равно дырок на них уже столько же, сколько пальцев на руке. Зайдель кивнул, и вдруг осознание происходящего придавило Кунца каменной плитой. Если берег напротив взяли русские, вряд ли они выберутся живыми. — Ты сейчас смотришь на меня как обер-лейтенант, — тихо добавил Кюхлер и побрёл вверх по склону. Кунц едва нашёл в себе силы качнуть головой. Он никогда не думал, что они похожи. Люди одного цвета, одного вкуса, одной безвкусицы? Впрочем, толпа солдат казалась ему ещё более одинокой.
