Часть девятая
14 августа 2023 г., 23:09
И тут вдруг меня обожгло озарение — для каждого есть своя «должность», но ни для кого нет такой, которую он мог бы сам выбрать, описать и исполнять, как ему вздумается. Неверно желать новых богов, совершенно неверно желать что-то дать миру! Никакой, никакой, никакой обязанности не существует для пробудившихся людей, кроме одной: искать себя, укрепляться внутри себя, нащупывать свой собственный путь вперед, куда бы он ни привел… Герман Гессе, «Демиан»
Тополь Герман заметил ещё издали. В нём чувствовалась та безмолвная сила, которую Герман всегда ощущал в русской природе и перед которой невольно замирал. Он был один, и в этой стойкости, в упрямом стремлении жить и расти Герман почувствовал что-то ясное. Любуясь, он не сразу заметил, что на ветвях болтаются веревочные петли. Через время по обе стороны от грузовиков замелькали дома, стоявшие на значительном расстоянии друг от друга, пустые улицы, переименованные на немецкий манер, огромные вырубленные парки, огромные площади, застывшие в оцепенении и устланные нетронутым снегом. Их остановили на блокпосту при въезде на немецкую территорию. Герман вышел из машины и напоролся взглядом на Вагнера, курившего рядом с собачьей будкой. Они пожали друг другу руки, Вагнер произнёс: — Добро пожаловать во Ржев, обер-лейтенант Бринкерхоф. Пусть ваши солдаты подселяются к моей роте, — он указал на дом позади. — Долго вы здесь не задержитесь. Слышали новости с передовой? — Слышал, — подтвердил Герман. — Вы уверены, что Паулюс не капитулирует? — Паулюс со вчерашнего дня не отвечает ни на какие вопросы, — ответил Вагнер и, закончив с сигаретой, безрадостно добавил: — Не мне судить о масштабах его военных талантов, но он, во всяком случае, был хорошим опытным военным и большой души человеком. Герман согласился кивком. Каждый здравомыслящий человек понимал, что битву за Сталинград они уже проиграли и всё равно, сдастся Паулюс или нет: желание Берлина удержать город во что бы то ни стало — это фанатический принцип и ничего более. Глупая и бездарная война! Пока солдаты повалили от грузовиков к дому, Герман пошёл вместе с Майером и Вагнером в штаб, организованный напротив центральной площади. Рядом стояло здание гестапо и госпиталь, в конце улицы красовалась отстроенная русская церковь. На площади солдаты СД казнили двух человек, но расправу над ними русские воспринимали с таким одобрением, так кричали и аплодировали, что Герман не смог не спросить: — Что происходит, Вагнер? — Они убивали людей, делали из их мяса котлеты и продавали. В том числе нашим солдатам. — А зря. Шестой армии они не помешали бы, — колко подметил Майер. В штабе было душно и накурено, несмотря на открытое окно. Офицеры проводили экстренное собрание. Тусклая лампочка освещала тревожные лица; они обсуждали события в Сталинграде, перебивая друг друга. — Ошибка Паулюса в том, что в ноябре он не предпринял никаких попыток прорыва, — говорил один. — Послушайте, в то время вера войск в свои силы ещё не была утеряна. Высшее командование всегда справлялось со всеми кризисами! — возражал другой. — Кроме того, командование не могло судить, достаточно ли сил имеет для деблокады. — Только глупец будет занимать круговую оборону и надеяться на деблокаду извне. Слова слились в неразборчивый гул, и Герман встал у окна, чтобы вдохнуть побольше свежего воздуха. «Где же находится Славянск? — вспомнил он слова Фогеля. — А Фогель-младший двигался к Волге». Герман провёл ладонью по лбу. У него был жар, очевидно. — Паулюс воспитан в духе германского военного мышления, — вдруг прогремел голос, и офицеры расступились, образуя коридор посередине комнаты. Майор прошёл мимо и встал у стола, продолжив: — И не мог вопреки полученным указаниям решиться на прорыв. Едва ли можно в точности судить, имела бы в тот момент перспективу на успех попытка прорыва. Риторика бесполезна, господа, Берлин готовится взять реванш этой весной. Нам же поручено минимизировать потери вермахта на рубеже Ржев-Вязьма. Он развернул карту. Внутри проснулся знакомый интерес, и Герман подошёл ближе. Он сразу понял: судя по разметке, командный пункт готовил план по эвакуации частей Четвёртой и Девятой армий из Ржевского выступа. Пока майор говорил, никто не проронил ни слова. Их глаза выдавали некое беспокойство, но Герман сжал ладони в кулаки, самому себе показывая, что всё ещё имеет власть над своим телом и разумом. И не зря Фогель прислал его во Ржев — он сдерёт с себя шкуру, вывернет наизнанку и снова напялит, чтобы завершить начатое. Раздав поручения, майор наконец обратил взгляд на Германа. — Обер-лейтенант Бринкерхоф, до середины февраля останетесь в городе. Вагнер введёт вас в курс дела. Как добрались? — Без потерь, герр майор. — Лишней еды нет, — коротко заключил майор, пригладив пышные усы. — Плохо выглядите. Выпейте водки и Romigal. — Так точно, герр майор. На этом они закончили. Майер изъявил желание остаться в штабе и послушать детали готовящейся операции, а Герман вышел на улицу вместе с Вагнером. — Я считаю, что это наши последние месяцы, обер-лейтенант. Армия истощена длительным наступлением, — обречённо наговаривал Вагнер по дороге в госпиталь. — Это результат большого числа русских, холодной зимы и предательства союзных дивизий, которые оголяют фланги и пачками сдаются в плен. Люди гибнут напрасно. — Мне тоже не хочется этим заниматься, — остановил его Герман, — но война должна прийти к логическому завершению. И исполнять здравые приказы надо по возможности точно — это нам за прошедшее время много раз поясняли на примерах. — Вы правы, обер-лейтенант, — оскорблённо ответил Вагнер. Госпиталь во Ржеве не отличался от смоленского, правда, топили его на порядок лучше. Не успел Герман сделать и шага, как слух уловил русскую речь. У окна лежали русские солдаты в их, красноармейской, форме. Они выглядели сытыми, здоровыми и, возможно, обрадованными. — Перебежали к нам из штрафных батальонов, — пояснил Вагнер. — На фронте случайно попали в немецкий госпиталь, позже их нашли русские и снова отправили на фронт. Доложили обо всём, что знали. — Не думаю, что их следует оставлять в городе, — сказал Герман. В приёмную поднимались молча. Понимая, что мог утомить, Герман решил говорить только по делу, но внутри Вагнер заговорил всё так же дружелюбно: — После зайдите ко мне, распределим продовольствие, — и оставил его медсёстрам. Они задавали много вопросов, больше всего про пятна на теле и дрожащие руки, но в итоге не посоветовали ничего, кроме морфия, а одна проронила, что если лекарство не поможет за три дня, лучше встать в очередь на приём к врачу. Герман кивал, но не придавал значения её словам. К вечеру он распределили банки с тушёнкой и пачки галет между солдатами. Еды хватало до середины марта, и Герман поручил охранять продовольствие взводу Кюхлера. Если хватит смелости — возьмёт пару-тройку банок, и Кунц не будет голодать, как прошлой зимой. Потом он и Вагнер внимательно осмотрели территорию за блокпостом, чтобы составить план дежурства. Когда Герман взглянул на огромный парк, душа его не мучилась от безотчётной тревоги, как раньше — оккупационная политика Ржева была совсем не похожа на смоленскую. Германская пропаганда преподносила её как дарование свободы от большевистского гнёта, а когда долго гладят по голове, прекращаешь видеть смерть рядом с собой. Из большого количества промышленных предприятий в целости не осталось ни одного, были уничтожены театры, библиотеки и клубы, но русским разрешили держать пивоварню и пекарню. Герман зашёл в одну из таких. Пока старуха с горбатой спиной перебирала картофельные очистки, Вагнер рассказывал, что в городе совсем нет грабежей, процветавших в первые дни, что бургомистр открыл русскоязычное радио и православную церковь, а госпиталь — в ней русские получают помощь в том же масштабе, что и немецкие солдаты. «Без разницы, как умереть, когда твоя морда тупая, равнодушная и привыкшая ко всякому зверству», — с тоской думал Герман. К вечеру погода внезапно испортилась. Поднявшийся ветер сдувал снег с крыш, кружился, вздымал прозрачные белые вихри и снова поднимался на крыши. Попрощавшись с Вагнером, Герман пошёл к дому через Центральную площадь, чтобы взять русскоязычную газету. Наконец прозвенел церковный колокол. Им дали комнату под чердаком, и Герман, поднимаясь по ступеням, мечтал забыться в теплоте, но в комнате беспрепятственно гулял ветер, занавески вздымались парусами. Майер двигал кровать ближе к двери, весь белый — то ли от злости, то ли от холода. — Нас точно хотят убить, — возмущался он. — Честное слово, Герман! — Есть лишняя бумага? — спросил Герман, чувствуя себя смертельно уставшим. Майер кивнул, достал тетради, исписанные мелким почерком, Герман взял свои письма, потом сходил к офицерам, живущим снизу, и они отдали стопку бумаги и горячую воду. Герман размочил листы, вместе заделали щели между косяками и рамами. — Да ты просто находка для меня. Нам нужно держаться вместе, Герман. Нам нужно держаться вместе, — сказал Майер, с довольной улыбкой увалившись на кровать. — В приюте и не такому научат, — ответил Герман напоследок. — Переведи, что пишут русским. Я валюсь с ног от усталости. Он снял шинель, чтобы накрыться ею и попытался заснуть. Майер тихо читал вслух, потом вовсе перешёл на русский. Хоть в комнате понемногу теплело, тело Германа немело от холода. В конце концов усталость пересилила тревожные мысли, и он тревожился уже во сне. Ему снился Фогель, как он гладит волосы, повторяя, что любит и скучает; как он рассказывает, как прекрасен хребет Давос, который лежит очень высоко, среди суровой горной природы. Слова ласкали слух, от них голова шла кругом, и Герман уже готов был признаться сам, как вдруг сон сменился новым. Он оказался в своей квартире. В стеклянных дверцах буфета мелькали тревожные тени, чей-то голос рокотал у самого уха. Герман обернулся и увидел мать в дверях. Её глаза, улыбка — всё казалось таким реалистичным. — Помоги мне, — сказал Герман, но квартира снова зазвенела пустотой. Он пошёл её искать, заблудился в комнатах, не понимая, где находится. Кто-то звал его, и неведомая сила потянула обратно в гостиную. Овеянный полумраком, на диване лежал Фогель. Рядом толпились люди, рыдал женский голос, пастор читал молитву, а сердце Германа забилось, его начало душить. Он подошёл ближе. На глазах Фогеля лежали монеты. Все разом замолкли и обратили к нему пустые чёрные лица. — Я тебя никогда не оставлю, — прохрипел Фогель. — Я убью тебя собственными руками, даже если у тебя стальные кости. Герман вскочил, схватившись за горло. Он не мог сделать ни вдоха! — Всего-то знобит, — сказал кто-то. По лбу прошлась рука — холодная, липкая, словно принадлежавшая смерти. — Сиди спокойно. Герман мысленно повторял, что это всего лишь дурной сон и даже если Фогель мёртв, он не сможет просто так прийти во сне. Это невозможно, это противоречит здравому смыслу! Спину запекло и, сосредоточившись на тепле, которое постепенно перебиралось на грудь и руки, Герман заснул, на этот раз спокойно — никто не пришёл к нему во сне. Утром ветер выл, — выл и бился в окно комнаты. Герман открыл глаза, почувствовав запах варёной гречи. Он поднялся и увидел Майера у карманной печки. — Лучше стало? — спросил Майер и улыбнулся глазами. — Грипп у тебя. А в Польше тебе удачливости было не занимать. И в дождь, и в холод в одном кителе. — Что ты мне дал? — Меня так лечили в детстве, — Майер взял со стола газетный лист, смял в ком и бросил в костёр. — Тепло и водка. Я тебя водкой натёр. Садись, завтракать будем. Майер разложил гречу по тарелкам и полил сверху разбавленной тушёнкой. Запивали всё горячим кофе. Пообещав достать килограмм гречи, Герман ушёл улаживать дела роты и так забылся, но ночью его подстерегал тот же кошмар. Больше он не чувствовал надежды в сумерках; ветер стонал, бился в окно, а внутри всё клокотало как от испуга. К концу второй недели у Германа возникло стойкое чувство, что он сходит с ума. Он вовсе перестал спать и с каждым днём терял радость жизни. Грипп, от которого осталась лишь лёгкая хрипотца в голосе, мучил по ночам, а утром на него нападала слабость, которую он был вынужден ото всех скрывать. Тогда Герман стал много молиться. И на обходе, вспомнив о своей болезни, и за кружкой пива, и в штабе майора, и в госпитале, в котором ему настоятельно советовали колоть морфий, — везде он просил бога сжалиться над ним, но тот не давал ответа. Фогель так и не написал. И Герман окончательно отчаялся… вот оно, подлинное отчаяние: просить помощь у Майера — может ли человек разувериться в своём существовании больше? — Гейдрих, — однажды сказал Герман за завтраком. — Ты веришь в бога? — В бога? — задумался Майер, перестав жевать. — Верю. — Бог отвечает тебе? — продолжил Герман и сразу добавил: — Если бы он хоть раз тебе ответил, ты бы ни минуты не колебался. — Бог не отвечает на молитвы словами, — Майер попытался изобразить руками что-то невнятное, вмиг растеряв своё красноречие. — Бог — это сила. А мы от рождения слабы. Бог ответил мне, когда послал сильного врага. Герман задумался, просто задумался, не о чём конкретном, погрузив ложку в гречу. — Сходи в церковь, — ответил Майер. — Я не шучу. Бог един по существу, но различен в лицах. — Жаль, что бога нет. Если бы был, то можно было бы повеситься и попасть к нему в рай, — ответил Герман. — Ты потерял покой. В церквях спокойно и свято. Всё, Герман, я не могу на тебя смотреть! — Майер всплеснул руками и стал поспешно одеваться. — Будь добр, помой посуду. Я подменю тебя сегодня. Герман попытался объясниться, что это были болезненные мысли и беспочвенные гипотезы. Майер ничего не хотел слушать и, подпоясав шинель, грозно взмахнул пальцем: — Чтобы пошёл в церковь. Да, Герман! Я старше тебя по званию и сейчас заговорю по уставу, и ты доиграешься, милый мой. И Герман подумал: «А вдруг получится». Он давно потерял покой, разбил мутное зеркало своей жизни. Конец января во Ржеве был ясным, и то ли от рассуждений, то ли от пригревшего солнца Герману совсем не было холодно на морозе. Город опустел за месяц: роты вермахта посылали на фронт одну за другой, и костяк немецкого населения составляли солдаты СД, не занимающиеся ничем, кроме пьянства, и сейчас они распивали последнюю бочку пива прямо на улицах. Герман понимал их: во Ржеве не было особых действий партизан, хотя сами подпольщики были, но в основном попадались довольно-таки нелепо. Один случай даже превратился в шутку: русский, живший рядом с немецкой территорией, обругал соседа и, чтобы досадить ему, тот написал донос. Солдаты СД, когда этим занимались, поняли, кто им попался. Так и погибали во Ржеве подпольщики — из-за бытовой причины. На Главную площадь согнали русских, и это собрание они встречали уже не так приветливо, как в начале зимы, а тех, кто пытался открыть рот, солдаты СД усмиряли прикладами в затылки. На небольшую сцену перед виселицей вышел русский в поношенном костюме и заговорил интеллигентным голосом — бургомистр, видимо; на него народ смотрел с отчуждённостью и даже жёсткостью. — Что случилось? — спросил Герман у офицеров, стоявших неподалёку. — Приводит какие-то отчёты о работе гражданской администрации, — злорадствовал один. — Пятерых высекли за то, что они во время работы выпили по бокалу пива. И эти дикари сразу заговорили: «Поскорее бы пришли свои!» — И их бургомистра в придачу. Каких бы Вавилонов настроили мы, немцы, здесь в России, — воодушевлённо добавил другой. — А русские свиньи выстроили будки, из которых торгуют хлебом, да и то только летом. Удивительный вид! Герман снова посмотрел на толпу и дальше, за их спины. Народ понемногу креп и уже не трудно было представить, как он восстанет. Какое оправдание они придумают в этом случае? Бургомистр замолк, включили русское радио, и пока толпу не повели на ремонтные работы, Герман проскользнул в церковь. Церковь была ограничена низким потолком и напоминала чердак. От духоты и запаха ладана его повело в сторону, но в то же мгновение он был вырван из небытия чьей-то рукой и заметил у окна икону. Бурый, потемневший от старости лик Богоматери был похож на те, что он видел во сне; от неё исходила такая сила, что Герман не мог отвести взгляд. Из-за алтаря вышел проповедник в чёрной рясе, и Герман отошёл к иконе со святой троицей. Рядом с ней он не чувствовал страха и благоговения, и это дало время на передышку. — Что вас привело в церковь, герр обер-лейтенант? — спросил проповедник на немецком языке. — Любопытство, — ответил Герман твёрдым голосом. — Русским пасторам преподают немецкий язык? — Я не сразу пришёл к богу, герр обер-лейтенант, — с улыбкой ответил тот. — Вам нездоровится? — Да, — Герман помолчал немного, подбирая слова. — Должно быть, мне стоит сходить к врачу. — Конечно, стоит, — ответил проповедник и поднял голову к потолку. — Говорят, когда убили царя, здесь под куполом увидели демона. Он возвышался над головами прихожан. — Вы верите в эти сказки? — Мир существует только потому, что существует демон, но для бога не существует ни демона, ни мира. — В нашей библии написано иначе. — Библия является средством библейской духовности, но ни его местом или целью. — Вы не проповедник, — разочаровался Герман и уже хотел было уйти, но проповедник остановил его: — Вы ищите бога не там, герр обер-лейтенант. — Где его искать? — спросил Герман не оборачиваясь. — Бог сделал дыру в наших душах размером с бога, которую может заполнить лишь он сам. — Где его искать? — В вашей душе. Бог вживил в неё совесть. Вдруг Герман почувствовал себя мальчиком, почти невидимым, на открытом пространстве, среди людей. — Ум не понимает. Поскольку если бы было понимание, ума больше не было бы, — продолжал говорить проповедник. — Вы задаёте мне вопросы, позволяя себе оставаться в неведении. Именно поэтому демона называют Люцифером: он хочет принести свет туда, где он есть. — Я совершил ужасный грех, пастор, — ответил Герман, но был уверен, что в этот момент губы его не шевелились. — Вы отпустите мне грехи? Проповедник кивнул, они встали у окна. Герман рассказал про мальчиков, которых убил в Гданьске, про русских, которых казнил под Брянском; он говорил и не слышал своих слов. Герман будто проживал все события заново. Когда он замолк, проповедник прочитал молитву, но на душе повис ещё больший груз. Герман вспомнил, как Фогель навещал его в польском госпитале и гладил раненое плечо, затем он вспомнил варшавскую квартиру, в которой они пили вино. Ничего плохого не приходило в голову в тот миг — ни то, что случилось с ними раньше, ни то, что случилось позже. Подпалив сигарету, Герман вышел из церкви и не думал ни о чём, пока в столовую не зашли солдаты. Кривая спина офицера выглядела знакомой. Герман всеми силами заставлял себя повернуть к дому, но ноги вели его вслед за ними. Внутри помещения, за ближним столом, скрючившись и втянув и до того короткую шею, сидел Вебер — унтер-офицер, который доводил его до смерти в училище. Он совсем не изменился, только виски и усы поседели. Вебер бросил на него хмельной взгляд, поздоровался кивком, и только потом нахмурился — узнал, непременно узнал! На место растерянности пришла странная радость, неуместное злорадство, и Герман ушёл, позабыв про все боли и метания. Видимо, бог наконец дал ответ. Майор созвал офицерский состав следующим вечером. Попросив их собраться кучнее, он развернул карту на столе и обозначил: — Необходимо эвакуировать хозяйственное добро и боевую технику из Тёмкинского района не больше, чем за шесть часов. Что вы предпримите? Герман стоял позади всех и не мог видеть лица майора, оттого вопрос показался подозрительным, не иначе как проверкой. На кону стоят тысячи немецких жизней и точно не шайке низкопоставленных офицеров было уготовано решать их судьбу. — Сперва необходимо оборудовать для отступления отдельные оборонительные рубежи, — наконец подал голос высокий гауптман и отошёл в сторону, открывая Герману всю картину. Майор не ответил, только уголок его усов пополз вверх. — Нет, сперва необходимо построить позади новую линию обороны, — включился второй, но и ему майор не ответил. Вот терпение кончилось у третьего: — Герр майор, очевидно, что вначале нужно вывести гражданское население. Во избежание диверсий на стадии подготовки. Герман опустил взгляд на карту: Ржевский выступ утопал в лесах и болотах. Он ни секунды не сомневался в своих словах: — Одновременно с подготовкой необходимо провести антипартизанские операции. Хотя при первом взгляде на карту Ржевский выступ кишит нашими войсками, по факту в лесистых и болотистых районах скрывается большое количество солдат Красной армии, отрезанных от своих частей во время различных наступлений. Вспомните опыт Первой войны, когда армия отходила на линию Гинденбурга. — Задержитесь после собрания, Бринкерхоф, — сказал майор и наконец разогнулся. — Вы правы. Не менее двенадцати тысяч русских могут атаковать выступ. Прочистив горло, майор описал ход операции, показывая на карте, какие деревни и в какие дни должны пройти солдаты вермахта. Когда он замолк, Майер похлопал Германа по плечу и сказал взглядом: «Вот, другое дело, обер-лейтенант Бринкерхов!» Офицеры разошлись, и Герман подошел к столу, спрятав фуражку за спину. Майор глянул на него сверху вниз, но не надменно, а скорее по-отечески, и сказал: — Не знаю, Бринкерхоф, благодаря чьей милости вы отсиживаетесь в тылу, но мыслите вы не хуже, чем Модель. Вместе с ротой Вагнера выйдете из Ржева двадцать первого февраля и присоединитесь к тридцать девятому корпусу СС. Ваша оперативная задача: зачистить территорию от партизан. Будете командовать операцией. — Так точно, герр майор, — ответил Герман. — И куда вы всё спешите?.. Второго марта вы обязаны быть у моста через Волгу, — майор снова указал на карту. — Его взорвут. Между штабом Гитлера и подрывной командой будет организована телефонная связь. Важно лишь ваше присутствие. — Можно поинтересоваться зачем? — Я хочу перевести вас в район Курска, — майор помолчал немного и, подкурив сигарету, добавил: — Вы нужны там больше, чем здесь. Если операция пройдёт гладко, я отдам распоряжение, чтобы вас повысили в звании. Ну не может обер-лейтенант командовать ротой, вы показываете нашу несостоятельность. Герман подавил улыбку и кивнул. Майор сказал что-то ещё, но слова не отпечатались в памяти — слишком незначительными они были по сравнению с тем, что он сказал ранее. Когда Герман вышел на улицу, с неба сыпался мягкий пушистый снег. Надев фуражку, он увидел, как Вебер патрулирует площадь, и подошёл к нему. Площадь пустовала, лишь изредка из гестапо показывались румяные хмельные рожи. Вебер подтянулся и отдал честь, но во взгляде его мелькнуло пренебрежение, отчего Герман не удержался и сказал: — Ещё раз взглянешь на меня — простоишь на дежурстве всю ночь. Вебер опустил глаза. Радость в душе Германа разрослась до невиданных размеров. — Когда поступил на службу? — В декабре, герр обер-лейтенант. — Отсиживался в тылу и ещё мнишь из себя чёрт знает что? По лицу Вебера пробежала волна мышц, но он нашёл, что сказать: — У меня инвалидность. Но я предпочёл служить как все. — Инвалидность? — чуть ли не рассмеялся Герман. — Вытяни перед собой руки. Вебер часто и прерывисто задышал, но исполнил приказ. — Что ты всегда говорил? Вебер втянул голову в плечи и что-то промямлил — как теперь выяснилось, трусливый, жалкий. И это его боялся каждый солдат в лагере? Герман насмехался над своей юностью и неопытностью. — Говори. — Мышцы тела крепнут через боль. — Громче, герр унтер-офицер, — Герман не сводил с него взгляд. — Мышцы тела крепнут через боль, — повторил Вебер, сжав кулаки, и сам весь сжался в ком. — Мышцы тела крепнут через боль, Вебер! Герман достал пистолет и наотмашь ударил по лицу рукояткой. Вебер рухнул навзничь и сразу же вскочил на ноги. Глаза расширились, затем лихорадочно забегали, и он замямлил. — Заткни свою пасть, — пресек его Герман. — Ты дерзишь офицеру. Я этого не потерплю. Вебер закивал. По подбородку потекла струйка крови. Добавив, что поговорит с гауптманом Вагнером, Герман ушёл в офицерский дом. Только за столом он почувствовал, как сильно бьётся сердце, но далеко не оттого, что он доволен собой. Жестокость не принесла никого удовольствия, хотя он всё ещё помнил, как дрожал в училище, когда Вебер выкрикивал его имя на плацу. Теперь тот встал перед ним униженным, в крови, — и что? Неожиданно Герман почувствовал, что мстит не тому человеку, будто вся эта жестокость предназначалась для него самого — юного, упрямого, добросовестного. Увидеть в Фогеле отца — несусветная чушь!.. В отличие от Вебера, Фогель не был прошлым; он оставался ядром всего, что Герман никак не мог принять в себе. Однако вырежи он Фогеля из себя, останется ли что-то? В тишине, как Герман знал давно, живёт не смерть — хуже: живое и неутихающее ничто. Майер высвободил занавеску из-за оконной ручки и спросил: — Выпьем? — Выпьем, — согласился Герман и достал из-под стола бутылку самогона. — Командование ротой пока не возьму. Нужно обдумать детали операции. Насколько хорошо знаешь русский? Улыбка застыла на лице Майера. Выпив рюмку, он занюхнул перчаткой и рассмеялся: — Ты ещё спрашиваешь? — Нужно опросить мужское население Ржева. — Герман, а ты подумал о моей жизни? — одними губами спросил Майер. — Подумал, — заверил Герман. — Мы это сделаем вдвоём и тайно. Майер молча отвернулся к окну, Герман последовал его примеру. Радость от своей сообразительности сменили долгие сомнения, и когда самогон подошёл к концу, он решил не делиться с Майером, что война снова расправляет свои крылья, а их перебрасывают в эпицентр событий.***
Во Ржеве они жили тесно, но весело, правда, Кунц почти не бывал дома, а когда в феврале во Ржеве осталась одна дивизия, работы стало ещё больше. Второй месяц Герман не мог оправиться от гриппа, Майер взял его обязанности на себя, но солдаты его невзлюбили — было в Майере много эгоизма. Каждый день тот непременно хотел выполнить и даже перевыполнить план, солдаты не успевали обедать, а уж что говорить про зимнюю одежду — после обхода гражданских домов Майер лично отбирал себе вещи, а им перепадали дырявые наволочки и простыни. Впрочем, Германа стали ценить ещё больше, а Кунц думал, как бы от одиночества на него не напала болезнь иного рода — тоска. Сегодня он проснулся рано под торжествующий вой метели, под скрежет голой ветки о стекло. Ветер выбил форточку, солдат встал закрыть её, ругаясь себе под нос, Кунц же повернулся лицом к лежащему на соседнем подстиле Кюхлеру. Тот спал спокойно, лишь временами ему что-то снилось — наверное, дочка, поэтому брови его трогательно приподнимались. Подумав, что больше не заснёт, Кунц решил набрать воды. Он прошёл в соседнюю комнату за вёдрами, где офицеры Вагнера играли в скат. — Набери нам воды, офицер, — сказал один, показав пачку Coffeinum. — В долгу не останемся. — А есть что посерьёзнее? — спросил Кунц, не поверив своим глазам. — Посерьёзнее? — переспросил солдат, переглянувшись с товарищами. — Против сифилиса. — Морфий есть? — прямо спросил Кунц. — Обезболивающие на базе морфина, — заулыбался другой. Он достал из кармана коробку и отдал ампулу. — Вчера умер мой брат. Помяни его с нами. Кунцу дали стакан со шнапсом. Он выпил и уже хотел было взять ведро, но солдат заговорил снова: — Вот что он принимал. Кошмары мучали. От них дуреют, на ночь не пей, а лучше на фронте. Зато кошмаров не было больше никогда. Кунц увидел на столе пачку «первитина» и, долго не думая, забрал и её. Морфий просто так не дадут и до первого ранения можно спасаться таблетками, причём Кунц не думал, что они сильные или окажут какой-либо видимый эффект, — это всего лишь таблетки от усталости! До колодца он шёл словно бы оторванный от мира. Ветер колол глаза и щёки, даже шарф, который он натянул на нос, не спасал от буйства природы, пробудившейся из спячки. Дома Кунц уединился в углу и сделал укол, а после лёг рядом с Кюхлером. Он снова представил, как они вместе ходят за молоком, читают книгу, не отвлекаясь на радио, поддерживают и помогают друг другу, прикрывая свои недостатки и делятся болью и горем друг друга, будто единое целое. Кюхлер был прав: любовь прекрасна, просто прекрасна. Наутро похолодало до минус двадцати пяти. Квартира окончательно заледенела, но бесконтрольно тратить сухой спирт, свечи и щепки они не могли себе позволить. Старики вспомнили о зиме сорок первого года и забинтовали ноги кусками покрывала на манер русских солдат, а новобранцы исступлённо повторили за ними. Морфий притупил чувства, но Кунц решил надеть перчатки и шинель. На завтрак Зайдель смешал консервы и гречу и потушил под крышкой, получилось сносно. По крайней мере, лучше, чем могло бы быть. В последнюю неделю они развлекали себя, представляя, что завтракают, обедают и ужинают в дорогих ресторанах, и сегодняшнее блюдо Зайдель презентовал как руладен. Солдаты, сидевшие за соседними столами, на подоконниках и ящиках, провожали его завистливыми взглядами, хоть и жевали такую же гречу с консервами, а когда он поставил кастрюлю на офицерский стол, отделение Кунца вскочило на ноги, чтобы посмотреть, правда ли так хорошо пахнет тушёнка! — А вы что встали? — усмехнулся Кюхлер. — То же жуёте! — Не верится, герр офицер, — сказал новобранец. Кунц смеялся в душе: Кюхлер лукавил! Продовольствия хватало до конца марта, и они ели по четыре банки в день. — Кюхлер, а дай-ка ложку! — крикнул офицер Вагнера. — А ты нам что дашь взамен? — спросил Кюхлер, накладывая гречу в тарелку Кунца. — Сигареты возьмёшь? — Спрашиваешь, а ещё? — Перчатки, — тихо предложил Кунц, переглянувшись с Кюхлером, на что тот одобрительно качнул головой. — Перчатки неси. — За т-такое хрючево т-ты нам не перчатки, т-ты нам руку д-должен! — крикнул Лоренц, и Зайдель добавил: — Ещё пятьдесят марок, и Лоренц тебе оладьи из гречи сделает. По столовой прокатился шершавый смех, а офицер поднялся из-за стола и вывернул дырявые карманы с двумя сигаретами, торчащими из подкладки. — Ничего больше нет, товарищи. Рыжий, а зачем тебе перчатки, если ты сидишь в офицерских? Комната наполнилась звоном посуды. — Ты с братом нашего ротного говоришь, между прочим, — добавил Зайдель уже весь во власти еды. — Грех в офицерских работать. — А перчатки-то у него почему лейтенантские? — А я в лейтенанты мечу, — усмехнулся Кунц и, зацепившись взглядом за ироничное лицо Кюхлера, которое сейчас отличалось некоторой холодностью, добавил: — Иди, съешь гречи за моё повышение. Офицер положил себе столько, сколько смогло уместиться в тарелку и, отправив ложку в рот, довольно зажмурился. — Ох, товарищи… Если у этого лейтенанта будет такая жрачка, то я первый в его роту. — После меня, — добавил кто-то из новобранцев. — За старого друга словечко замолвишь, а, герр лейтенант? — усмехнулся Зайдель, толкнув Кунца локтем в бок. — Н-но я ему б-больший друг, — серьёзно добавил Лоренц, а Кюхлер рассмеялся, и на сердце у всех вдруг стало хорошо. Так и прошёл завтрак: ни траурных разговоров, ни споров — смех, шутки, да и только. После обхода гражданских домов Майер собрал их на площади. Улов в этот раз был небольшим — всего-то рваное одеяло, и Майер оставил его солдатам. К тому времени Кунц окончательно отошёл от морфия. Мысли о лейтенантской должности уже казались такими себялюбивыми, такими незначительными. Когда Майер распределил отделения на дежурства, Кунц сделал шаг из строя и спросил: — Герр гауптман, разрешите обратиться? — Что ты хочешь, Мельсбах? — спросил Майер. — Разрешите перед дежурством проведать обер-лейтенанта Бринкерхофа. Майер глянул на него из-под козырька фуражки и недовольно ответил: — Двадцать минут, Мельсбах. С вычетом из обеда. Короткое распоряжение, Кунца обступили солдаты и молча поделились сигаретами, кто-то из новобранцев отдал даже новую записную книжку. В офицерский дом заходили бок о бок. Майер остался на лестнице, а Кунц, разволновавшись от темноты и тишины, встретившей его на пороге квартиры, бросился искать Германа. И только увидев его, бледного, но увлечённо согнувшегося над столом, успокоился. Герман оставил карту и повернулся лицом к нему. На губах заиграла улыбка, и Кунц понял, что этот человек был всего лишь своей тенью. — И Майер тебя просто так отпустил? Не похоже на него. А его глаза — они были похожи на глаза Германа, только-только вернувшегося из Польши. — Смотри, что солдаты тебе передали. Все ждут твоего возвращения, — ответил Кунц, положив сигареты и книжку на стол. Герман кивнул и продолжил вглядываться в карту, а потом, словно бы вспомнив о Кунце, добавил: — Всё хорошо, Кунц. Всё будет хорошо… — Как ты себя чувствуешь? — спросил Кунц, но тот никак не ответил. — Герман, ты ведёшь себя как безумец! Чёрт возьми! Брови Германа сдвинулись к переносице. Свернув карту, он сказал: — Поблагодари солдат от моего имени. В марте будет проходить эвакуация армий из Ржевского выступа, на нас возлагают большие надежды. Руководство взводом возьму на следующей неделе. Тогда же сообщу взводным командирам, как поступим. Наедайтесь вдоволь. Больше Герман не проронил ни слова, ожидая, пока Кунц покинет комнату, и он не стал противиться. Майер стоял на том же месте, вцепившись руками в перила. — Раньше нужно было приходить. — Что с ним? — Не имею ни малейшего представления, Мельсбах, — Майер повернул голову, на лице его появилась ухмылка. — В глаза мне смотри. В глаза, я сказал. Морфий, что ли, колешь? Жар внутри Кунца заполнял всё новые области, хотя, казалось бы, дальше просто некуда. — Дева Мария, Мельсбах!.. — продолжал Майер. — Он ведь страшно боялся, что ты подсядешь. Как в воду глядел. Как был слизняком, так им и остался. На дежурство иди. Свой путь до кладбища Кунц не запомнил; он помнил лишь то, что бессильная злоба охватывала его, душила, мысли прыгали, торопились: «Я сильный. Я пережил смерть. И это я переживу». В феврале их отделение первым охраняло кладбище. Солдаты боялись его неимоверно, особенно летнее поступление, поэтому перед началом дежурства кто-то из офицеров должен был прочитать молитву. Все думали, что молитвы успокаивают, воодушевляют, убирают страхи, но Кунц считал, что новобранцы уже пропустили пару-тройку партизанских убежищ. Он нашёл Зайделя при входе на кладбище и остался с его группой. Слово за слово, и Кунц рассказал о готовящейся операции по эвакуации армий. — Да… — протянул Зайдель, спускаясь по склону, на котором стояли старые насыпные могилы с полуразрушенными крестами. — Не думал, что на фронте дела так плохи. Позади прогремел взрыв, и новобранцы подскочили от неожиданности. До Кунца снова долетел шёпот о мертвецах и наказании, и он спросил у Людвига: — Людвиг, в кого ты веришь: в оживших мертвецов или всё-таки в бога? — В бога, герр унтер-офицер, — ответил тот, расправив плечи. — А богу незачем нас наказывать. Мы не делаем ничего плохого. — Слушайте его, лютеранские войны. Продолжаем обход! — не без издёвки ответил Кунц. — При настоящем западном ветре выстрелы далеко слышны. Людвиг просиял и теперь следовал за Кунцем. Дальше склон покрывал лёд, и они спускались сидя. В этой части кладбища могилы были старыми — ещё царских времён. На многих памятниках сохранились ниши, в которые раньше, видимо, ставили иконки и лампадки. — Мельсбах, — вдруг задумчиво сказал Зайдель. — А как ты в 1941 понял, что блицкриг не случится? — Россия большая, — ответил Кунц. — И холодная. Вот и всё. — И ни о чём больше не думал? — О другом я думал, Зайдель, и говорил наперекор. Когда они дошли до немецкого кладбища, из глубины леса ответили карканьем, и беспричинная тревога в душе разгорелась с новой силой. Несколько могил зияли чернотой, словно ожидая гостей. — Твой же дядя — партийный работник? — снова отвлёк его Зайдель. — Все говорят, что ты здесь забыл. Я теперь тоже не понимаю, Мельсбах. — Выбора не было, — заметил Кунц. — Война и без меня была начата. — У таких, как ты, всегда был выбор отсидеться в штабе, — ухмыльнулся Зайдель. — Был у меня… знакомый. Как только заговорили о войне, свалил в Австрию. А чему хорошему могут научить народ эти образованные морально-нравственные уроды, интеллигенция? Среди нас они как инвалиды, заблудившиеся животные. — Твои рассуждения бессмысленны и отдают злобой, — выплюнул Кунц. — Интеллигент перед тобой последний кусок колбасы забрал, что ли? Между нами нет отличий. — Ты просто быстро адаптировался, — ответив, Зайдель отвёл взгляд, и Кунц всё понял. — Это у меня были медали. Он не был вторым или даже третьим. Свалил без зазрения совести, хотя мог бы проплавать ещё сезон. — Ни у кого нет настоящей свободы. Меня не взяли в университет, потому что я интеллигент. — Тебя не взяли, потому что ты идиот, Мельсбах, а не интеллигент, — сказал Зайдель, толкнув его в бок. — А я плавать должен. Только это у меня и получалось. Ни радио на заводе собирать, ни с винтовкой задницу морозить, а плавать, говорю! — Что ты от меня хочешь? Плавай в снегу! — подхватил Кунц и, смеясь, толкнул его в сугроб, из которого, правда, потом сам его доставал. Когда они двинулись дальше, Зайдель продолжил бубнить под нос, что вернётся в сборную, и пусть он уже старый для плаванья — всё равно вернётся; и денег после войны у них будет много, не может быть иначе — солдат отблагодарят по заслугам. Людвиг смотрел на них со скрытым и скромным интересом. Вскоре подошёл отряд Лоренца, и вместе они двинулись в город — сменить второе отделение. У входа в Центральный парк ждали Кюхлер и отряд из промёрзших насквозь солдат. — Приходите на час раньше, — крикнул он. — Говорят, скоро выйдем из города, нечего задницы морозить. — К-как выйдем? — удивился Лоренц. — В-все? — Все, — ответил Кюхлер, зашагав к домам. — И СД, и мы. Кунц проводил его взглядом, до последнего надеясь отыскать подтверждение их духовной близости, но Кюхлер был на удивление равнодушным. В груди кольнуло. «Зачем ты так со мной?» — думал Кунц, распределяя солдат по периметру. Глянув в растерянные глаза Людвига, Кунц решил пойти вместе с ним. Деревья лениво дремали под снегом. Ветер улёгся, сияющая ровная поверхность огромного парка застыла. Ни единого огонька вокруг, всё было мёртво, темно и тихо. Под конец дежурства подшлемники покрыла тонкая корка инея, стало так холодно, что они были вынуждены прыгать и бить себя по бокам, и Кунц обрадовался, что в конце концов развеселил Людвига. Когда они были готовы выйти из парка, в северной части Ржева прогремел взрыв и птицы взмыли над деревьями. Началась стрельба, ударил автомат, но сделал всего пару выстрелов. Кунц ринулся на шум, Людвиг — за ним. Приблизившись к жилому кварталу, Кунц явственно осознал, что случилось: преодолев проволочные заграждения и две линии окопов, во Ржев ворвались русские. Солдаты Вагнера заняли позиции. Пули прорезали морозный воздух. Когда одна, свистнув, пролетела у самого уха, Кунц рванул за бетонный забор, а Людвиг заскочил за ближайший дом. Тогда же Кунц уловил движение в окне второго этажа, быстро прицелился и выстрелил. Русский упал, а пули полетели вдогонку Кунцу. Вдруг раздался голос: — Эй, за забором! Сейчас стреляем, бегом к нам. Когда заработал пулемёт, русские замолкли, и Кунц ринулся на голос. Перескакивая через груды кирпича и щебёнки, он домчался до разрушенной стены и для верности врезался в неё спиной. Солдаты сидели у тёмного провала входа, радист накручивал волну, иногда сбивался, но как только из радио доносились голоса — радовался. Изредка они стреляли. На Кунца накатила волна безотчётного страха и ненависти, и всё же набравшись решимости, он спросил: — Русские перешли в наступление? — Отряд вырвался из окружения, — прокричал солдат, удерживая каску на голове. — Снимай снайперов. Их штук шесть, два в доме левее. Пригнувшись настолько, насколько позволяла шинель, Кунц внимательно, но стремительно осмотрелся. В доме, на который указал солдат, сверкнул и погас солнечный отблеск. Прицелившись, он стал наблюдать. Радио настойчиво убеждало, что русские стоят на Вешенке, а в город ворвалось боевое партизанское объединение. Пока он отвлёкся на этот звук, в окне блеснула пряжка ремня. Кунц поспешно нажал на курок. На этот раз он промазал, и больше никакого движения в доме не было. Когда снова заработал пулемёт, к ним присоединился Людвиг. Снайперы уже не светили винтовками, только изредка, когда отчаянный немец показывался из-за укрытия, из ниоткуда в стену прилетала пуля. За часом пошёл второй. Ни Вагнер, ни Герман не спешили подсылать подкрепление, и они стали думать, как поступить дальше. Опустившись на груду кирпичей, Кунц закурил, поглядывая на Людвига, который сидел неподалёку — смурной и печальный. Запустив руку в карман, он нашёл пачку галет. — Держи, — сказал Кунц. — Спасибо, герр унтер-офицер, — ответил Людвиг и, забрав галеты, добавил чуть тише: — Герр унтер-офицер. — Что, Людвиг? — Вы должны решить, что делать дальше. Кунц сидел неподвижно — ничего не приходило в голову, — пока не дотлела сигарета. К тому времени споры улеглись, и он овладел вниманием всех солдат: — Где сидят снайперы? — Вот, герр унтер-офицер, — сказал один и снова указал Кунцу на дома. Кунц взял ещё минуту на раздумья. Ни Кюхлер, ни Герман не сомневались бы в своём решении, поэтому они всегда действовали как единый организм и побеждали. В голове Кунца появилась идея, а потом и надежда побыстрее выбраться из этого осиного гнезда. Он показался из-за укрытия, потом обозначил солдатам безопасные пути до домов, из которых можно было бы снять русских. По приказу они приготовили винтовки, двое встали у пулемёта, чтобы потратить последние ленты. Кунц снова выглянул из-за стены — тишина. Тишина эта была особая, зловещая, зимняя — по страшному звону, сквозившему в ней, было нетрудно догадаться, что вскоре грядет нечто очень страшное. — Пошли! — крикнул Кунц и первым покинул укрытие. Застучал пулемёт, а дальше началась полная неразбериха. Пули, ударяясь в обломки стен, поднимали снег и свистели у самого уха. Из-за подшлемника не было видно дороги под ногами, и Кунц чуть не запнулся о чью-то спину. Он успел вбежать в дом, пока гремела очередь, следом вбежал Людвиг. Прижавшись к стене по обе стороны от двери, они терпеливо ждали, пока стрельба стихнет. Радость победы в душе Кунца поблекла. Семь солдат остались лежать на улице. И только один, у противоположного дома, ещё стоял, схватившись за бок, но в следующее мгновение ноги его подкосились, и он тоже рухнул. Молча они поднялись по лестнице. Окно на втором этаже было в нагромождении кирпича, балок, поломанных шкафов, комната третьего этажа была совсем обнажённой. Обвалившиеся стены образовали в углу комнаты четвёртого этажа что-то вроде шалаша, и Кунц с Людвигом решили осесть там. Они быстро сняли двух снайперов, так же быстро их обнаружили, и они были вынуждены сидеть согнувшись. Смеркалось. Кунц лёг на пол, расстегнул шинель и нащупал в кармане «первитин». Его мутило от стыда. Он даже обрадовался, когда Людвиг заговорил первым: — Герр унтер-офицер, здесь же жили гражданские? — Жили. Наверняка в подвалах сидят. Людвиг кивнул и придвинул колени к подбородку. — Не сиди так, — сказал Кунц, достав сигарету. — Спину прострелит. Тебе ещё назад идти. Людвиг его послушал. Через время он продолжил чуть тише: — Как вы думаете, почему обер-лейтенант не присылает подкрепление? — Может, разбирается с таким же отрядом, — ответил Кунц, сделав долгую затяжку. — Не знаю, Людвиг. Давай подождём до ночи. Время шло, но ничего не менялось. Пару раз Кунц снимал каску с головы, чтобы посветить ею перед окном, и каждый раз её сбивала пуля. Людвиг шуршал письмом, с нижних этажей слышался горестный детский плач, и Кунц решил направлять винтовку на дверь. Руки окоченели, и тело начало промерзать. Временами на него накатывал страх перед неизвестным. Ближе к полуночи Людвига тоже окатила горячка страха, которая схлынула столь же быстро, сколь и нашла, и он продолжил отвлекаться на разговор: — Герр унтер-офицер, откуда у вас шрам? — Ножом полоснули по лицу, — ответил Кунц. — Под Москвой. — Наверное, боль была нестерпимая. Погружённое в темноту лицо Людвига сейчас казалось особенно юным. — Больнее было задушить человека, — ответил Кунц. — Убивая, ты убиваешь себя и своих потомков. Наверное, родившись, мы не кричали. — Мама говорила, что я месяц кричал без умолку. А вы… — он немного помедлил, снова притянув ноги к груди и сразу же вернув обратно. — Вы один в семье? — Нет. Обер-лейтенант мой приёмный брат, — вдруг Кунц понял, о чём на самом деле говорит Людвиг. — У тебя нет ни братьев, ни сестёр? Людвиг покачал головой. — Герр унтер-офицер, мне и восемнадцати не было. Я прибавил себе год, когда записывался добровольцем. Кенкарту потерял. Когда мама узнала, было уже поздно. — Я бы на месте твоего отца тебя отлупил. — Я бы тоже, — просиял Людвиг. — Но я его никогда не знал. Герр унтер-офицер, я как лодыжку в лагере потянул, до сих пор прихрамываю. Вы не знаете?.. Людвиг не успел закончить фразу: снова раздался взрыв, на этот раз разорвалась граната. Кунц выглянул в окно и увидел, как немцы продвигаются вглубь квартала. Людвиг резко распрямился, Кунц не успел сказать и слова. Пуля ударила в Людвига, он упал навзничь. Глаза незряче смотрели вверх, и отчего-то Кунцу показалось, что он ещё жив. Он ринулся к Людвигу, обхватил голову ладонями и попытался нащупать пульс. Из раны на шее по паркету растекалась кровь. Кунц отполз в сторону. Перед глазами всё скакало, как в вагоне. Где-то на задворках сознания продолжался бой. Отдышавшись, Кунц снова подполз к Людвигу, но от одного взгляда на труп к горлу подошла желчь. Наконец он пересилил себя и сломал пополам личный жетон. — Прости меня, Людвиг, — прошептал Кунц, закрывая глаза ладонью. — Людвиг, как же так?.. Прости меня. Он хотел было уйти, но тяжесть совести вновь поставила его на колени. — Прости меня, — повторил Кунц, погладив Людвига по волосам. — Ты этого не заслужил. Кровавая лужа расползалась всё шире, под сапоги, и Кунц наконец оклемался. Схватив винтовку, он выбежал по ступеням на улицу. Немцы входили в дома, стреляя во всех на своём пути. Один солдат наставил винтовку на него, но вовремя опомнился. Кунц притянул его к себе за ворот шинели и проревел: — Где Кюхлер? Солдат махнул рукой назад. Прорываясь сквозь мельтешение фантомов и теней, Кунц увидел Германа на краю квартала. Рядом стоял Майер, отчего-то весёлый, и командир второго взвода. Кунц встал напротив и отдал честь. Много вопросов возникло в мозгу, но самый главный — почему Герман не прислал подкрепление как только развернулся бой? Что он ждал? Немцы погибли напрасно! — Герр обер-лейтенант, — сказал Кунц, задыхаясь, — разрешите сказать? — Говори, — ответил Герман сурово. — Кто сдастся в плен, прикажите расстрелять. То, что сейчас происходило, — это варварство, а не бой. Майер наклонился к плечу Германа и шепнул что-то, видимо, соглашаясь с предложением. Герман не ответил, просто смотрел Кунцу в глаза, пытаясь увидеть в них правду. Долгожданные слова прозвучали как благословение: — Хорошо. Постепенно бой стих. В плен взяли четверо русских, и только взглянув на их лица, увидев зловещий и торжествующий блеск в глазах, Кунц почувствовал вместо души чёрную дыру. Пленных вёл отряд Кюхлера. — Кюхлер, — приказал Герман. — Ликвидируй русских, и побыстрее. Охотно отдав честь, Кюхлер похлопал Кунца по плечу, наверняка обо всём догадавшись. Тот не мог отвести взгляд от русских. Одетые как беспородное племя — в пальто, плащи, тулупы, — они не вызывали никаких чувств, кроме желания смести их с лица земли. Один, видимо, главный, стоял в гражданском пиджаке, но форменных штанах, и выдержка у него была офицерская. Мёртвая улыбка будто расколола лицо надвое. Кунц подошёл близко к русскому и сказал на их варварском языке: — Вы не солдаты, а сволочь, которую нужно уничтожить. Свиньи, не достойные прощения! Глаза русского не озарились ясностью. Когда отряд закончил осматривать дома и вынес тела немецких солдат, пленных выстроили на краю квартала. Кунц стоял близко и видел, как пули врезались в их затылки, как брызнула кровь, и как они рухнули. Никто из гражданских не вызвался копать могилу, трупы оставили лежать на земле. Ветер сдувал рыхлый снег в воронки от гранат и покрывал их тонким белым слоем, точно простынёй. Лежали кирпичи, разрушенные стены, русские тела и немецкие — покрытые плащ-палатками. Следующим днём Кунц снова пришёл в северный квартал. Немецких тел уже не было, а русские стали точно сугробы. В душе Кунца было мёртво, словно это он лежал под снегом. И всякий раз, когда он приходил туда на протяжении февраля, он ничего не чувствовал: ни боли, ни ненависти — ничего. И эта пустота больше его не пугала. Кунц никому не рассказал о событиях в северном квартале и день рождения встречал с тяжёлым сердцем. Вермахт и СД готовились выйти из города. Последние совсем озверели от скуки и с утра без толку муштровали русских, а потом загнали в церковь и заперли. Дописав стих, Кунц вышел на крыльцо дома. Дверь церкви забивали гвоздями, рыдали женщины и даже старики, а солдаты СД громко обсуждали, что во всех неудачах виновата отстроенная церковь, будь она проклята, как и их — русский — бог. Наконец из дома показались Зайдель и Кюхлер, и Кунц последовал вместе с ними за штаб. Ещё прошлым вечером они снесли туда стол и стулья. Снег успел подтаять — вчера был ноль, но сегодня снова ударили морозы, и Кюхлер успел поскользнуться и выругаться, пока расставлял банки с тушенкой. — Знаешь, жизнь прекрасна, когда тебе двадцать один, — сказал он. — Верно говорю, Фриц? — Мне двадцать четыре, — буркнул Зайдель, увалившись на стул. — Надо же, когда вырасти успел? — усмехнулся Кюхлер. — Вижу тебя чаще, чем родная мать, а не заметил, когда мозгов прибавилось! Зайдель кивнул. Кюхлер сел рядом, Кунц угостил его сигаретой, после они открыли флягу и выпили по глотку. — А у Лоренца был день рождения? — спросил Кунц. Кюхлер пожал плечами. — Был в январе, — протянул Зайдель, устало подперев голову рукой. — Что пожелал? — Ничего. Разве только черничного пирога. — Ну и глупые же у тебя желания. — Я всегда себе желаю здоровья, — подал голос Кюхлер. — Понятно, Кюхлер, — ответил Кунц. — Всё, что ты когда-либо желал, уже получил. Кюхлер усмехнулся и закурил снова. Наконец из-за дома показался Лоренц. Тяжело дыша, он рухнул за стол и без лишних разглагольствований стал зачерпывать тушёнку галетами. Кунц передал флягу и, смочив горло, Лоренц завопил: — С-с нами п-пойдут русские! Р-русские, м-мать его! — Что ты несёшь? — Зайдель нахмурил брови. — Р-русские добровольцы. — Будут железную дорогу отстраивать. Ни на что большее они не годны. — Её п-построили! — возбуждённо продолжал Лоренц. — Эти пойдут с-с нами! Как солдаты! — Обер-лейтенант хочет сохранить ваши жизни, — задумчиво ответил Кюхлер. — Эти пойдут как разведка. — Верить русским — себе дороже, — сказал Кунц и взялся за вторую банку. — Никогда не получится использовать их себе на пользу. — Все они партизаны, — согласился Зайдель. После обеда они встали и разошлись кто куда. Остановившись у блокпоста, Кунц долго наблюдал, как, покачиваясь, грузовики катятся в направлении кладбища. Когда очередной мотор захлопал гарью, а жёлтые секторы света от фар подсветили снег, он достал из кармана фигурку медведя. «Другого выхода не было, — мысленно проговаривал Кунц, не понимая, внушает ли себе эту мысль или считывает со своей души. — Каждый получит то, что заслужил». — Займись своим отделением, Кунц, — сказал Кюхлер, встав рядом. — Его звали Людвиг Шмидт. — Не сжирай себя. Без толку. — Я тебе наскучил этой ерундой? — наконец спросил Кунц, убрав медведя во внутренний карман кителя, предварительно расстегнув шинель. — Что не отвечаешь? На лице Кюхлера была написана непреклонная скорбь. Он положил ладонь на шею Кунца поверх шарфа. Их грела теплота невыразимого чувства, и когда Кюхлер опустил руку, Кунц сказал: — Я с ума без тебя схожу, — и вдруг ему стало смешно. — Давно уже сошёл, — Кюхлер рассмеялся в ответ, так, как мог только он, — искренне, легко, совершенно не стесняясь своих эмоций. — Кюхлер, почему Герман сразу не взял северный район? — спросил Кунц, пока они прорывались к взводу через толпы солдат. — Нельзя было допустить, чтобы русские взяли город в кольцо, — сказал Кюхлер. — По радио говорили, что русские стоят на Вешенке, — упрямо продолжал Кунц, снова почувствовав силу в ногах. — Он ошибся, Кюхлер. Снова ошибся. Кюхлер замер, Кунц врезался в спину, а другие солдаты — в спину Кунца, и это выбило из него спесь. Покачав головой, Кюхлер приказал построиться. «Все это понимают, — думал Кунц, выполняя приказ. — Он устал и расклеился. Ему страшно, но никто больше не сможет повести нас в бой». Когда взвод выезжал из Ржева, заревели снаряды, и зимнее небо осветилось заревом. Солдаты СД уничтожали все припасы, чтобы выйти из города.***
Ехали долго. Когда на дорогу опустились сумерки, на Кунца напала сонливость. Он старался не закрывать глаза, выпивая по несколько глотков шнапса, отчего чувствовал себя ещё более разбитым, но скоро шнапс закончился, как и сигареты. Лоренц сидел рядом и клевал носом, будто забыл, что они на фронте. Кунц ударил его локтем в бог. Лоренц вскочил, спросив: — Ч-что тебе? — Не спать, — ответил Кунц и вытащил из кармана «первитин». — Выпей. Помогут от усталости. Хотя он не видел лица Лоренца, подумал, что тот засомневался, поэтому добавил: — Солдатам Вагнера дали в госпитале. Засопев, Лоренц выхватил «первитин» и выпил таблетку. Чуть подумав, Кунц тоже выпил одну. Выли, надсаживаясь, моторы, колёса вязли в колее. В отступающей ночной прохладе многочисленные тяжёлые грузовики двигались по ухабистым дорогам. Примерно в ста пятидесяти километрах от Ржева они услышали грохот. С них разом сошла сонная одурь, Кунц уставился в чащу, чтобы в любой момент отдать приказ, но в конце концов решил, что не посмеет. Вдруг фары грузовиков напоролись на вагоны. Герман остановил машины и отправился вместе с офицерами к поезду, а Кунц спрыгнул на дорогу вслед за Кюхлером. Солдаты как клещи врезались в толпу и гнали русских к вагонам штыками, прикладами, палками, а там грузили, как мешки с картошкой. Живых, больных, мёртвых, детей, женщин и стариков, кто оказывал сопротивление — зверски избивали. И вдруг Кунц ясно осознал: они это заслужили. Сейчас ясность была ему нужна как никогда. Покорность русских была схожа с покорностью раба, и наверняка они пошли за немцами по привычке. Потом его захлестнула эйфория; хотелось торжествовать и наслаждаться собственной силой, но больше всего — бежать. Наконец между машинами прошёл Герман. Глянув на Кунца из-под козырька фуражки, он сказал: — Будешь переводить. Ноги вязли в снегу, дышать было легко как никогда раньше. Чувствуя в себе силу тёмной стороны, её природу, Кунц не сразу заметил, что из первого грузовика доносится русская речь. Они были одеты в форму вермахта и старую чёрную форму СС, видимо, привезённую со складов, но петлицы и другие опознавательные знаки были срезаны. Русские пооткрывали рты, как только увидели Германа, и придвинулись к краю кузова — настолько они были увлечены им. — Ваша территория — Тёмкинский район Смоленской области, — говорил Герман, а Кунц переводил за ним. — У кого есть фонарик, пусть спустится и посмотрит карту. За каждого убитого партизана вам будет выписана награда в размере двадцати марок. На выполнение даю неделю, встретимся на западной стороне Волги. Мы отметим тех, кто не побоялся в решающий час быть вместе с германским народом. Русские послушно закивали. Вскоре подошёл Вагнер и три унтер-офицера из его роты — нос одного был разбит и в принципе он выглядел жалко, но приказы формулировал чётче и понятнее остальных. Он повёл русских вглубь леса, к всеобщему удивлению пешком. Наконец гражданских погрузили в вагоны, и две роты углубились на опушки, где заночевали. Кюхлер поднял их, когда солнце чуть тронуло небо. На улице было туманно, мёл колючий снег, порывы ветра то и дело трепали продрогшие без листьев ветви деревьев. Пока Кунц складывал плащ-палатку, к нему подкрался Лоренц и шепнул: — Ч-черт в-возьми, Мельсбах… У тебя есть ещё? — Осталось, — Кунц тайком вложил в его ладонь пару таблеток. — Помогло? — А то! — улыбнулся Лоренц и по-дружески ударил его в плечо. — Я д-даже заикаюсь меньше. Изобразив улыбку, Кунц кивнул. Может, наконец Лоренц будет полезен. Дальше они двигались пешком, глубоко спрятав лица за шарфами и воротниками. Кунц до последнего надеялся, что им предстоит эвакуировать население Ржевского выступа, изымать запасы продовольствия и отравлять колодцы, но они прошли деревню, ещё одну, потом и третью. Он продолжал загонять неприятные домыслы в тёмные углы своего сознания. Только у деревни Дорофеево Герман поделил роту на две части и с одной углубился в лес. — Слушаем внимательно, — сказал Герман, собрав солдат на большой поляне, обрамлённой чахлыми деревцами, по-южному угловатыми и скрюченными. — Разведка доложила, что здесь укрывается не меньше восьмидесяти русских. Из вооружения только винтовки и пистолеты. Взводные командиры распределят лес на квадраты. Через восемь часов встречаемся у Дорофеево. Солдаты дружно произнесли: «Так точно». Кюхлер поделил взвод на группы и каждой показал на карте территорию для зачистки. Кунц остался вместе с Зайделем, Лоренцом и пятью новобранцами, чему был рад. Им дали квадрат в глубине леса как опытным солдатам. Пока они пробирались вглубь, чистый лес сменялся непроглядной чащей с поломанными сухими елями и берёзами, потом обширным лесным сенокосом, потом постепенно переходил в ложе заледеневшего ручья. Наконец они вышли на огромную поляну. Висела мертвая тишина: ни птиц, ни следов животных; их всех либо сдуло за горизонт, либо они боялись силы, живущей здесь. Кунц остановился у заснеженной кочки, вгляделся в пустоту и понял: — Это болото. — Как пойдём, герр унтер-офицер? — воодушевлённо проронил новобранец. — Л-лучше бы в-вообще не ходить, — ответил Лоренц. Зайдель подошёл близко к Кунцу и спросил: — Ну, Мельсбах. Что будем делать? Кунц не успел задуматься: раздался выстрел и птицы взмыли вверх. Вот донёсся другой, с южной стороны, с северной гремела пулемётная очередь. Всё замолкло и повторилось вновь. — Партизан много… — протянул другой новобранец, отодвинув каску на макушку. — Ходить по болоту опасно, — ответил Кунц, надеясь на общее благоразумие. — Зимой его не видно. Вдруг краем глаза он заметил движение и бросился за дерево. Солдаты ринулись за ним. Как только они затаились, у берега возникли русские, слишком уж быстрые и проворные. Они пробежали половину болота, один провалился ногой, и дальше они шли осторожно, достав палки из-за спины. Когда русские скрылись на горизонте, Зайдель перехватил инициативу: — Пойдём за ними. Срубите длинные ветки. Шли по следам. С каждым шагом в душе Кунца разрастался страх, и он выпил ещё таблетку. — Вы посмотрите! — крикнул новобранец на середине пути. — Маскхалат! Кунц глянул вслед за рукой: в самом деле, посередине болота лежал маскхалат. Новобранец вызвался его проверить, но тут же поскользнулся и пробил палкой тонкую корочку льда. — Стой, — сказал Кунц, вспомнив глаза Людвига. — Иди сюда. Это приказ. Новобранец стыдливо вернулся обратно, и Кунц пошёл вместо него. Он приближался к маскхалату медленней, медленней, медленней — ещё живы были воспоминания — пробуя перед собой веткой. Оказавшись на месте, Кунц отбросил маскхалат в сторону и обнаружил двадцать пять немецких винтовок, там их и затопил. Подо льдом болото кишело жизнью. На обратном пути его захлестнула эйфория. Кунц неожиданно провалился по колено, а дёрнувшись, оставил сапог и так бы возвращался назад, если бы Зайдель не помог достать его. — Возвращаемся на берег, — сказал Кунц. — Раз они хранят здесь оружие, придут сами. Они заняли позиции и до вечера наблюдали за болотом. И когда Кунц уже намеревался вести отряд в деревню, из леса выскочили четверо русских и медленно, обдумывая каждый шаг, двинулись к маскхалату. Жестом Кунц приказал поднять винтовки. Прицелившись русскому в затылок, он смаковал каждый момент своего превосходства, и когда враг уже уверовал в свою победу, громко скомандовал: — Огонь! Пули прошибли русских, они повалились вниз, но двое продолжали ползти к винтовкам. Кунц лично покончил с ними, показавшись из-за огромного корня. Когда они повернули назад, над деревьями появились причудливые облака дыма; запахло порохом и гарью. — Чувствую, нужно обойти лес ещё раз, — хмуро сказал Зайдель. — Продолжаем обход! Теперь они двигались бесшумной поступью, впервые объединённые и окрылённые идеей, — солдаты и новобранцы. На пути встретились ещё два партизана. Они шли вдоль заледенелого ручья, озабоченно прислушиваясь к выстрелам. Одного пуля убила сразу, а другой заполз под голый куст и достал из сапога нож. Кунц наступил на его руку, ощущая себя настоящим охотником, но случайно заглянул в глаза и понял: это был ребёнок! Несовершеннолетний мальчик. Изо рта его текла кровь, губы были растянуты в улыбке, в глазах не было жизни. Лоренц нажал на курок, но душа Кунца успела съёжиться в ком и стать просто душонкой. Впрочем, это мгновение прошло, когда они вышли обратно к Дорофеево.***
Они оперативно выполняли приказ майора. Двадцать второе февраля — Дорофеево, двадцать пятое — Долженки, двадцать шестое — Замыцкое, двадцать восьмое — Колодёзки. Майер оставался в деревне, чтобы вычислять партизан среди гражданского населения, а Герман ходил с отрядом Кюхлера в леса по наводке русских. Каждый вечер он вёл подсчёт трупов и отчитывался майору по радио: пятьдесят три, сорок восемь, сорок пять, двадцать девять. Майор неизменно отвечал «Продолжайте», и Герман понимал, что всё делает правильно. На участке Вагнера дела шли не хуже, и когда он связался с Германом в марте, общими усилиями они уничтожили больше шестисот партизан. Вернувшись вечером в деревню, Герман сразу направился в офицерский дом, чтобы выпить водки. Для него не было ничего хуже безоружного врага, а в последние дни попадались только такие. Майера там не оказалось, и Герман нашёл его курящим с торца дома. — Что тебя беспокоит? — спросил он. — Чувствуешь, как пахнет гарью? — сказал Майер. — Стадо дураков!.. Они должны уходить добровольно. В его взгляде одновременно читались грусть и обречённость, но в словах чувствовалась твёрдость. Впрочем, он быстро догадался, что хочет Герман: — Пошли, мой друг, выпьем. Водка хорошо горит. Так они и поступили. Молча распив бутылку, легли рядом с горячей печкой. Этой ночью Герману снова снился дурной правдоподобный сон. Кругом в полуразрушенных блиндажах и окопах лежали трупы, валялось оружие, рассыпанные боеприпасы, и казалось, что сама земля ещё вздрагивает от гула, грохота и рева танковых моторов. Он не сразу поверил, что проснулся. Вскочив с кровати, Герман ринулся на крыльцо дома и обнаружил танки, въезжавшие в деревню с южной стороны. Вернувшись за фуражкой, он вышел поприветствовать офицера и с удивлением обнаружил Коля. Тот стоял у ближнего танка, схватив за шкирку мальчишку, а Шольц удерживал за плечи старика. Увидев Германа, Коль расплылся в улыбке. — Герман, волею судьбы мы снова встретились, — он положил ладонь на голову мальчика. Оказавшись близко, Герман увидел, как тот дрожит. — Наш патруль задержал их у леса. Они собирались ловить рыбу, но думали наверняка что-то иное. — Леса очищены от партизан, Коль, — ответил Герман, и Коль в свою очередь кивнул. — Тогда мы отпустим их, Герман. На небеса. Он выхватил пистолет из-под пояса и всадил пулю в мальчика, а потом и в старика. Герман спрятал руки в карманы. Теперь Колю нельзя было сказать и слова: приказ есть приказ, пусть даже искажённый до неприличия нетерпимостью и злобой. На звуки выстрелов сбежались солдаты и Кюхлер, оказавшись за спиной Германа, спросил: — Освободить деревню, герр обер-лейтенант? — Освобождайте, Кюхлер. Кюхлер прокричал: «Выдвигаемся!». Солдаты выстроились у леса, а деревню заняли солдаты СС; они открыли огонь по русским, рискнувшим подойти к окнам или дверям. Герман по привычке оборачивался, чтобы посчитать трупы: пять, десять, пятнадцать… Наконец на улицу вышел Майер, непривычно хмурый и бледный. — Напомните-ка… Майер? — Коль сощурился. — Зачем мы пришли в Россию? — Чтобы дать ей толчок к развитию, оберштурмфюрер, — ответил Майер, в глазах его загорелся огонь, но он припрятал его за улыбкой. — Чтобы принести сюда свет, — сказал Коль. — Майер, соберите наконец отряд и загоните русских в этот дом. В этот, побольше. — В деревне восемьдесят человек. — Тогда проявите смекалку и загоните в два, — улыбчиво ответил Коль. — Они не трофейное оружие, чтобы оставлять их русским. — Возьмём первый взвод, — сказал Герман, чтобы отрезвить Майера, и отдал честь. — Германия гордится вами. — Нет, — рассмеялся тот, ткнув его пальцем в грудь. — Вами, герр обер-лейтенант. Отдав приказ, Герман отошёл вместе с Майером к лесу. Коль торопился, но не чтобы побыстрее освободить путь вермахту, а чтобы лишний раз упиться ролью избранного. Когда рота Германа выходила из деревни, танки рушили на русских их дома и постройки. Огромный столб дыма на месте Колодёзков завершал одну из бесчисленных трагедий этой войны. Ненависть к Колю испарилась, весь путь до грузовиков Герман прошёл с мыслью, что они совпадают до мелочей, — он, Майер и Коль. Эта двойственность, вечное противостояние хаотичной множественности и порядка, верхнего и нижнего, правого и левого, любви и разума, долга и трусости, и всё потому, что они люди и происхождение у них одно — матери. Их жизнь по-любому закончится смертью. Но они ещё могут использовать смерть для того, чтобы возродиться. Второго марта рота Германа подъехала к Волге, как и отряд из русских, которым командовал Вебер. Герман вышел из грузовика и быстрым шагом направился к мосту. Тот был увешан зарядами динамита и чудом ещё не взлетел на воздух. Поприветствовав Германа, сапёр взвинченно крикнул: — Настроить телефонную связь! Командный пункт занялся делом, но приказ выполнить никак не получалось — телефонную связь то и дело прерывало или же арт-огнём, или же танки стаскивали гусеницами. Наконец пошла волна. Приёмник поднесли к мосту, обозначив, какие отделения и роты присутствуют на Волге, и снесли его. Хоть Герман стоял далеко, лицо его окатило горячим воздухом, а в душе вспыхнуло осознание, что на этом его участие в операции «Бюффель» закончено. Тем временем русских выстроили у оврага. Майер решил не звать Кунца и сам заговорил на их языке, и Герман понял зачем — в набранном отряде были сплошь коммунисты. Вебер стоял в стороне, а Герман не упустил возможность сказать: — Бери винтовку. Будешь стрелять сам, возьми ещё троих. Гауптман Майер скажет, что делать дальше. Тот устало поднёс руку к виску, и Герман рявкнул: — Встань перед своим начальником как положено. Вебер выпрямился, выкатив грудь вперёд — а по глазам было видно, что он ушёл глубоко в себя, — и отдал честь. Сев обратно в грузовик, Герман подумал, что в этот раз не сделал ничего преступного, а просто позволил другим закрыть душевные раны. — Знаешь, где находится Сычёвка? — Так точно, герр обер-лейтенант, — встрепенулся связист и завёл мотор. — Выезжаем? Герман подождал, когда прозвучат выстрелы. — Выезжаем. Через три часа они соединились с ротой Вагнера и отходящими взводами Девятой армии. Солдаты были слишком уставшими, не могли бы эффективно прятаться и стрелять, и Герман приготовился к худшему, но ни на этой неделе, ни на следующей русские не появились, хотя в воздухе чувствовалось их присутствие: запах горелой резины, железа и пороха, с которым разрываются русские снаряды. В Вязьме они встретили части Четвёртой армии и решили свернуть с маршрута. Путь, который раньше использовали для вывоза древесины, шёл в гору; ехали медленно. Затем конвой пересёк железнодорожную магистраль и вошёл в густой смешанный лес, а мощёная дорога сменилась гравийной. Связист, снова сидевший за рулем, вопросительно посмотрел на Германа. Не секунды не сомневаясь, тот подтверждающе махнул рукой: «Едем дальше!». Иногда они видели пленных, закладывающих мины под прицелом винтовок конвоиров, иногда встречались штрафные батальоны. Их форма выцвела на солнце, а в грязных измождённых лицах невозможно было разглядеть немцев. Когда грузовики пробегали мимо, они стыдливо смотрели себе под ноги. Герман жалел штрафников, хоть и понимал, что они получили по заслугам. В конце марта началась оттепель. Пошли дожди, дорогу размыло, и роты Германа и Вагнера были вынуждены осесть в деревне. По привычной схеме Герман отправил солдат на дежурства и занял дом вместе с офицерами. Ночь не задалась. Майер много и напряжённо курил, уставившись в окно незрячими глазами, Вагнер тоже не спал, докучал Герману рассуждениями, сможет ли тот дослужиться до звания майора к концу войны. Как только солнце выкатилось из-за горизонта, Герман обошёл дежуривших солдат. Он снова думал о Николь и доме. Не мог поверить, что он всерьёз и надолго в России, что два года делит кровать с мужчиной. Эта жизнь — не жизнь, течение её замедлилось. «Уж лучше попасть в штрафбат, — размышлял Герман. — Они могут искупить свою вину. А как искупить мне?» Тогда же он увидел Вебера в одиночестве у окопов и решил напомнить, как нужно вести себя на фронте, но, приблизившись, растерялся: Вебер перематывал изъязвлённые ноги. Заметив Германа, тот натянул сапоги и отдал честь. На лице его застыли скорбные морщины. — Что это? — спросил Герман. Вебер не спешил отвечать. — Нужно немедленно отправить тебя в госпиталь. — Это диабет, герр обер-лейтенант. — Он излечим? — Никак нет, герр обер-лейтенант. Герман промолчал. Ничего не пришло в голову в тот момент, и он пошёл дальше, разминая подошвами подтаявшие сугробы. Когда он вернулся в дом, радио передавало, что русские войска вышли на рубеж Духовщина-Дорогобуж, а штаб требует подкрепление из восьмидесяти человек. Допив водку, Вагнер вызвался набрать сильных и смекалистых солдат. Сперва Герман сидел с Майером, но, устав от тишины, снова вышел на улицу. Его глодала совесть. Он проследил, как рота выстроилась на краю деревни, и решил вмешаться. — Вагнер, — шепнул Герман. — Возьмите с собой унтер-офицера Вебера из первого взвода. — Это не тот, кто пятнадцать лет просидел унтер-офицером? — удивился Вагнер. — Да, он. Он будет биться как в первый и последний раз, это я вам гарантирую. К тому же за последний месяц он хорошо себя зарекомендовал. — Раз вы советуете, Герман… — протянул Вагнер и вывел Вебера из строя. Напоследок Герман зацепился за него взглядом и увидел перед собой солдата и никого иного. И будто помолодел Вебер в тот миг, и будто глаза его счастливо заблестели. Для него не было ничего важнее дома и родины, а то, что было перед этим признанием и после него, — всё это жизненные трудности на пути к цели, которая была заложена в него в момент рождения. Девятая армия вернулась на следующий день, и они двинулись пешком, передав всю технику майору. Теперь часто останавливались переводить дыхание, но прибыли в Спас-Деменск относительно быстро — в начале апреля. Герман своими глазами увидел, что новая линия обороны обеспечена проволочными заграждениями и минными полями, усилена огневыми точками и блиндажами. Теперь все без исключения говорили, что наступление русских захлебнётся. Когда их переправляли на Курскую дугу, офицеры раскуривали новые сигареты, весело рассуждая, что дивизии, переброшенные из Франции за последние месяцы, почти компенсировали потерю Шестой армии в Сталинграде. Герман старался отгонять от себя траурные мысли, но руки переодически потряхивало. Он сидел на ящике у двери и наблюдал, как вагон скользит через густой лес.
