Часть десятая
26 ноября 2023 г., 03:44
Но там, где мы выказывали любовь и уважение не по привычке, а по собственной воле, там, где мы были учениками и друзьями по зову сердца, — там горек и ужасен тот миг, когда мы вдруг догадываемся, что главная струя нашего естества хочет увести нас от того, кого мы любили. Герман Гессе, «Демиан»
От двух таблеток «первитина» Кунца штормило всю ночь. Он думал, что не заснёт, но под утро почувствовал себя пустым, как бурдюк, и никак не мог собраться в дорогу. Солдаты покинули вагон, внутри остался лишь он и Кюхлер, который беспрестанно задавал вопросы, пока веки закрывались сами собой. Наконец Кунцу удалось зацепиться за один: — Сколько морфия вколол? — Это не морфий, — он достал из кармана «первитин». — В госпитале сказали, что помогут от усталости. — Ну ты, Кунц! — проронил Кюхлер, выхватив пачку. Вдруг до них донёсся голос Германа: — Кюхлер, в чём причина? — Таблеток напился, герр обер-лейтенант. Кунца схватили под мышки и вывели на улицу. Наконец в голове начало проясняться, путь до роты он преодолел сам. Герман шёл рядом и в конце концов сказал: — Я запрещаю тебе принимать какие-либо лекарства без ведома санитара роты. — Так точно, герр обер-лейтенант, — отмахнулся Кунц. Герман сгрёб в кулак его шинель и наклонил к себе. Глаза смотрели глубоко в душу, упрекая в трусливом неверии. — Я непонятно выразился? — Понятно, — ответил Кунц, по спине пробежал холодок. Он прежде не думал, что шёпот может быть страшнее крика. — Если его вырвет, отпои водой с мятой. — Так точно, герр обер-лейтенант, — ответил Кюхлер. Герман приказал солдатам расступиться и вышел перед строем. Кунц прокашлялся, но Герман продолжал душить его, пока рота не вошла в лес. Привычные пейзажи окончательно развеяли сонную одурь. Вокруг дороги росла одна ольха, под ногами чавкала вода, а если сделать хоть шаг в сторону, сапоги точно завязли бы в непролазной мешанине. Но и в сырых лесах Кунц теперь видел толк: во мхах надолго сохраняется черника и клюква. — Ягод с тобой наедимся вдоволь, — сказал Кунц, но Кюхлер никак не ответил. Через час они вышли в поле. На холодном ветру трепетала редкая сухая трава, над землёй низко нависали тучи, отбрасывая чёрные тени на десяток солдатских палаток, между которыми виднелись палатки поменьше — как видно, предназначенные для офицеров. В стороне стояли три десятка грузовиков, дымились полевые кухни, отдельно выстроилась зенитная артиллерия. Вперёд первой тройки вышел Герман и отдал распоряжение, а Кюхлер приказал концу колонны: — Рота, слушаем внимательно! Занимаем палатки и марш на обед. Солдаты заулыбались и потрусили выполнять приказ. Кунц вошёл в палатку вслед за Зайделем. Сперва он обратил внимание на раскладушки, стол и стулья, а потом бросил ранец на одну и не поверил своим глазам: каждому дали подушки. Настоящие подушки! — Ты г-глянь! — воскликнул Лоренц, увалившись на раскладушку в глубине палатки. — Ч-чёртовы с-соломенные подушки! — А на что тебе ранец и шинель? — подкусил его Зайдель. — Лучшей подушки и одеяла тебе и не нужно. — З-зайдель! З-заткнись х-хоть раз! — воскликнул Лоренц и лёг пластом. — Мельсбах, пошли. Кунц обнаружил себя сидящим с миской в руках. Тошнота подступила к горлу, перед глазами поплыло, и обед прошёл точно в бреду. В конце концов его скрутило над выгребной ямой. Кунцу было обидно и стыдно — сегодня им давали говядину; это была первая говядина с лета 1942 года. Он сел передохнуть на берёзовую ветку, закреплённую над ямой. Здесь могло бы поместиться целое отделение, но солдаты продолжали сидеть на корточках как ласточки на телеграфных столбах. Они посмотрели друг на друга, офицер махнул рукой и спросил: — Вы откуда? — Из Ржева. — Мы из Харькова. Сыграем в скат? — Уже играл, — ответил Кунц и на всякий случай обтёр губы ладонью. — На, держи, — сказал офицер, протянув газетный лист. — После зимы у всех желудки ослабли. Кунц поблагодарил его кивком и, только оказавшись совсем близко, заметил, что у офицера под носом насохли кровавые корки. Он выкинул газету при входе в лагерь и судорожно обтёр руки землёй. «Они тифозные! — в ужасе думал он. — Тифозные!» Кунц будто переместился в зиму 1941 года, но теперь он понимал, что такое тиф, и умирать не собирался. Кунц нашёл Кюхлера у бадьи с водой. Тот протирал мокрой тряпкой грудь и шею, насвистывая причудливую неопределенную мелодию. — Ну, полегчало? — спросил Кюхлер. — Держи, умойся. — Кюхлер, здесь тифозные, — сказал Кунц. — Чёрт возьми, Кюхлер! Нужно доложить об этом Герману! Прищур Кюхлера сперва показался насмешливым, но в ту же минуту он направился к Герману, повторяя: — Вот же дерьмо! Тот курил возле полевой кухни вместе с незнакомым офицером. Кюхлер встал напротив и рассказал обо всех догадках и предположениях. На лице Германа не дрогнул ни один мускул, и только внимательный человек мог разглядеть страх в его глазах. — Взводных командиров ко мне, — сказал он ровным голосом. — Никому не покидать палатки, пока не пройдут санитары роты. На обратном пути Кунц заглянул к своему отделению и приказал оставаться на местах, а уж если их признают здоровыми, не радоваться раньше времени: тиф — зараза вёрткая и стремительная. В сильные морозы они похоронили сорок пять человек, а что уж будет под палящим солнцем, не скажет даже их трепетно оберегаемый бог. — Герр унтер-офицер, — воскликнул один мальчишка, вскочив на ноги. Он так отчаянно сжимал пилотку, словно пытался вдавить её в собственные ладони. — У нас должны быть лекарства! — Лекарств нет, — ответил Кунц. — Молитва — ваше лекарство. Солдаты поникли, это их припугнуло. Уверенный в том, что они не нарушат приказ, Кунц вернулся в палатку. Во время его отсутствия к ним подселились два молодых офицера в чистеньких кителях, видимо, только вышедшие из учебки. Они сидели на раскладушках и долго выискивали на лицах друг друга намёк на ложь или недоговорку, пока Лоренц не воскликнул: — Ч-чёрт б-бы побрал этот тиф! С-сыграем в скат! Я ум-мирать н-не собираюсь. — Штефан, — очнулся офицер и протянул Кунцу руку. — Конрад, — он пожал подставленную ладонь. — Фон Мельсбах. — Маркус, — другой тоже ответил на рукопожатие и выудил из кармана колоду. Вместо желудей на картах были нарисованы трефы, а вместо листьев — зелёные пики, что придавало им сходство с французской колодой. Когда настала очередь Кунца пропускать ход, он спросил: — Откуда у тебя эти карты? — он прежде не видел цветные масти. — В тридцать седьмом привёз из Австрии, — сказал Маркус. — Купил у чеха на вокзале. Чёрт знает, где он их взял! — Хорошие карты, — сказал Зайдель, прищурившись, как он умел. — Вот умрёшь, мы заберём их себе. — Ещё чего! — возмутился Маркус, выпятив грудь. — Назвал ему своё имя — не жилец, — усмехнулся Зайдель, кивнув на Кунца. — Б-был тут один Л-людвиг, — подхватил Лоренц. — Б-был, б-был и в-вытек. Вместо б-башки н-ничего не осталось! Глаза офицеров округлились и стали похожи на блюдца. Кунц рассмеялся, когда, закончив игру, Маркус спрятал карты в ранец. Колкости в сторону Людвига не возмутили и не взволновали его; наоборот, ему стало очень легко. Когда начало смеркаться, в палатку вошли три санитара. Кунц и Зайдель рифмовали за столом строчки, Лоренц уже спал с храпом. — Дикман здесь? — буркнул один. — Дикман? Офицер, у которого не было карт, возмущённо подлетел к ним. — Послушайте, я абсолютно здоров. — Что он сделал? — спросил Зайдель. — Обедал с заболевшими, — ответил санитар, прощупывая лимфатические узлы офицера. — Стой на месте, говорю. — Выведите его! — вскочил Зайдель, гневно сжав кулаки. — Восемь дней, должно хватить, — сказал санитар другому, и тот, кивнув, вылетел на улицу. — Отставить панику, офицер, или пойдёшь в инфекционную палатку. В лагере тифа нет, и точка. Катар желудка. — Ч-что? — промямлил Лоренц, посмотрев на всех по очереди. — Желудочные спазмы. От них не умирают, — заключил санитар и, вытащив из аптечки свёрток, спросил: — Главный кто? Кунц шагнул вперёд, санитар отдал лекарства. — Восемь дней. Надеюсь на ваше благоразумие. У кого появятся симптомы — зовите. Санитары ушли, и в воздухе повисла неопределённость, предчувствие потерь и обретения прежде неведомого.***
Тем временем Герман собрал офицерский состав лагеря. Он узнал, что одна дивизия прибыла из Харькова, четыре роты пришли из Усть-Тосно и Ивановского. Все болели дизентерией, гриппом, и не по одному разу. Одного офицера прямо в день отправки сняли с эшелона, в котором ехали под Курск. Очевидно, что болезни замучают их до смерти, если офицеры продолжат решать мелкие задачи, упуская из внимания главную, — победить можно только со здоровой армией, и Герман сказал об этом. Офицеры смотрели на него с нежеланием и даже опаской. Герман даже не смог закончить речь, почувствовав себя посмешищем. Все смотрели на его руки. Они тряслись от испуга, очевидно же! Благо, за обедом Герман познакомился с обер-лейтенантом Шлоссером — командиром танкового взвода, который успел посвятить его во все неудачи, преследовавшие их под Ленинградом, и посочувствовал ему, и теперь была очередь Шлоссера поддержать Германа. Он вышел вперёд — сутулый, с кривыми плечами и грозным профилем пограничной овчарки — и сказал: — Обер-лейтенант Бринкерхоф прав. Мы не имеем права рисковать операцией. Вы знаете. — Однако не представляется возможным передать командному пункту, что в лагере вспыхнула неизвестная зараза, — отчеканил седой гауптман, раздувая ноздри. — За эти чёрт знает сколько дней попустительства русские способны перехватить инициативу. — Мы не располагаем штатной медротой, — ответил майор, прибывший из Харькова. — Врача в дивизии тоже нет. — Послушайте, товарищи, всё это не мешает организовать походный лазарет, — доброжелательно возразил Майер. — Не вижу разницы, врач или фельдшер поставит обезболивающий укол, как и не вижу необходимости в сотнях больных солдат. Если, конечно, мы не хотим испугать русских рвотой. — Здравая мысль, — кивнул майор. — Дождёмся, когда симптомы станут типичными. Если подтвердится тиф, возьму на себя смелость исключить наш состав из операции. Надев фуражку, Герман вышел на улицу. «Если так продолжится, — думал он, — меня отстранят». Пора уже смириться, что прежнее здоровье никогда не вернётся, и если ему суждено умереть в России, этого не избежать. Чуть позже в офицерскую палатку зашёл радист. Переминаясь с ноги на ногу, он долго не решался заговорить, а Герман не торопил его, почувствовав тревожную подоплёку. — Герр обер-лейтенант, — наконец сказал радист. — Вы из Берлина? — Да. — Его обстреляли. Двести самолётов. Уничтожены заводы «Телефункен» и железнодорожные мастерские. И двадцать пять домов на юге, герр обер-лейтенант. По спине Германа пробежал холодок. — Я понял. В любом случае, паниковать рано. Проследи, чтобы солдаты узнали об этой новости как можно позже. Отдав честь, радист вылетел на улицу, а Герман достал бутылку шнапса из ящика, от которого ещё пахло деревом. Прежде им не давали столько выпивки — стоит ждать беды. К ночи санитары проверили роту и поселили заболевших на краю лагеря, а тех, кто мог заболеть в ближайшее время, изолировали от солдат. Допив шнапс, Герман распорядился, чтобы фельдшер сформировал охранный взвод, и побыстрее. Надеяться на солдатскую сознательность было по меньшей мере глупо. — Что, по-вашему, происходит? — спросил Герман, когда фельдшер закончил отчёт. — Сейчас трудно сказать, герр обер-лейтенант, — ответил он. — Ясно лишь то, что это не тиф в привычном понимании. Я заметил, что у всех красные склеры. — О, фельдфебель, тиф не нужно понимать, тиф нужно лечить, — протянул Майер из своего угла. — Ложный тиф, герр гауптман, — фельдшер поднял подбородок, как будто в любую минуту готов был запеть «Отче наш». — Один из заболевших доложил, что похожие случаи наблюдались в Сталинграде, у русских. Должно быть, туляремия уже в Харькове. — Знаете, как лечить? — спросил Герман. — Пока обезболивающие уколы, герр обер-лейтенант. От туляремии умирает не больше пяти человек из сотни. В палатку вошёл Кюхлер, и Герман отослал фельдшера прочь, услышав даже больше, чем хотел. — Мельсбах попал в карантин. Сам не болен, — сказал Кюхлер с отцовской укоризной. «Пусть так, — подумал Герман. — Он сильный». Сильные люди должны постоянно подтверждать свою силу перед богом, оттого они кажутся несчастнее других. — Садись, Кюхлер. Раз великая германская наука уже нахлобучила каску и ушла в казармы, сыграем в карты. Они устроились за столом, Кюхлер достал колоду и перетасовал карты. Всё это время он смотрел на руки Германа, и как бы тот ни прятал их, не мог скрыться от навязчивого взгляда. Когда Майер покинул палатку, Кюхлер заговорил о другом: — Если вы собираетесь отыграться — не нужно. Сейчас каждая марка на счету. — Что случилось? — Дочка заболела. Пишут, что лекарства выдают не всем. Если островные обезьяны обстреляли Берлин… — Сколько нужно? — прервал его Герман и достал из кармана шестьдесят марок. — Будем считать, что это благодарность за добросовестную службу. — Герр обер-лейтенант, вы слишком щедры, — удивился Кюхлер, но деньги забрал. — Знаете, как раньше хохмили на Восточном фронте? Если офицер пьёт на службе, то поминает либо армию, либо себя. — Это не поминки, Кюхлер, — Герман заглянул в глаза. — Тоска. — Тоска сгложет с костями. Нужно серьёзное дело. Тем более что нет выбора. — Я тебя понял, — ответил Герман и, чуть подумав, убрал шнапс под стол. — Верно, Кюхлер, что я похож на пьяницу после запоя? — Нет, герр-обер лейтенант, но вы очень к этому близки, — морщины на лице Кюхлера сложились в улыбку. — Не видели, как один офицер отсыпает кофе? Сын у него родился. — Большие радости приносят большие печали, — заметил Герман. — Зато у него стоит магнитофон, герр обер-лейтенант. Пойдёмте, отвлечёмся. Завтра будет другая жизнь. Герман не смог ему отказать — как-никак Кюхлер снова помог прийти к ясности. В палатке, где разместились фельдфебели и унтер-офицеры, играла «Лили Марлен», но не бодрый марш, подбадриваемый голосом Лале Андерсон, а меланхоличное исполнение Марлен Дитрих. На столе стоял швейцарский Thorens; офицеры сгрудились вокруг, словно хотели сделать групповой снимок — кто устроил голову на руках, кто задумчиво подпёр её ладонью, кто уставился прямо перед собой и улыбался. «Каждый прохожий знал про нас, что мы вдвоём в последний раз с тобой, Лили Марлен», — хрипел магнитофон. Герман почувствовал себя дома, в тихом пристанище. Он вспомнил день своего четырнадцатилетия, когда Ваттель позвал его на фильм «Голубой ангел», как они долго топтались перед входом в кинотеатр, стесняясь заговорить с билетёром, и как в последний момент проскользнули через чёрный вход за огромное полотно экрана. Марлен Дитрих была женщиной незабываемой красоты. Пожалуй, он боялся её, как и всё красивое. Он страстно желал красивую сильную женщину. Остановившись в проходе, Герман надеялся никогда не выныривать из этого мгновения. Пахло кофе, какой варила фрау Мельсбах, ночь была по-апрельскому тёплой, а из леса доносился шум — ровный, как отголосок дальнего звона. Догадки фельдшера подтвердились на шестой день, и дальше лихорадки болезнь не продвигалась. Герман не решился подойти к инфекционной палатке, и Майер доложил, что больные ведут себя как при гриппе, только чаще просятся в нужник. Судьба благоволила им. Майор решил не связываться со штабом, и они всё так же ожидали подкрепление к двадцать восьмому апреля. После завтрака Герман вывел роту на построение. Майер наблюдал, как он озвучивает новый распорядок дня, а когда рота повалила на пробежку, спросил: — А ты не думал, милый мой, что идеи сейчас будут пострашнее тифа? — С каких пор ты думаешь об этом? — Герман выглянул из-под козырька фуражки, чтобы заглянуть в глаза. — Что говорят в лагере? — Пока ничего, — ответил Майер. — Двадцать восьмого прибудут солдаты с юга, потом ещё одни. А когда они узнают, что Германию забрасывают бомбами, а отпускные отменили… — И что ты предлагаешь? — Рассказать, как хорошо идут дела в Африке, — Майер приподнял брови, словно сам удивился тому, что пришло в голову. — Все врут, и мы будем. Герман озвучил предложение Майера за обедом. Майор нахмурился, остальные офицеры покинули стол, не дождавшись решения, и Герман уже подумал, что подобные уловки не достойны чести немецкого офицера, как майор сказал: — Бринкерхоф, вы сами-то верите в победу Рейха? — Если честно, герр майор, — ответил Герман, — я верю лишь фактам. Я смогу ответить на ваш вопрос, когда получу план командного пункта. — А веру солдат нужно поддерживать всегда… — сказал майор. — Сталинград стал большим потрясением. Не понимаю, чего ожидает командный пункт, присылая солдат с юга. Они совершенно разбиты. Найдите радистов и скажите, чтобы не распространялись о Североафриканской кампании. Герман отдал честь и сразу донёс решение до старшего связиста. Тот встретил приказ с энтузиазмом, а вечером доложил унтер-офицерам, что вермахт отбросил англичан на позиции осени 1942 года, хоть это не было правдой. «Это не обман, когда речь идёт об укреплении солдатского духа», — подумал Герман. Уже на построение солдаты вышли обновлёнными; на их лицах сияла радость — обычная радость, как от первого поцелуя или же первых заработанных денег. Поддавшись порыву сделать жизнь в лагере такой же, как перед войной, когда единственное, что их волновало, — это желание приблизить победу, офицер подарил солдатам проигрыватель. Его поставили рядом с полевой кухней. Теперь каждый вечер лагерь погружался в сладчайшее упоение. Когда на поляне заиграла пластинка Wenn die Soldaten, Герман вернулся в палатку. Майер достал карту Курского выступа — от Воронежа до Орла, за которой Герман коротал вечера, но сегодня ничего не шло в голову. Он погладил карту ладонью. Нарисованная бескрайняя степь погружала его в тоску. Аккуратность, с которой была составлена карта, сегодня напомнила ему о Фогеле. «Странное чувство, — думал Герман. — Не покидает мысль, что сейчас он зайдёт ко мне». В то же время он мечтал, чтобы Фогель был уже на пути в Берлин. В палатку вошли, и Герман испугался, что мысль может быть совершенно возможной сейчас, сию минуту, пока поднимал взгляд. Страх не оправдался, перед ним стоял майор из Харькова. Он положил на стол десять пачек Oberst и сказал: — Вместе с солдатами приедут офицеры из командного пункта. Вами будет командовать майор Альтхаус. Герман поднёс руку к виску: — Спасибо, герр майор. Мы знакомы. Новость взбодрила Германа, он решил зайти к Кюхлеру, чтобы отогнать от себя все мысли, особенно хорошие. Тот был один, дымок от сигареты кружил над взъерошенной головой. Сидя на раскладушке, которую еле-еле затрагивал свет от лампы, он писал письмо с грустной улыбкой, с которой смотрит на них природа. Отсюда Wenn die Soldaten звучала ярче и казалась роскошной. — А знаете, герр обер-лейтенант, в моей голове сейчас играет совсем другая песня, — заговорил Кюхлер, закончив с письмом. — О неграх на плантациях. — Какое тебе дело до негров? — удивился Герман. — Никакого, герр обер-лейтенант. Но если бы хоть раз услышали эту песню, вы бы влюбились, — рассмеялся он. — Перепеть бы её на немецкий, да с другим смыслом. — Многое должно быть забыто, — Герман помолчал немного, подбирая слова. — Прости мне мою категоричность, но я хоть и рос в Веймарской республике, не разделяю вашего восторга к негритянским мотивам. Мой друг тоже очень любил джаз. — Где воюет? — Остался во Франции, — соврал Герман. Хотя он не мог представить, что Ваттель, сидя в американском баре, рассказывает о своём лучшем друге — обер-лейтенанте вермахта. — Я всего-то вспоминаю молодость. Под эту песню я влюбился раз и навсегда. — В свою жену? — Нет, — Кюхлер тоже помедлил. — Не о жене будешь думать перед смертью, герр обер-лейтенат, а об ангеле, который как-то спустился к тебе со сцены. Любовь… Так получается, что мы живем с теми, кого совсем не любим. — Я совершенно ничего в этом не смыслю, — признался Герман. — И теперь даже этому рад. — У вас другая любовь. Во имя любви к человеку совершают плохие поступки, во имя Родины — самые худшие. Что же, давайте разделим за это смалец. Размазывая смалец по галетам, Герман думал, как Кюхлер выторговал еду у повара, если подсчёт ведётся в тетрадь, на основе утверждённых норм. Потом они долго говорили о жизни; Кюхлер рассказал об отце, который поседел после контузии, о друзьях, умерших на Первой войне. Герман представил, как все мёртвые солдаты возвращаются к семьям, и не сразу заметил, как Кюхлер замолк. В проходе стоял Кунц. Он был похож на призрака, которому пришла пора возвращаться в ад. Герман вывел его на улицу, спросив: — Как ты? — Я не могу спать, — вид у Кунца стал одержимый. — Чёрт возьми, я не могу спать! У Кунца была странная, нетипичная бледность лица, стеклянный взгляд, как в тот момент, когда Герман вколол ему морфий. Он не стал раскручивать эту мысль и отвёл Кунца в палатку. Зайдель и Лоренц поздоровались по уставу и продолжили играть в скат, сделав вид, что ничего не замечают. После Герман ушёл за водой, по пути поймав санитара, но долго не решался заговорить. — Герр обер-лейтенант, ваш брат здоров, — отчитался санитар. — Он принимал «первитин». — Он доложил мне об этом, герр обер-лейтенант. «Первитин» безопасен, будьте уверены. Видимо, отравление. Все пройдёт само по себе. Отдав честь, санитар пошёл к заболевшим. Герман невольно зацепился взглядом за лица охранного взвода: они в подавляющем большинстве были мальчишескими и сейчас краснели от жары. Они не были похожи даже на восемнадцатилетних юношей! В тот момент Герман увидел вместо палаток погребальные костры. Он почувствовал запах смерти; запах, казалось, тянулся следом, и сколько бы шагов он ни сделал за флягой и обратно, запах не ослабевал. Wenn die Soldaten теперь казалась издевательски зловещей и вызывала в голове туманные ассоциации с адским пламенем, лижущим грешника. Снова оказавшись в палатке Кунца, Герман сел рядом и проследил, чтобы тот осушил флягу до дна. При Зайделе Кунц хотел казаться смельчаком и делал вид, что прилёг просто так, а не потому, что ноги подкашивались. — Герман, — вдруг шепнул он. — Я словно побывал в аду. — Пей больше воды. Сейчас принесу ещё. — Я так рад тебя увидеть. Глаза Кунца всё ещё были испуганными, но голос звучал ровно. Это был шокирующий контраст. — Больше ничего и никогда. Клянусь. — Хорошо, Кунц, — ответил Герман, потрепав его по плечу. — Сколько заболело? — Двенадцать человек из роты. Всего пятьдесят один. Всё обошлось, не думай об этом. Кунц кивнул и отвернулся к стене. Герман не мог представить, как ему плохо, в первую очередь — от осознания, что он довёл себя до состояния ночного страха. Он набрал флягу и пожелал всем спокойной ночи. Что-то внутри подсказывало, что морфий Кунц бросит раз и навсегда.***
В первый день они играли в скат до поздней ночи, Кунц лёг в приподнятом настроении. Он думал, что конец близок. Конец, конец… «Конец?» — с этой мыслью он вскочил посреди ночи и потянулся за флягой, но увидел себя словно бы со стороны — будто душа оставила тело! — и нырнул под китель. Спина и шея вспотели, словно он бежал марафон. Из всего следующего дня Кунц запомнил лишь то, что утром им принесли по куску хлеба с несладким кофе, а вечером — семь кусков колбасы. Второй, третий и четвёртый дни они много говорили; при этом состояние дурноты и бессонницы казалось ему абсолютно нормальным, ведь не спали все. Когда на восьмой день желудок скрутило, пришёл санитар. Кунц лежал на раскладушке, впиваясь одной рукой в живот, другой — в кровать, не желая никого слушать и никуда идти. Он понимал, что не болен; ему всего лишь хотелось морфия, или «первитина», или всего сразу. Только от одной этой мысли ему становилось легче. В тот же день санитар увёл офицера с картами. Кунц подозвал его после обеда. — Со мной что-то не так, — сказал он. — Мне кажется, должен помочь морфий. Санитар что-то спросил вроде «Почему ты так решил?» — Я колю морфий с весны 1942 года, понимаете? Санитар пробубнил что-то под нос и привёл фельдшера, который сделал Кунцу укол. Его разморило, резко потянуло ко сну. Это было по-настоящему радостно — ощущение, что вот-вот заснёшь. Всю ночь Кунцу казалось, что на него кричат — высокий человек с лицом, которое он никак не мог рассмотреть: — Колись ядом и сдыхай! «Это не конец, — отвечал Кунц. — Я сильный. Я брошу морфий. Все умрут — а я нет». — Ты продал душу дьяволу! — повторял человек. — Дьявол ждёт тебя, осталось несколько шагов. Утром его разбудили карканьем. Повернувшись к открытому входу, Кунц увидел ворона на самом высоком колышке палатки. Глянув на него сперва одним, потом другим глазом, ворон издал гневный крик и взмыл в небо. Тогда же Кунц почувствовал, что полегчало. Днём их выпустили из карантина. Кунц сопровождал фельдшера до медицинской палатки, рассказывая, как храбро бился с русскими подо Ржевом, и всё ради того, чтобы убедить фельдшера в своей глупости. Болтливым людям не верят. Когда фельдшер скривился, он понял, что время пришло, и добавил: — Я хочу извиниться перед вами. Морфия я не принимал, а «первитина» всего две таблетки. Фельдшер глянул на него исподлобья. Усики приподнялись вместе с губой, точно он хотел сплюнуть под ноги. — От морфия иссыхаешь как мумия. Вернувшись домой, они выцарапывали себе глаза, у некоторых даже получалось. Кунц понял, что фельдшер не поверил ни единому слову. Он словно врос в землю. — Дам один совет: заканчивай с этим делом. Иди лечить отравление, — сказал фельдшер и скрылся за спинами дежуривших солдат. Его слова вкупе со сном произвели на Кунца неизгладимые впечатления, и он пообещал себе измениться. Кунц вспомнил о морфии дважды: когда наткнулся на Германа в палатке Кюхлера — в тот момент в нём взыграла жалость к себе самому, — и когда Лоренц сказал за обедом: «Таблетка сейчас была бы не лишней!» День за днём он загонял страх вглубь своего существа. Пряча страх от себя в себе, он вновь стал считать его несуществующим и незначительным. Тогда же Кунц заметил, что природа стала отходить ото сна. Солнце засветило ярче, весь лёд и снег начали таять; туман начал ходить по полям белыми волнами, а потом белоснежной пеленой тихо подниматься вверх, открывая поле во всей его красоте. Пришла оттепель и поманила дальше неожиданным теплом. Когда офицеры озаботились созданием дезинфекционного отряда, который каждые три дня должен был забирать у солдат чистое бельё, радостное настроение в лагере сменилось на плохое, сумрачное, и первые дни мая они жили лишь в ожидании почты. Предчувствие накатило на них, как пробуждение ото сна. Что это за болезнь, которой не видно ни конца, ни края? Казалось, словно злой рок преследует лагерь. После завтрака Кунц и Зайдель прогулялись до инфекционной палатки, где лежал офицер, некогда представившийся как Маркус. Дежурившие при входе солдаты скукожились от страха. — Говорите здесь, — сказал один. — Плохо им? — спросил Зайдель. — Не плохо. Без изменений! — воскликнул другой солдат и отодвинул рукой ткань, закрывающую проход. Солдаты лежали по раскладушкам, завернутые в одеяла. Видимо, их лихорадило. — Маркус здесь? — спросил Кунц. — Маркус? Тот поднял взлохмаченную голову. — Что вам? — Держи, — сказал Кунц и бросил бутерброд, завёрнутый в хлопковую салфетку. Теперь Маркус таращил бездумные глаза, словно болезнь выела его мозги. — Не отдам карты. Не отдам! — отчаянно сказал он и отвернулся от входа. — Вы знаете, когда приедут медики? — спросил другой офицер, свесив с раскладушки худые ноги в мокрых штанах. — Что? Они скоро приедут? — Скоро, — сказал Кунц. Ему стало не по себе. Он глянул на солдата у входа — лицо его совершенно осунулось, щёки ввалились, синие губы странно смялись и слиплись, — и закрыл тканью проем. Вид умирающего человека был укором и ему, и офицерам, которые, видимо, до сих пор не доложили командному центру о вспышке неизвестного вируса. Дальше они ушли на дежурство, и вид природы отвлёк Кунца. Вот и Кюхлер вышел из продовольственной палатки со свиньёй в руках. Повалив её на широкий сруб, он заработал топором. Какой же силой нужно обладать, чтобы разрубить кости! Поставив голову на землю, Кюхлер приступил к разделке мяса с той же монотонной беспощадностью. Топором он работал мастерски, словно родился с ним в руках. С каждым ударом лезвие входило в свинью на три-четыре пальца. По спине Кунца пробежали мурашки. После Кюхлер подошёл к ним. — Свинья последняя, — сказал он, сплюнув под ноги. — На охоту бы сходить, пока остальное довозят. — Раз соловьи запели, то и утки есть, — сказал Кунц, переглянувшись с Зайделем. — Я тоже свеклу без всего жрать не собираюсь, — ответил тот. — Возьмем Лоренца и пойдём. — Почему только Лоренца? — улыбнулся Кюхлер. — Сейчас доложим об этом обер-лейтенанту, соберем отряд. Взбодримся. Пора уже взбодриться! Герман стоял у палаток и твёрдым голосом по обыкновению зачитывал обязанности разведывательного отряда. Как же радостно было видеть его таким, как три года назад! Кунц уже не помнил, когда радовался так же сильно в последний раз. Выслушав их, Герман качнул головой. — Хорошо. Пойдёте, когда вернётся разведка. Так они и поступили. С ними пошли ещё десять человек. Оказавшись в лесу, Кунц вдохнул запах листьев, бревен, мха и почувствовал себя дома, в тихом пристанище. — Эй, М-мельсбах, — сказал Лоренц. — А к-как с-стрелять как охотник? — Убивать одной пулей. — Н-нет, я н-не охотник, — протянул тот, озадаченно почесав лоб. — Зверя мы вряд ли найдём. Утку убить проще. — Аг-га, это т-ты говоришь. Я-то в к-крысу вряд ли п-попаду. — Лоренц, утки намного больше крыс, — сказал Зайдель. — В курицу камнем попадал? И в эту попадёшь. — К-курица тупая. — Утка ничуть не умнее, — ответил Кунц, — когда сидит на яйцах. За разговором Кунц потерял связь с чуть слышным шорохом, звоном лесной чащи и как бы ни пытался найти его вновь, всё не мог. Кюхлер вывел их к чистому лесному озеру, а после они ступили на болота, двигаясь по мшистым кочкам. Наткнувшись на камыши, они затаились. Пока Лоренц рассматривал розовые колокольчатые цветы черники, Кунц, Кюхлер и Зайдель тихо продвигались к открытой части болота. Наконец Кунц услышал кряканье. Он раздвинул кусты и, увидев небольшую стайку уток, приготовил винтовку. Кюхлер наставил оружие через скопление мха, Зайдель же остался в стороне, чтобы ненароком не спугнуть улов. Кунц нажал на курок. Пуля попала в утку, та отлетела в кусты; Кюхлер лишь всплеснул воду, и мимо низко пролетела из одного камыша в другой лысуха. Остальные птицы поднялись, закричали и устремились в разные стороны. Зайдель извернулся так, что ударил одну палкой. Утка упала в озеро. Кунц ринулся следом, да так, что ушел с головой под воду. Когда он поднял над собой утку и услышал довольный голос Кюхлера, почувствовал себя героем. Птица была ещё жива, но Кюхлер мигом свернул ей шею. Кунц ушёл за убитой уткой, попутно вытирая лицо платком. Радость от общения с природой до сих пор оставалась для него величайшей. Дома в это время начиналась тихая охота, а вот громкая — в середине июля, когда поспевают первые ягоды. Всё же время в России шло по своим законам. Кунц нашел птицу в ста метрах от озера, неподалёку беззвучно двигались камыши. Схватив палку, Кунц раздвинул их — аккуратно, подражая ветру. Лысуха распластала крылья по земле. Вдруг она бросилась навстречу и клюнула в шею. От испуга Кунц ударил лысуху палкой и ещё несколько раз, пока та не рухнула под ноги, так, что голова оказалась под телом. В камышах Кунц нашёл яйца. Лысуха, должно быть, боялась за детей и очень смело вилась возле гнезда. Чуть позже он разжигал костёр на краю леса. Когда огонь разгорелся, Кунц расставил раскладные стулья и разложил рубашку и китель. Вскоре подошёл Кюхлер и задержал взгляд на его торсе, загадочно усмехаясь. — Умеешь разделывать утку? — спросил Кюхлер. — Нет. Дядя разделывал. — Садись, покажу. Пока Кунц ставил яйца на огонь, Кюхлер ловко ощипал утку, а после показал, как вспарывать брюхо и выдирать внутренности. Вместе они отделили грудки от ног, крыльев и бросили в кастрюлю, а потроха приготовили на котлеты. Интимность момента успокаивала, Кунц был уверен, что они снова сблизятся. В тот момент Кюхлер делал больше, чем делает друг или сослуживец; он делился своей жизнью и своей душой. Зайдель и Лоренц пришли за супом, когда из леса показалось пять грузовиков; позади, увязая в колее, ехал грузовик с почтой. Пока Кюхлер делил грудку, Кунц решил сбегать за письмами. Солдаты повалили в лагерь, переговариваясь на чужом языке — видимо, итальянском. Кунц помедлил; он прежде не видел итальянцев! Пока офицеры проверяли новоприбывших по списку, он пробился сквозь толпу к письмам. Прошло пятнадцать минут, не меньше, прежде чем Кунц нашел письмо Лоренцу — заполненное безграмотно, трясущейся некрепкой рукой, и Кюхлеру — заполненное детским почерком. Отдав письма, он присоединился к обеду. — Мне не было? — спросил Зайдель. — Не было, — ответил Кунц. — Нужно искать лучше, Мельсбах. — Не было, говорю. Зайдель ссутулился. — Не понимаю. Сестра всегда отвечает. Вдруг Кюхлер яростно смял лист и уставился в лес. — Сучьи ублюдки! Чувствовал же! Как оказалось, Берлин обстреляли.***
Итальянцы устроили Герману допрос с пристрастием, когда тот показал изолированную часть лагеря. При этом они совсем не говорили на немецком, а никто из немцев не говорил на итальянском, и их попытки понять друг друга с каждой минутой всё больше напоминали цирковое представление. Когда в палатку вошёл майор, жестикулирующие и эмоциональные итальянцы утомили Германа. Всё, что он понял, это слова «Гитлер» и «нельзя». Как оказалось, с потеплением болезнь ушла дальше, к Ленинграду, и болели уже не только на фронте, но и в тылу. Офицеры задержались в Смоленске, где итальянские врачи изучали туляремию второй месяц, чтобы послушать детали. Врачи предположили, что русские травят крыс, и эта версия настолько понравилась командному пункту, что они сразу же собрали отряд. Всё это не укладывалось в голове у Германа и больше напоминало сказки о гамельнском крысолове; в то же время он благодарил бога за нежданную помощь. Чуть позже Шлоссер спросил у фельдшера на английском языке: — В Германии совсем нет медиков? — Большинство не работают для фронта, — отвечал итальянец; впрочем, на английском он говорил не лучше, чем на немецком, и многие слова Шлоссеру пришлось додумывать во время перевода. — Когда Гитлер приехал в Смоленск, его хотели убить. Они не знали, что сделать. — Гитлера хотели убить? Кто? — изумлённо спросил Шлоссер. — Не знаю! — безумно жестикулировал итальянец. — Вода была отравлена. Тут нужен лимон и… — название лекарства Шлоссер даже не стал придумывать. — …Гитлер мог заболеть в любую минуту. Вот беда! Нам нужна вся вода в лагере. Пусть потом приготовят заболевших. Будем пробовать вакцины. Когда Герман решил донести распоряжение до взводных командиров, вокруг офицерских палаток столпился десяток солдат. Они спорили друг с другом, нервничали, не обращая внимания на то, что объявили комендантский час. — Построиться в шеренгу, — скомандовал Герман. Солдаты вытаращили глаза, но не спешили выполнять приказ. — Герр обер-лейтенант, — заговорил один. — Мне необходима отпускная. — Построились в шеренгу, — повторил Герман, не сомневаясь в силе собственного слова. Солдаты распрямили плечи, встали по линии, и только тогда он разрешил продолжить. — Снаряд задел мой дом, обер-лейтенант, как и дома всех этих солдат, — отчитался другой. — Гауптман отказывается выписывать отпускную. — Родина призвала тебя на помощь, родина попросила защищать её, тебе платят за это. Представляешь, если бы мать призвала тебя на помощь. — Обер-лейтенант… — вдруг солдат замолк. — Я не знаю, что на нас нашло. — После наступления вам выпишут отпускную. Идите спать, пока я не доложил майору о вашем глупом поступке. — Спасибо, герр обер-лейтенант. Солдаты ушли, а Герман понял, что не верит ни единому своему слову. Может, ни один из грехов так не глубок, так не самоскрытен, как ложь. Впрочем, всё, что от него сейчас требуется, — прожить свою жизнь до конца. Майор Альтхаус приехал на следующий день, тринадцатого числа, что Герман нашёл забавным. Он умывался в общей бадье, слушая рёв приближающихся моторов, и думал, что скажет, но так и не решил. Пока солдаты разбивали лагерь, майор собрал офицерский состав в своей палатке. Он был загоревшим, словно месяц лежал на Лазурном берегу Ниццы, и внутри Германа уже зародилось сомнение, сможет ли он поднять моральный уровень и боевой дух солдат. Глянув на офицеров с высоты роста, Альтхаус заговорил громогласно и торжествующе: — Кризис на Восточном направлении миновал и достижение успеха не вызывает сомнений. План операции «Цитадель» состоит в следующем: нанести мощные удары в направлении Курска с севера и юга под основание выступа и окружить основные силы двух советских фронтов. В течение месяца прибудут три танковых дивизии размером две тысячи семьсот пятьдесят восемь единиц. Несмотря на перевес техники, попрошу усвоить следующее: пехота получит облегчение только в том случае, когда действие танков в распоряжении артиллерии русских скажется в ослаблении огня. Сперва распишите по часам и квадратным метрам перемещение каждого отделения, — Альтхаус перевёл взгляд на Германа. — Обер-лейтенант Бринкерхоф, выстройте роту у леса. Я не намерен больше тянуть. Герман отдал честь. Через пятнадцать минут рота победоносно оглядывала их. В лицах, ровных солдатских спинах, Герман видел преданность общему делу, — то, к чему только может стремиться командир роты. Вопреки своим словам, Альтхаус снова завёл речь: — Пехота вермахта всегда считалась самой лучшей. Вас собрали здесь, потому что вы лучшие. Теперь перед вами стоят новые задачи. Но перед тем как вы приступите к их выполнению, гауптман Бринкерхов получит награду за службу Германскому Рейху. Чётким армейским шагом Герман повернулся к нему. Альтхаус открыл коробку с железным крестом, но вдруг зацепился взглядом за его руки и поинтересовался: — Что с вами, Бринкерхоф? — Последствия тифа, герр майор. Больной офицер после выздоровления отправляется обратно в строй. — Так отправляйтесь обратно в строй, — сказал Альтхаус и захлопнул коробку. — Ну же, пожмите мне руку. Герман стиснул зубы и пожал ладонь. Вот так получается: Фогеля рядом уже давно нет, но его тень нависает над Германом целым миром. Солдаты не заметили унизительной шутки, Кунц и Кюхлер поздравили с повышением утиной похлёбкой, но Герман не чувствовал радости или хотя бы удовлетворения. Когда-то звание гауптмана было мечтой его жизни. Днём Майер принёс в палатку коробку с железным крестом. «Лучше бы заправил лампу», — подумал Герман. Выставив стул на середину комнаты, Майер торжественно объявил: — Гауптман Бринкерхоф, посвящаю тебя в рыцари, и да прибудет с тобой благословение божие! Ну же, подыграй мне. Это целиком и полностью твоя заслуга, не воспринимай её как должное. Майер закрепил железный крест на груди Германа, потом разлил шнапс по кружкам. — Помню-помню! — сказал он, осушив одну за другой. — Всё мне. Решил, где разместить роту? — Да, — сказал Герман и обвёл точки на карте. — Пока всё складывается не хуже осени 1941 года. — Главное, чтобы всё снова не обернулось грандиозным провалом, — с улыбкой напомнил Майер. Герман улыбнулся, от шутки ему полегчало. От сердца отлегла какая-то чёрная завеса. Уже на следующий день их работа стала напоминать работу пистолета. Герман понял, что Альтхаус был настоящим командиром; не в должностном, а в личностном смысле: всегда был рядом, всегда точно знал, что происходит во вверенном ему подразделении. Офицеры ценили и уважали его, можно даже сказать любили. Постепенно Герман проникся к нему симпатией, да и своим поступком Альтхаус всего лишь намекнул, что не терпит таких выскочек, каким Герман был зимой 1941 года. В этом и состоял профессионализм командира Третьего Рейха. Фогель, конечно же, был пережитком прошлого — командиром старой школы, тех славных дней, когда ценились уважение, изысканные тактики и манеры. Шестнадцатого мая каждый солдат, прибывавший в лагерь, осматривался дезинфекционным отрядом. Кашель, насморк, температура — и его сразу помещали в инфекционную палатку. Девятнадцатого мая была объявлена дата наступления — двадцать первое июня. На собрании Герман сообщил, что разместит роту в пятнадцати километрах от Кромы. Двадцать пятого мая они похоронили первого заболевшего. Двадцать седьмого — ещё двух. Тридцатого мая радисты передали, что танковые войска под Харьковом снова перехватили инициативу. Второго июня разведка взяла в плен двух русских перебежчиков. В палатке не было никого, кроме Альтхауса и переводчика. Русских расстреляли. Пятого июня Герман возобновил военную подготовку. Седьмого июня умерло ещё два человека. Тогда же Герман понял, что итальянские фельдшеры развернули извращённую игру, но, очевидно, не без разрешения руководства. Погода стояла отличная, жарило солнце, и Герман решил прогуляться вместе с фельдшером в перерыве между разгрузкой винтовок. С интересом осмотрев подразделения самоходных орудий, стоявших на шасси французского трактора «Лоррен», фельдшер сказал: — Я поздравляю вас с повышением, герр гауптман. Но железный крест нынче вручают чёрт знает кому. Не принимайте на свой счёт. — Не могу с вами не согласиться, — ответил Герман. — Должно быть, вы тоже хотите железный крест. — Я? — улыбнулся фельдшер. — Нет, не хочу. Я всегда отдавал приоритет здоровью немцев. — Однако вы сказали, что от туляремии не умирают. Вы говорили с такой уверенностью, что я поверил вам. — Я не отказываюсь от своих слов, герр гауптман, — сказал фельдшер, не меняясь в лице. — Но Германия не для безвольных людей. — Так устроена медицина, — сказал Герман. — У военных другие порядки. — Вы лжец. Вы лжец, ведь знаете, что немцы не созданы жить больными. Они сами просят вколоть смертельную инъекцию. — Мы стали бесчеловечными даже к самим себе. — Нет, герр гауптман. Вы просто стали свидетелями абсолютно нового, и не факт, что в этом новом есть какая-либо польза для человечества. Вы бы тоже не стали себя мучить. — Вы правы, не стал бы. Кивнув, Герман ушёл налаживать дела роты. Нет, они не люди — они звери, и зря Герман всё это время убеждал себя в обратном. Они ничем не отличаются от зверей, исключая чувства собственного ничтожества.***
Маркус умер в середине июня, санитар сказал, что от заражения крови. Он поставил перед Кунцем сапоги, ранец с вещами и положил новый кожаный ремень светло-коричнево цвета. — Хороший ремень, — заметил санитар. — Повезло. — Я даже не знал, что он числится в моём отделении, — ответил Кунц. Поставив на стол очередные сапоги, санитар подозвал следующего. Прорываясь через плотную очередь, Кунц пошёл к бадьям с водой, от которых несло лимоном и серой, сегодня особенно сильно. Этот запах уже въелся им в ноздри! Лоренц сидел у бадьи, Зайдель держал голову в воде, пузырики кружили на поверхности. Кунц хлопнул Зайделя по спине, и тот, резко вынырнув, забрызгал их с головы до ног. Глаза Зайделя заблестели от одного только вида новых вещей. Смеясь, Кунц достал лезвие из кармана и встал у зеркала. Сложно было не оставить царапин — один унтер офицер так натачивал лезвие об камень, что оно свистело, рассекая воздух, но ещё хуже было выглядеть как дикарь. Кунц не помнил, чтобы раньше зарастал за ночь. Должно быть, он стал совсем взрослым. — С-сапоги м-мне, — сказал Лоренц и сразу натянул их на ноги. — П-почти подошли! — Посмотри, карты на месте? — спросил Зайдель, стряхивая волосы. — Н-на месте! — Карты мои. Мельсбах, подстриги меня как в прошлый раз. Кунц кивнул и увидел в зеркале, как из леса вынырнули три грузовика. Пока Кюхлер вёл солдат, он сбривал волосы с висков Зайделя, пытаясь часто не водить машинкой по выпуклому родимому пятну. Кунцу даже не нужно было вглядываться в их лица, чтобы разглядеть в них детей. — Твои, — сказал Кюхлер. — Чтобы закончились дети, нужно присылать женщин, — заметил Кунц, Зайдель рассмеялся. — Что глаза выпучили? — по-доброму спросил Кюхлер. — Вас никто не обидит. Приведите себя в божеский вид. Солдаты отдали честь и столпились с одной стороны бадьи, чтобы не тревожить Лоренца. — Наступление перенесли, — сказал Кюхлер. — Наступать будем в начале июля, пятого. — Жду не дождусь. Сразу оформлю отпускную, — сказал Зайдель, глянув на себя в зеркало. — Чёрт возьми, Мельсбах. Тебе стричь нужно, а не стишки писать. — П-помолодел! — воскликнул Лоренц. — Х-хорош п-прям! — Я буду скучать по тебе, — ответил Кунц и понял, что это была вовсе не шутка. Зайдель тоже ответил откровенно: — Я не буду скучать. Я буду ждать встречи. — Сходим за утками? — спросил Кунц у Кюхлера. — Сходим, если гауптман разрешит. Когда он ушёл, к ним подбежал розовощёкий солдат, тот самый, что умирает первым. — Герр унтер-офицер, — он отдал честь. — Старший стрелок Фриц Б… — Замолкни, — осёк его Кунц. — Ты должен знать три фамилии: фон Мельсбах, Кюхлер и Бринкерхоф. Остальное не понадобится. Солдат растерялся, но снова поднёс руку к виску. Зайдель завёл с ним привычную игру: — Ну-ка, козырни как требуется. Солдат поднял локоть ещё выше. — Ну ты и тупица. Сколько, думаешь, протянет в бою? — Д-дня два, — подал голос Лоренц. — А я ставлю на один. — Забились! Больше Кунц никого не слушал. В этот момент ему было радостно вспоминать дыхание, затихшее, захваченное морфием. Кунц решил снова попробовать — всего каплю! — когда выдастся возможность. Произойдет только хорошее, а плохое случится вряд ли, скорее с кем-нибудь из его окружения, с Лоренцем, например. Он пошёл смотреть, как Кюхлер говорит новобранцам напутственное слово, после он помогал солдатам сгружать ящики из грузовиков к палаткам. Герман разрешил выбрать новую кепи. После они встали покурить у блестящих патронов и обгоревших противотанковых ружей — видимо, привезённых из разбитого бомбёжкой склада. Под Курск посылали всё — пригодное и непригодное, а они уже разбирались на месте. — Снова жарит как в аду, — сказал Кунц, устремив взгляд в чистое небо. — Я не скажу, что минус тридцать мне роднее, — ответил Герман. — До начала месяца должна прибыть ещё одна дивизия. Пятьсот солдат, четыреста единиц САУ… — Как думаешь, мы победим? — спросил Кунц. — Не могу сказать. Вероятно, русские проведут свою наступательную операцию, если мы будем медлить. Ответ не столько уклончивый, сколько обнадёживающий, но другого Кунц не ждал. — Понимаешь, Кунц, думать уже не имеет смысла, — Герман посмотрел на него полными спокойствия глазами. — Озвучь новобранцам распорядок дня и сходи за уткой. Как ни крути, хочется пожрать. Кунц рассмеялся — когда, когда же он смеялся в последний раз? — Так точно, герр гауптман. Ты заслужил. Всё же ты хороший командир, хоть и совершаешь ошибки. — А ты хороший ученик. Знаешь, что сказать, — с добрым упрёком заметил Герман. На этом они разошлись. Пока новобранцы занимали палатки, старики сбросили на них самый тяжёлый труд. Кунц не сказал слова против: как-никак, чем больше ящиков они перенесут из одного конца лагеря в другой, тем быстрее забьют русского. Разведка вернулась из леса, и Кунц отправился на охоту — вдвоём с Кюхлером. Тот был глубоко задумчив, и даже когда Кунц задел его плечо, не откликнулся. Они подстрелили двух уток и молча сели у озера. Сегодня оно таинственно переливалось и мерцало; тени деревьев увлекало течение, которое образовывалось в самом центре. Кунц постелил китель и рухнул в траву, которая так и манила свежим запахом. И пока Кюхлер смотрел вдаль, погладил его по бедру. Кюхлер повернулся вполоборота, глаза заманчиво блеснули. В Кунце проснулся задор, он провёл рукой выше, а когда Кюхлер совсем этого не ожидал, скользнул к паху. — Хочешь, я сделаю тебе то же, что и ты в первый раз? — спросил Кунц. — Хочу. Жар облил лицо Кунца, точно он заглянул в пылающую топку. Он уложил Кюхлера на китель и стянул брюки. Что со стороны выглядело естественным, оказалось очень сложным. В тот момент он вспомнил, как пробовал курить: так же кашлял, давился, у него даже закружилась голова. Ни о каком возбуждении не шло речи; Кунц всё время думал, как бы незаметно сплюнуть на траву. Но что ему нравилось, так это запах: жаркий, от которого в любой другой ситуации его вырвало бы. Во всём он чувствовал одуряющий запах. Как бы он не старался, во рту ничего не твердело. В какой-то момент Кюхлер приподнял его голову за подбородок и сказал с улыбкой: — Ну, кому было нужно твоё геройство? Иди сюда. Ну же! Подтянувшись на руках, Кунц лёг рядом. Кюхлер поцеловал его в шею — чуть ниже уха, в губы. Мозолистые рабочие руки — на этот раз они скручивали его, тянули в разные стороны, как нерабочий инструмент, которым нельзя пользоваться. Кюхлер трогал там, где раньше не позволял себе. Ладонь была на ягодицах и между ними. Доверие было всецелым; Кунц подавался вперёд и назад, стараясь так же обхватить его и слиться в одно целое. Пальцы сами собой проникли внутрь. Кюхлер вздрогнул и отстранился. — Распотрошен как консервная банка. Не думай обо мне, я с января не рабочий, — объяснил он, медленно проникая сзади и продолжая ласкать спереди. — Дай вспомнить, как тепло и гладко. Ох, Кунц… Я бы женился на тебе. Поцелуй меня. Кунц прижался к его губам, и в ту же минуту его пробила острая боль в паху. Он вскочил, но Кюхлер подался следом, продолжая наглаживать член. Он поцеловал колени, бедра, живот, успокаивая, и до конца Кунц снова пребывал в сладостной неге. Они оделись и снова сели у озера. Кунц наконец понял, что подразумевал Платон под всенародной Венерой: истома растекалась по телу, и как же приятно покалывало мышцы!.. Всё же со временем духовная любовь становится неинтересной, даже скучной. Вдруг Кюхлер рассмеялся и погладил его по шее. — Я рад. Кунц перенял себе эту улыбку. — Ты здесь со мной сейчас, — Кюхлер снова посмотрел поверх верхушек деревьев. — Да… Чувствую, по нам знатно врежут. — Давай встретимся вечером? Я с ума без тебя схожу. — Совсем страх потерял. Чёрт возьми, Кунц. Глупый ты мальчишка, оба ведь пойдём по педрильному закону! Кунц опешил, но нашёл, что ответить: — Ты не сказал слова против. — Не могу я тебе отказать, — Кюхлер решительно заглянул в глаза. — Ты молодой, красивый… Боже! Пошли, Кунц. Пора ощипать утку. Кунца придавило осознанием, что обида или тем более ярость бессмысленны. Им было хорошо. Когда они вышли к лагерю, Кунц сказал: — Не смей больше обижать меня. Я всё понял. Я тоже не хочу в тюрьму. — Проспись, всё пройдёт. В августе будем в Курске, там будет тише, — Кюхлер ударил его по ноге уткой, — костлявая, как ты, — и рассмеялся. — А это ты, — ответил Кунц и поднёс к глазам облезлую утку со сломанным крылом. — Улететь она не могла и не умирала только потому, что была очень старой. — Ох, Кунц. Ещё бы немного времени. — Куда ты денешься. Они смеялись друг над другом, но разговор всё же оставил в душе неприятное чувство, которое Кунц прежде не испытывал. Сперва пребывая под опекой семьи, а после в военной неразберихе, он вовсе забыл, что противоестественные пороки караются смертью. Любовь, не смеющая себя называть!.. Но теперь Кунц ясно осознал, что никогда не предаст эту любовь — земную любовь в лучшем смысле слова; любовь истинную и полнокровную, бескорыстную, страстную и обжигающе-тревожащую. Видимо, грехи его предков сложились в такую генетическую цепочку, что он стал гомосексуалистом. Перед наступлением Герман приказал Кунцу сходить на разведку. В первый день с ним пошли три солдата из поступления 1942 года. Они не обнаружили ничего подозрительного, и во второй раз Герман послал Зайделя и командира первого взвода. Он, видимо, не верил, что русские не заметили тысяч единиц техники, прибывающей под Курск; впрочем, Кунц тоже не верил. Он медленно и тяжело ступал по болоту, с каждым шагом сапоги погружались в воду всё глубже и глубже. Кунц слышал шаги унтер-офицера и Зайделя, уток, и никого больше. Вдруг на глаза попалась сломанная ветка, и он притаился под кустарником. В следующее мгновение он увидел двух русских, видимо, заблудившихся — уж слишком растерянно они озирались по сторонам. Кунц прицелился и выстрелил. Пуля ударила русскому в голову, он рухнул. Второй же повалился на землю, подняв руки. — Друг! — прокричал он на немецком. — Друг! На выстрел примчался Зайдель и поднял русского за шкирку. Кунц вышел из-за укрытия. «Жалкий перебежчик!» — подумал он, без лишний разглагольствований ударив русского кулаком по лицу. Тот быстро оклемался. — Кто ещё в лесу? — спросил Кунц на его языке. — Никого, только я, — ответил русский. — Пожалуйста, не убивайте! У меня есть сообщение для вашего командира. Я всё расскажу, честное слово! Кунц и Зайдель переглянулись и решили отвести русского в лагерь, на всякий случай сняв с него сапоги. Кунц был уверен, что предавший однажды, предаст второй раз, и верить в его обещания бессмысленно, и приготовил нож. Он был готов ударить в любую минуту — хоть один подозрительный жест! — но русский покорно следовал впереди. Герман распорядился, чтобы его разместили у инфекционных палаток. Внутри остался он, Кунц и ещё четыре солдата с винтовками. Герман развернул на столе карту, и русский указал, где разместилась пехота, отчего Герман даже расправил плечи. — Всё известно ставке, — сказал русский, уставившись на Кунца трусливыми глазами. — Всё было известно в начале апреля. Господин гауптман, вы дадите мне хлеб? Кунц перевёл фразу, но Герман не собирался отвечать, хмуро поглядывая на русского из-под козырька фуражки. Вдруг в палатку вошли майор Альтхаус и Майер. Кунц подтянулся и отдал честь. — Пошёл отсюда, — рявкнул майор, и он не стал противиться. В тот момент ему стало ясно, что они узнали то, что давно держалось в секрете. Когда Кунц покинул палатку, майор распорядился: — Расстреляйте его. Русский закричал, но солдаты быстро усмирили его ударом в затылок и выволокли на улицу. — Я предпочитаю расстреливать перебежчиков прежде, чем те откроют рот. Ну же, вы смогли узнать то, что сможет повлиять на ход операции? — Никак нет, герр майор. Русский сказал, что Красная армия готовится нанести удар в середине июля, — уклончиво ответил Герман. — Боюсь, как бы они не заняли деревни раньше нас. — В вашей роте первоклассные бойцы, гауптман Бринкерхоф, — ответил Альтхаус. — И вы, если мне не изменяет память, первоклассный командир. — Всё так, герр майор. — Полудохлые дикари не помешают вам выполнить приказ. Сотней больше, сотней меньше — ничто не помешает немцу выполнить приказ. Герман отдал честь, и Альтхаус покинул палатку. А ведь у него совсем не осталось времени, чтобы показать новобранцам, как оборонять вторые линии окопов, как — линию промежуточных окопов… Герман подозвал Майера и перечеркнул прежнее расположение роты. — Сейчас дойдём до танкистов, — сказал он, отмечая на карте новую точку, чуть правее Алексеевки. — Танки должны стоять здесь. — Тогда здесь, Герман, — Майер указал ещё левее. — Вряд ли русские обстреляют степь. — Позволь заметить, я ничего не знаю о твоих военных заслугах, — подкусил его Герман. — Куда разумнее довериться моему опыту. — Что же, милый мой, двадцать марок, если я буду прав. — Договорились, — Герман пожал ладонь. Он застал танкистов на краю лагеря, потягивающих шнапс рядом с «Тиграми». Шлоссер встретил его как старого друга и, развернув карту на брызговике, внимательно выслушал. — Ваши слова имеют смысл, герр гауптман, — заключил он. — Я передам майору информацию о переброске. Выдвигаемся через пять часов. — Удачи не желаю. — Ждём вас четвёртого. Герман взглянул на часы и засёк время. Осталось сорок девять часов и двадцать три минуты.***
За день солдаты переделали лагерь в полевой госпиталь. Пока остальные собирали ранцы, Кунц выстроил отделение у леса. При одной мысли о том, чтобы отдать приказ, нутро его леденело, но в конце концов он взял себя в руки. — Рассчитайтесь по порядку! Внутри всё сжалось в ожидании непоправимого, но обошлось. Солдаты закончили и посмотрели на него в замешательстве. — Разобрать лишние палатки, на всё тридцать минут, — приказал Кунц. — Так точно! — хором сказали они и побежали выполнять приказ. Кюхлер, всё это время куривший у леса, одобрительно кивнул: — Конрад фон Мельсбах, надо же. Звучит почти как могучее дерево. — Ты сказал мне найти свой путь, — заявил Кунц, почувствовав в словах насмешку. — Я нашёл. Кюхлер глянул на него с теплотой во взгляде и подкурил вторую сигарету. — Тогда больше не сомневайся — до конца верь в него. Как бог не сомневался, создав все эти поля и леса. Кюхлер напомнил дядю, и Кунц промолчал, чтобы увековечить это мгновение в своей памяти. И всё же дядя выглядел младше Кюхлера… Тогда же Кунц понял, что не знает, когда Кюхлер родился и сколько ему лет. При этом для Кунца не было человека ближе. Он был уверен, что и у Кюхлера тоже. В пять вечера Герман повёл их через лес, откуда они вышли на обласканную солнцем равнину, местами всхолмленную и поросшую кустами. Перед ними стоял редкий лесок, Кунц вызвался осмотреть просторы. На окраине высоты стояли «Тигры». У них и правда было огромное преимущество — все русские подразделения находились в низине, — однако вместо отдыха обер-лейтенант зачитывал команде инструкции по эксплуатации. В душе Кунца возникло гнетущее чувство, и он вернулся к своему отделению. Ближе к полуночи Кюхлер сходил на вершину — к ротным командирам — и рассказал, что уже в середине июля они должны соединиться с частями армий «Юг». Кунц не представлял, как это сделать: чётких указаний до сих пор не поступило ни от Германа, ни от штаба, но всё же он решил последовать совету Германа и ни о чём не думать. Когда стало так темно, что он не мог разглядеть собственных сапог, Кюхлер сел рядом и шепнул: — Спи. Выступаем через пять часов. Кунц кивнул и лёг на ранец. Земля до сих пор была горячей, от неё пахло солнцем. Он так и не смог заснуть, слушая, как Кюхлер вгоняет нож в дерево. Один, десять, двадцать восемь… Вдруг вдали раздался трескучий хлопок. Кунц вскочил, Кюхлер зажёг фонарь. Раздались ещё хлопки, через несколько секунд послышался свист. — Подъём! — завопил Кюхлер, и Кунц ринулся назад, в лес, подальше от танков. Почему-то он ни секунды не сомневался в своём решении, но снаряд разорвался в полуметре от дерева. В спину Кунца впилась ветка, он рухнул, закрыв голову руками. Рядом свалилась большая ветка. Земля вздрогнула. В следующее мгновение она вновь заходила ходуном — их обсыпало таким градом снарядов, что невозможно было не закрыть уши. Кунц оклемался, когда снаряд попал в высоту, где некогда находились офицеры. Тяжёлые глыбы земли разлетелись в разные стороны. Полыхали языки пламени, озаряя наступившую ночную темноту. Трава по всему полю превратилась в бурый сухоцвет. Кто-то помог ему подняться и побежал дальше. Кунц сел на дерево, свалившееся рядом, пытаясь прийти к ясности, и перво-наперво ощупал спину и плечи — точно ветки, не осколки. Солдаты уж вышли из укрытий, подсветив поляну, и Кунц понял: обошлось. Артиллерия стреляла правее дислокации роты, задело лишь тех, кто отдыхал ближе к лесу. В этот момент Кунц готов был проклясть всё на свете. Чёртовы русские! Чем они думают? Он нашёл Зайделя у танков и попросил осмотреть спину. Сказав, что всё нормально, Зайдель чертыхнулся: — Один танк задело. — Если опять задержимся… — сказал Кунц, и злоба внутри разгорелась с новой силой. — Оставь запал на русских. Они пошли искать раненых. Пострадало два новобранца — в их спины прилетело по осколку, но они отделались лёгким испугом, и Лоренц — того задело в предплечье. Однако когда Кюхлер хотел отправить его в лагерь, Лоренц решительно ответил: — Н-не смей! Н-нет! Я здоров. Кюхлер не стал спорить. Сказав, что они не намерены отходить от графика, Кюхлер ушёл к офицерам. Всё оставшееся время Кунц сидел рядом с Зайделем и Лоренцем, даже помог последнему замотать руку бинтом. Танк отбуксировали в часть, и они выпили по рюмке, увидев, что приставленный к роте танковый взвод пойдёт полным составом. Больше Кунц не мог ни о чём думать и говорить. Ему как никогда хотелось в бой.***
Взводные командиры отчитались, что потерь в роте нет, и Герман почувствовал облегчение, даже веселье — кто бы мог подумать, что Майер окажется прав! Герман нашёл его сидящим на краю высоты, угостил сигаретой и вручил двадцать марок. Пяти утра дожидались вместе. Когда артиллерия обстреляла позиции русских, в бой понёсся сорок первый танковый корпус и растворился в реденьком лесе. Послышались первые выстрелы, в воздух поднялся столб пыли и дыма. Тогда же Герман понял, что запасы русских не так уж бедны. Он высматривал в бинокль любой знак, любую подсказку, нужно ли выдвигаться по выбранному маршруту, но так и не нашёл. Через час вышли сорок шестой и сорок седьмой танковые корпуса и растворились в таком же облаке. Ещё через час выдвинулся двадцать третий корпус во втором эшелоне, и Герман достал из-под рукава кителя часы. Солдаты рассредоточились за танками по всему выступу. Герман снова взглянул на циферблат. Только тогда он заметил, что минутная стрелка, прежде чем продвинуться вперёд, заваливается на бок. Время пришло. Взводные офицеры по команде, отданной взмахом руки, надув щёки, громко просвистели в свистки. Они наступали с севера уступом вперёд западного фланга. В ста метрах впереди ехали танки, сзади снова танки, а за ними, уже в трёхстах метрах, — пехота. Герман высматривал по сторонам, то и дело протирая лоб нашейным платком. Уже парило солнце, обещая жаркий день. Дымка волнистой летней жары лежала на всём поле, уходя за горизонт. Они подошли к четырём танкам с сорванными башнями. Под ними блестела вода, но когда Герман подошёл ближе, понял, что это лужа крови. Позади танков лежало десять пехотинцев, части которых в единое целое не собрал бы даже любитель головоломок. Кто-то выпрыгнул из танка и сделал фотографию, одного новобранца стошнило, и Кунцу пришлось отпаивать его водой. Такой была их первая встреча с русскими. Следующие пять километров они постоянно наблюдали следы боёв: части танков, разбросанных на огромном расстоянии друг от друга, танки, застрявшие на минных полях и расстрелянные артиллерией. За минными полями шли окопы. Герману казалось, что они вырыты по кругу, и каждый пройденный окоп был уродливее предыдущего: из-под обломков досок и обвалившейся земли торчали руки и ноги, стены были сплошь залиты кровью и усеяны миллионами собравшихся бог весть откуда мух. Когда перед ними замаячили очередные окопы, из люка танка показался Шлоссер. — Герр гауптман, — сказал он, обмахнувшись фуражкой. — Давайте оставим калек на суд божий. — Я не могу поступиться принципами, — ответил Герман. — Давайте тогда отнесём всех раненых солдат в лагерь. — Думаю, они умрут, как только мы вытащим их из окопов, — сказал Шлоссер и, задумавшись над собственными словами, кивнул. — Хорошо, Бринкерхоф. Давайте только не больше двадцати минут на каждый. Сперва в искореженные, едва дышащие тела немецких солдат стреляли офицеры, с третьего окопа подключились солдаты, прибывшие в прошлом году. Разбирая сваленные в кучу доски, Герман наблюдал за новобранцами, которые смотрели на него выпученными от страха глазами, ожидая, когда он скажет, что это всего лишь страшный сон. Майер разгонял их, повторяя: «Если не помогаем — чистим сапоги!» Герман совсем не удивится, если завтра кто-то из них тронется умом. Он знал, что никогда не стал бы прежним, если бы в тридцать девятом побывал в такой же мясорубке. На седьмом окопе они встретили четыре «Тигра». У одного ствол был разорван и скручен, а башня так разворочена взрывом, что трудно было представить её форму. Офицер из первого взвода вызвался проверить экипаж. Герман разрешил, хоть и понимал бессмысленность затеи, но иногда нужно верить в чудеса. Солдат нырнул в люк, а вынырнул бледный, как мертвец. Никто не выжил. На шестом километре они наконец услышали залпы танков. Русские вели огонь неорганизованно, видимо, в панике, и Герман приказал: — Держаться танков! «Тигры» первыми занырнули в облако пыли. Пока Герман натягивал на лицо платок, не заметил, как танк подался назад и выстрелил. Целью был тягач, буксирующий русские артиллерийские орудия. «Тигр» резво пробежал мимо, и тогда краем глаза Герман уловил движение, выстелил. Русские открыли ответный огонь, загнав его за холм позади. Только он скрылся, как русские бросились на новобранцев врукопашную. Одни упали на землю, другие помчались к холму, пороняв винтовки. — Чёрт возьми, тупицы! — рявкнул Кюхлер, выбежав им на помощь. Герман не стал медлить и ринулся за ним, достав из-за пояса сапёрную лопатку. Первым он ударил русского, вцепившегося в солдата на земле, а потом ещё раз, пока тот не повалился рядом. Лопатка ушла глубоко в голову, и на следующего русского пришлось нестись с кулаками. Герман первым ударил его в лицо. Русский пошатнулся и огрел его с такой силой, что у Германа пошла носом кровь. Больше он не пропустил ни одного удара. Кожа под кулаками была раскалённой, как степь. Третьего русского Герман задушил его же ремнём. Чёрт знает, откуда тот появился в руках. Перед глазами всё слилось в красный, и он вытер кровь с лица только тогда, когда русский перестал бить его в бок. Во лбу у русского была дырка от пули. Кто-то вышиб ему мозги раньше Германа. — Ты бы не геройствовал, — сказал Майер, подав ему руку. В щеке его застряло два-три мелких осколка. — Кто-то из придурков Шлоссера стрелял в русскую САУ. Раз до меня долетело… Герман сорвался к «Тиграм». Шлоссер уже выскочил из танка и помогал солдатам подняться на ноги. Человек двадцать было в крови, Кюхлер встал напротив и начал говорить-говорить-говорить… Герман смог прийти к ясности только тогда, когда выплюнул под ноги сукровицу. — Умерло четыре солдата, — сказал Кюхлер. — Не от взрыва, герр гауптман. — Хорошо, — ответил Герман. — Пусть фельдшер возьмёт двух солдат и отвезёт раненых в лагерь. — Так точно, герр гауптман. В следующее мгновение Герман нашёл взглядом Кунца — в пыли, но без единой капли крови, — и злоба от него отлетела. Он снял каску с головы и почувствовал себя смертельно уставшим. Они были на ногах уже двенадцать часов. Раненых увезли в лагерь, а рота остановилась в пролеске недалеко от контрольной точки — Поныри, где располагалась прямая железная дорога на Курск. Перво-наперво к нему подошёл Шлоссер и извинился, сказав, что при первой возможности отправит экипаж домой. Герман не ожидал столь искренних и проникновенных слов и принял извинения. Поставив плащ-палатку, он позвал связиста, — тот уже связался с сорок шестым корпусом, залёгшим в низине чуть левее. Не обременённый поиском прикрытия, Герман сперва не понял, почему лицо связиста стало бесцветным. — Повтори ещё раз. — Русских войск больше, чем ожидалось, герр гауптман, — повторил тот на одной истерической ноте. — Русские подходят к Поныри. Танковые батальоны, идущие впереди, несут большие потери. — На этом участке ожидаются русские? — Никак нет, герр гауптман. Герман кивнул и отослал связиста прочь. Нужно решать проблемы по мере их поступления. Под навесом палатки Майер пытался вытащить из шеи осколки, которые, видимо, не заметил фельдшер. Герман зажёг лампу и осмотрел его: осколки были настолько маленькими, что он вряд ли справился бы голыми руками. Благо в аптечке Майера лежал пинцет. — Знаешь, Герман, — сказал Майер, пока тот обрабатывал руки. — Врач в госпитале отдал мне этот пинцет. Сказал: «Пригодится ещё!» — Как в воду глядел, да? — отвлёк его Герман и рывком вытащил первый осколок. — Нежнее, — скривился Майер. — Фогелю так всадишь, не мне. — Закрой пасть, — ответил Герман, а нутро его мгновенно окоченело. Майер сделал вид, что ничего не услышал, и, широко улыбнувшись, продолжил отвлекаться на разговор. Он говорил много чего: про работу в банке, первую жену, но Герман его не слушал. Впрочем, Майер был хаотиком, но точно не идиотом. Наверное, это всё же была дружеская шутка.***
После первой битвы Кунц спал прямо на земле как собака и очень крепко. Он чувствовал себя обновлёнными, словно русская кровь просочилась под кожу и вытеснила всё плохое и грязное. Он чувствовал её пульсацию, её движение по кровеносным сосудам. Кровь била в нём и замедляла сердце. Он мечтал проснуться в новом дне. Утром шестого июля небо сотрясли самолёты. Лоренц схватил Кунца за плечи, окончательно развеяв сонную одурь. — Мельсбах, в ок-копы! — В какие к чёрту окопы?.. — сперва не понял Кунц. — Р-русские наступают. Кунц вскочил и ринулся к невысокому холму, где расположилось отделение. — Назад, в окопы, — сказал Кунц и отступил вместе с ними, подсчитывая новобранцев на ходу. Пять. Ночью два, видимо, дезертировали. Кунц был так взбешён, что сам всадил бы в них пули. На этот раз окопы были чистыми, и если на глаза попадались части тел, солдаты просто делали два-три шага в сторону — места хватило всем. Сперва в сторону русских пронеслись самолёты люфтваффе, и несколько новичков восторженно замерли, уставившись в небо. Кунц вырвал из земли поникший сухоцвет, чтобы почувствовать хоть что-то. В тот момент он завидовал новобранцам. Наконец навстречу понеслись русские самолёты. — Ложись! — прокричал Кюхлер, Кунц повторил приказ и пригнулся, закрыв голову руками. Самолёты открыли огонь по окопом, вздымая клубы пыли. Сделав круг, они развернулись и продолжили стрелять; в бой включился пулемёт, но сделал всего пару выстрелов, чтобы один, захлопав гарью, рухнул в лес. Небо сотрясли самолёты люфтваффе и отогнали русских. Вдруг затылок Кунца обожгло. Он поднял голову — с неба сыпались раскалённые кусочки металла. Один упал на плечо Зайделя и прожёг китель. Кюхлер приказал поднять винтовки, и в улёгшейся пыли Кунц разглядел на горизонте танки. Они медленно шли на их позиции. Обгоняя танки, впереди развёртывались две роты русских. Кунц сглотнул вязкую слюну. Прицелился. — Огонь! Кунц стрелял с усердием и одержимостью. Русские давно уже не люди. Они звери, у которых остались только инстинкты. Когда до окопов начали долетать пули, из-за укрытий показались «Тигры» и почти в унисон сделали три залпа. Снаряды попали в русскую пехоту и там разорвались, но в ту же минуту из облака пыли снова появились русские. Они бежали красной стеной. — Принять атаку! — крикнул Кюхлер, и Кунц выхватил из кармана нож. «Тигры» ударили ещё пару раз, и после непродолжительного затишья с криками «ура!» в окопы повалили русские, перекрыв небо над головой. Разорвались гранаты. В плечо Кунца загнали нож. Кунц вспорол русскому брюхо. Зайдель вытащил его из окопа. Они отступали. Кюхлер собирал всех за «Тигром», который медленно двигался к предыдущей линии окопов. За вечер к ним стянулись двадцать танков из сорок седьмого корпуса, а за ночь доползли раненые, которые беспрерывно стонали и просили помощи. Герману пришлось отдать санитару ещё двух солдат. Кунц сидел рядом, когда тот пытался связаться со штабом. Никто не отвечал. Никто точно не знал, где кто находится. Творился бардак. Так они просидели до вечера восьмого июля. Под ногами чвакало, сапоги вязли. Когда в окопы прилетал снаряд, их обсыпало требухой и гнилью. Приходилось падать в трупы и зарываться, чтобы не зацепило осколком. В такие моменты Кунц думал, как хорошо сидеть в танке. Из отделения никого не осталось. Последнего солдата вырвало, он так и не поднялся. Когда Герман наконец принял решение отойти ещё на пять километров, он нашёл в кармане галеты, усыпанные яйцами мух. Пришлось съесть. Они отступали в ночи как крысы под прикрытием двух «Тигров». Кунц даже не понял тот миг, когда кровь под ногами сменилась на растрескавшуюся пыльную землю. Кунц глянул на Зайделя, который уже смотрел на него в упор. У него ведь были белые волосы, не черные, так ведь? Первое, что они сделали, когда дошли до чистых окопов — обтёрли руки землёй и выпили всю воду. Кунц лёг на землю, зажмурившись. Он не помнил, что происходило утром. Ему повезло. Другие просто молчали. — Покури, — сказал Кюхлер и вставил сигарету в его зубы. Кунц повернул голову: тот тоже лежал на земле, весь чёрный, как уголь. У Кюхлера не было кусочка носа. Зато было два жёлтых глаза. — Нам повезло? — Ещё бы, — усмехнулся Кюхлер. — Ответили. Держимся до одиннадцатого. Там на перегруппировку. Заменят другие. — Сейчас какое? — Девятое. Кунц потёрся носом о землю и попытался вжаться в неё всем своим естеством. Надо же, только девятое!.. Утром полегчало, и Кунц, Лоренц и Зайдель занялись разговором. Почему-то не жарило, как в предыдущие дни, Кунц поддался бесовскому настрою, подумав, что теперь судьба будет им благоволить. Он почувствовал присутствие Германа до того, как тот вышел из-за угла. Герман был собран как никогда раньше, но спина ещё больше ссутулилась — ещё чуть-чуть, и он точно бы свалился в окоп. Они поздоровались по уставу, негласно решив поднять ему настроение, но Герман никак не отреагировал. — Как вы? — спросил он. — Живы, герр гауптман, — сказал Зайдель. — Готовы идти в бой. Герман кивнул — кажется, самому себе. Кунц захотел по-дружески ударить его по плечу, но вдруг над окопом появилось одутловатое лицо танкиста. — Герр гауптман, танк обер-лейтенанта Шлоссера ждёт эвакуации. — Что случилось? — спросил Герман. — Ночью в броню ударил противотанковый заряд. Думали, что протянем до одиннадцатого. — Я п-пойду, герр г-гауптман, — вскочил Лоренц, Зайдель тоже поднялся. — Соберите отряд, — приказал Герман. Кунц и Кюхлер решили остаться в окопах. Они встали у края, положив локти на землю, и смотрели, как Лоренц и Зайдель идут по выжженному полю к подножию холма. Чуть дальше стояли танки, загораживая окопы от русских. Зайдель остановился, чтобы обтереть сапог, и чёрт его знает, зачем он это сделал. Кунц уже хотел крикнуть, какой же он идиот, как вдруг в танк ударил артиллерийский залп. Метрах в ста от застывшего танка в воздух взметнулись брёвна разбитого блиндажа. Зайдель рванул обратно. Стоял такой грохот, что сдавило ушные перепонки. Кунц прижался к стене окопа, понимая, что не может не только разогнуться, но даже взять винтовку. Русских здесь быть не должно. Они не могли уничтожить сорок седьмой корпус за одну ночь. Это злая глупая шутка. Такого просто не может быть! Глубоко вздохнув, он стёр с лица землю и, дождавшись тишины, пригибаясь, прошёл дальше через солдат к Зайделю, застывшему на повороте. Кунц развернул его к себе за плечо. Зайдель держал чужую руку. На ней был завязан грязный бинт. — Я не могу бросить Лоренца, — ошарашено сказал Зайдель. — Он умер, идиот! — прокричал Кунц, влепив ему пощечину. — Ты держишь его чёртову руку! Зайдель моргнул и бросил Лоренца под ноги. К тому времени вокруг раздавался сплошной рёв моторов, лязганье металла. От выстрелов в упор сворачивало башни «Тигров». Кунц потерял ощущение времени. Что-то обожгло висок. Русские, выбегавшие из-за танков, бросались на танкистов. Зайдель потянул его наверх, но не к русским, а туда, где находился лагерь. Кунц не стал противиться. Когда они поднялись, к окопам позади неслись уже три десятка немецких солдат. Неподалёку, у холма, Кюхлер и два санитара пытались унести раненых с поля боя. Кунц ринулся помогать. Закинув себе на шею руку танкиста, он медленно потащил его в дальние окопы, пытаясь дышать глубоко и ровно, чтобы отдалиться от реальности. Вдох-выдох, вдохвыдох. Его тела, всей жизни не было. Рядом взметнулся огненный столб. Кунца вновь обожгло, он повалился на живот, танкист навалился сверху. «Всё хорошо», — промелькнуло в голове. В груди стало тепло. Кунц опустил взгляд. Из кителя струйкой лилась кровь. Скинув танкиста, Кунц сел. Степь вокруг была ослепительно белой. Звуки доносились точно из-под купола. Неподалёку лежали санитары и Кюхлер. Кунц внимательно присмотрелся. У Кюхлера не было половины головы. Кунц всё понял. Его захлестнуло болью, настолько сильной, что он завопил и повалился на спину. Кровь из груди больше не лилась, она скопилась в горле и при каждом вдохе выплёскивалась наружу. Его схватили за ворот кителя и потащили дальше. Небо становилось всё белее, и уже, если сильно приглядеться, можно было заметить край синей полосы.***
Столбы дыма от догорающих танков остановили русских, и наступление захлебнулось. Герман понял это, когда дотащил Кунца до окопов. Сперва тот хрипел, но теперь не подавал признаков жизни. Герман боялся опустить взгляд и обнаружить его мёртвым, поэтому просто двигался вперёд. Он двигался медленно, мелкими шагами, перебирая подошвами камни. Фельдшер уже подогнал грузовик к лесу, Майер и двое солдат помогали грузить раненых. Когда Герман подошёл, их начали складывать во второй ряд как трупы. — Этот повезу не в лагерь, — сказал фельдшер. — Лагерь переполнен. Поедем в госпиталь под Севском. Там безопаснее всего. — Возьмите моего брата. Фельдшер опустил глаза. — Он не выживет. Вы видели? — Возьмите его. Фельдшер долго высматривал в лице Германа ответ на свой вопрос, но всё-таки кивнул. Пока Кунца поднимали в грузовик, Герман опёрся спиной о дерево, чтобы отдохнуть хоть немного. Ему казалось, что если он закроет глаза, весь мир исчезнет. Когда грузовик забегал на высоту, Герман думал, сможет ли спать как лошадь. Быстро смеркалось. Русские прекратили наступать, и Герман вернулся к дереву. Оно внушало ему уважение и страх: там, в глубине ствола, он слышал потрескивание и глухой хруст, работу червей. Герман хотел слиться с деревом. Стать деревом. Вскоре подошёл Майер и отчитался, что из роты осталось десять человек. Русские всё ещё не наступали. Оставалось только ждать. К одиннадцати вечера в лес приехал майор Альтхаус, за ним шли три танковые дивизии. Наверное, чтобы посмеяться, Майер выстроил перед ним роту. Герман стоял первым как самый главный мертвец. — Бринкерхоф, где ваша рота? — спросил майор. — Вот она, герр майор. Альтхаус оглядел его с ног до головы и расправил плечи. Странная эмоция на мгновение исказила его лицо, но он так быстро взял себя в руки, что Герману начало казаться — этого вовсе не было. — Садитесь в кюбельваген. Герман отдал честь, как их учили. Не успел он сделать шага до машины, как путь перегородил Зайдель. — Герр гауптман, выпишите мне отпускную, — жёстко напомнил он. Герман только и смог, что качнуть головой. Получив листок, Зайдель молча проводил его и Майера до кюбельвагена. Когда дверца машины захлопнулась, он вдруг впился в руку Германа. Глаза Зайделя были искренними, насколько искренними могут быть глаза человека, побывавшего в аду. — Герр гауптман, скажите адрес Мельсбаха. — Запомнишь на слух? — спросил Герман. Зайдель кивнул, и он продиктовал адрес. Колёса застучали по камням, дорога пошла в гору.
