Восхитительный Агриче

      — Ну и где моё обещанное? — ухмыльнулся Фонтайн, небрежно опершись о ствол дерева. Стоял он так, будто уже всё получил. Хозяин положения. Владелец будущего.       На деле же повернуть его против собственной матери оказалось до смешного просто. Фонтайн никогда не питал тёплых чувств ни к ней, ни к остальной родне. Но и цену заломил достойную — подлый ублюдок. Тогда у Асиля не было иного выхода, кроме как согласиться. Впрочем, согласие ещё не значит, что он собирался исполнять обещанное.       Это раньше слово что золото. Сейчас — так, шелуха. Чуть в сторону — и никто не заметит.       — Роксана, да? — ухмыльнулся Асиль. — Не противно на родную сестру заглядываться?       — Говорит тот, кто сам сдаёт сестру в чужие руки, — парировал старший, неожиданно едко. — Не волнуйся, я постараюсь быть… деликатным.       — А вот я таких обещаний дать не могу, — хладнокровно отозвался Асиль, точно по сигналу переводя взгляд в сторону — там, вдали, над холмом, уже маячила фигура в белом плаще с глубоким капюшоном, скрывающим лицо.       — Что, слишком строптивая? — с интересом приподнял бровь Фонтайн. — Я таких люблю.       — А я таких, как ты, — не особо.       — Придётся привыкнуть.       — Я бы на это не рассчитывал.       Птицы появились внезапно — будто золотые раскаты грома в безоблачном небе. Фонтайн даже не успел понять, что происходит, — они обрушились на него сразу, как по команде. Один из них с хрустом вцепился когтями в руку, с лёгкостью рвя ткань и кожу. Другие метились в лицо, сбивая ошарашенного юношу на землю.       — Что за херня, Асиль?! — взревел он, отчаянно и без толку размахивая руками.       — Скажи мне, ублюдок, — спокойно начал Асиль, не отводя взгляда, — ты и впрямь настолько тупой, чтобы поверить, будто я отдам тебе свою сестру?       — У нас был уговор!       — Значит, точно тупой, — холодно заключил он, наблюдая, как острые клювы уже вгрызаются в плоть. — Не спешите, мои малыши. У нас — целый день.       Птицы в ответ радостно взвизгнули и продолжили пир.       Птицы обрушились на Фонтайна, как буря. Их золотые перья казались ослепительными под солнцем, но вблизи они были страшны. Один за другим, они вонзались в него когтями и клювами, не давая опомниться. Один особенно крупный вцепился в лицо, раздирая щеку до кости. Крик вырвался хриплый, захлебнувшийся в крови.       Резкий писк пронёсся, и птица вонзила клюв прямо в горло. Едкий яд стекал с его острия, впитываясь в плоть. Кожа, к которой прикасались эти твари, темнела, покрывалась пузырями и начинала таять, словно в кислоте. Один коготь прорвал живот, вывернув наружу внутренности — и туда же, как по зову, нырнула другая птица.       Асиль наблюдал спокойно. Ни капли сожаления, ни доли милосердия.       Фонтайн уже не кричал — лишь захлёбывался, силясь вдохнуть. Но воздух приносил с собой только боль, и последнее, что он увидел, — это сияющие глаза Асиля и силуэт сестры, молча глядящей из-за деревьев.       Птички радостно визжали, деловито выдёргивая жилы и отрывая куски, пока тело не стало неузнаваемым месивом плоти и костей. От Фонтайна осталась лишь окровавленная тень.       Асиль безмолвно достал огниво и платок, наспех свёрнутый в кармане. Несколько уверенных движений — и ткань вспыхнула. Он бросил её на истерзанные останки. Пламя охотно взяло своё, охватив мясо, кожу, клочья одежды. Сладковатый запах горящей плоти тягуче повис в воздухе.       Асиль не отводил взгляда. Глаза его отражали огонь — холодно, безучастно. Будто выжидал, чтобы убедиться: от предателя действительно ничего не останется.       Хруст ветки позади не вызвал даже вздёрнутой брови — он уже знал, кто это.       Фигура приблизилась, снимая с головы глубокий капюшон. В солнечном свете рыжие волосы заиграли золотом. С такого расстояния и в такой одежде Шарлотта вполне могла сойти за Роксану — и это было предусмотрено заранее.       — Подожгли, значит, — заметила она, оглядывая ещё тлеющие угли. В руках у неё было ведро. — Колодец оказался ближе, чем я думала.       Она вылила воду на остатки костра, и те зашипели, словно змея, что теряет последнюю силу. От жара остался только пар и дым, неспешно уползающий вверх.       Асиль кивнул.       — Умница, — сказал он негромко, мягко коснувшись её головы. В его голосе мелькнуло что-то редкое — почти нежность. — Спасибо.       Шарлотта ничего не сказала. Она просто стояла рядом, глядя на чёрную землю, где несколько минут назад лежал человек.       — Что-то не так? — спросил Асиль, уловив в её взгляде странную отрешённость.       Шарлотта продолжала смотреть на обугленную землю, будто пытаясь разглядеть там что-то ещё.       — Я рада, что он умер, — тихо, почти безучастно произнесла она. — Он ко мне приставал.       Асиль будто окаменел. Слова прозвучали просто, буднично, как если бы она говорила о погоде. Но они ударили сильнее любого клинка.       Он смотрел на неё, не в силах поверить. Шарлотте не было и десяти. Да, она красива, выглядит старше, взрослее. Но ей. Нет. И. Десяти.       Гнев вспыхнул мгновенно, яростный, ледяной. Он вспомнил, как спокойно отдал Фонтайна птицам. Как позволил им медленно терзать его. И этого было слишком мало.       Если бы он знал раньше…       Он бы срезал с него каждую жилку. Раздел по суставам. Вывернул нутро. И кормил бы своих птенцов тем, что осталось — медленно, методично, нежно, как мать кормит детёнышей. Чтобы тварь умирала в понимании, за что именно.       — Почему ты молчала? — резко спросил он.       — Дальше слов он не заходил, — пожала плечами девочка. — Всякие глупости, прикосновения к волосам… Я просто старалась не обращать внимания.       — Я бы раздробил в порошок каждый палец, которым он тебя тронул, — тихо выдохнул он, сдерживая дрожь ярости.       Шарлотта наконец перевела на него взгляд. Её лицо озарила мягкая улыбка, немного взрослая и очень искренняя.       — Я знаю, — прошептала она. — Поэтому я так люблю тебя, брат.       Асиль продолжал смотреть на сестру, а внутри него бушевал ураган.       Он защищал её. Всегда. С самых первых шагов. Убивал, кто смотрел косо, унижал тех, кто заговаривал лишнее. Он был её щитом, мечом и опорой.       И всё же не увидел. Не заметил. Проморгал эту гадость, что подползала к ней, цеплялась, касалась, шептала.       Он ощутил себя не братом — предателем. Таким же, как все остальные, кто закрывал глаза. Кто считал, что девочка — вещь. Трофей. Украшение. Или игрушка.       Асиль опустился на одно колено перед Шарлоттой, убрав её непослушную рыжую прядь за ухо. Она удивлённо моргнула, но не отступила. В её взгляде не было страха. Только усталость и доверие.       — Прости, — прошептал он. — Я должен был знать. Должен был догадаться.       — Ты узнал, когда нужно, — ответила она просто. — Он мёртв. Этого достаточно.       — Недостаточно, — голос Асиля дрогнул. — Я обещал себе, что ни один из них даже не посмеет приблизиться к тебе. А он уже касался. Он уже говорил.       Шарлотта склонилась к нему и мягко обняла за шею, как тогда, в детстве, когда пряталась от ночных кошмаров. Только теперь она обнимала его, чтобы остановить кошмар внутри него самого.       — Ты — мой кошмар, Асиль. Для них. А для меня — брат.       Он закрыл глаза, обнимая её в ответ.       И в этот момент клятва, которую он дал самому себе ещё ребенком, зазвучала внутри яснее прежнего:       «Она будет в безопасности. Во что бы то ни стало. Даже если ради этого придётся стать чудовищем.»

***

      Готовя почву, Асиль начал делать то, что казалось ему совершенно лишним ещё совсем недавно — устанавливать контакт с младшими членами семьи. Он знал о них по именам, изредка видел мельком в зале, где их сажали «для приличия», или вдалеке на тренировках. Но до этого дня никто из них не мог сказать, что разговаривал с ним больше пяти минут. Или вообще хоть раз.       Он исправлялся.       За один день он познакомился с Лорасом — мальчишкой лет одиннадцати, который смотрел исподлобья и щурился, будто прятал какую-то тайну. С Лианной, молчаливой девчушкой с запуганными глазами и спутанными волосами. С Каем, бойким и вспыльчивым, с кулаками вместо слов. С Никки — подростком с шрамом на щеке и острыми пальцами, ловко управлявшимися с ножом на кухне. И с ещё дюжиной тех, кого раньше знал разве что в лицо.       Они не доверяли ему. Ни капли. И он их не винит.       Сам-то он тоже не испытывал к ним ни особой симпатии, ни доверия. Но... что-то начало меняться.       Асиль почувствовал это, когда разнимал драку между двумя мальчишками, пока один из них не дал другому в челюсть так, что тот едва не вырубился. Он потащил обоих в коридор, сел на лавку, вытащил бинты и антисептик. Один жалобно выл, второй шипел сквозь зубы, но не отходил. Он терпел, когда Асиль обрабатывал ссадины и царапины, и даже пробубнил "спасибо", будто боялся, что его за это высмеют.       Потом была Лианна.       — Слишком туго, — буркнула она, когда он в первый раз заплёл ей косу.       — Терпи, красота требует жертв, — с неожиданной для себя мягкостью отозвался он, — Смотри, вон там зеркало.       Она посмотрела. И застыла.       — Это… красиво, — шепнула.       — Знаю. На Шарлотте хуже получалось, — честно признался он. — Сейчас руки набиты.       Её уголки губ чуть дрогнули. Он мог бы поклясться, что это была почти-улыбка.       А под вечер он уже стоял на кухне, обнажённый по локоть, разделывая тушу кабана рядом с Никки. Парень оказался молчаливым, но цепким. Любил готовить. Странное увлечение для этого дома — или потому и полюбил.       — Ты ведь не просто так всё это затеял, да? — вдруг спросил Никки, глядя на косточку в руках.       Асиль вытер лоб.       — А ты умен. Не просто так.       — Ладно, — коротко ответил Никки. — Мне всё равно. Только... не бросай, как все остальные.       И это был первый раз за день, когда Асиль почувствовал, что что-то сделал правильно.       Эти дети не знали, что такое забота. Даже если она идёт от корысти — для них это было всё равно теплее, чем холод безразличия. Даже если он делал это ради своей собственной цели — они чувствовали, что он видит их. И от этого они начинали расправлять плечи, выпрямлять спины.       Он вкладывал в них крупицы человеческого. Потому что если он сам станет чудовищем — кто-то должен остаться людьми.       Асиль не спешил.       Он не был тем, кто бросает в огонь сырую древесину, ожидая яркого пламени. Нет, он раздувал уголёк. Осторожно. Методично. Сначала — доверие. Потом — задания.       Первые «поручения» были почти детскими.       — Лорас, можешь посидеть с Лианной, пока я вернусь? У неё сегодня плохой день. Только не драться.       — Кай, узнай, кто украл пирог с кухни. Но молча. Без синяков и угроз, понял?       — Никки, мне нужно, чтобы ты переписал этот список. Красиво. Без ошибок. И чтобы никто не знал, что он у тебя был.       — Лианна, спрячь вот это. Да, туда, где ты прятала свои рисунки.       Каждое задание сопровождалось спокойным взглядом, прикосновением к плечу, коротким "молодец", если ребёнок справлялся. Никаких криков. Никаких наказаний. Только короткие замечания, если что-то было не так.       Он наблюдал. Кто склонен к инициативе. Кто умеет молчать. Кто прячет злость за улыбкой. Кто готов подставить спину. Кто — в любой момент нож.       Некоторые ждали похвалы, другие — просто ещё одной задачи. Он смотрел, как их осанки меняются, как глаза перестают бегать, как они начинают слушать его не из страха, а из чего-то другого, пока ещё неуверенного. Он делал их сильнее. Учил быть нужными.       Это был сад. Ядовитый, да. Но и в нём можно выращивать. Не цветы — оружие.       А дети... дети — это всегда инвестиция в будущее. Особенно, если они научатся, кому обязаны тем, что остались живы.

***

      Асиль не ожидал, что из ледяного болота, в которое когда-то походила эта семья, вырастет вот это. Ураган. Птичья стая, разнесённая бурей.       Он сдерживал хаос как мог.       — Никки, это не голубое, это серо-фиолетовое! — в который раз рявкал он, оттирая мутную массу с пальцев, — И почему оно воняет мокрой шерстью?!       — Это аромат! — возмущался мальчишка, по уши в муке, — Во сне был именно такой запах, честно!       Асиль подозревал, что Никки просто спал в комнате с кошкой и плесневелым пирогом, но спорить не стал. Отдалённо это даже походило на десерт. Если выключить нюх.       Лианна вообще перешла на новый уровень пытки — модные тренды. Теперь она хотела, чтобы её волосы заплетали «как у имперской танцовщицы, только вдвое сложнее, и чтобы держалось три дня, а ещё — чтобы переливались, как у лунного павлина». Асиль не знал, кто это вообще такой, но плёл. Молча. И аккуратно.       — Я же говорил, не трогайте волосы Лианны, — устало выговаривал он Лорасу и Каю, пока те шипели от спирта и бинтов, — Тебя, Лорас, она чуть не придушила. Тебя, Кай, — впечатала щёткой в стену. Что вы не поняли в слове "оставьте в покое"?       — Но она первая начала! — в унисон завопили братья.       — Угу. Как всегда. Только что-то вы потом бегаете ко мне, а не к ней.       Они дулись. Асиль вздыхал. Это был цирк. Кровавый, сумасшедший цирк, где звери уже давно вырвались из клеток и теперь считают его своим дрессировщиком. Или наседкой.       И всё же — это были его. Его личные птенцы из коробки 5х5, что теперь разнесли крышку, сорвались с цепи и пытались жить. Пусть и по-своему.       Им потребовалось слишком мало времени, чтобы забыть, с чего всё начиналось.       Слишком быстро они решили, что заслуживают — его. Его руки, что лечат, голос, что утешает, внимание, что без остатка. Они требовали как должное. Кричали, обижались, топали ногами, ссорились в его присутствии, не выполняли поручений, начинали командовать.       Он смотрел на всё это, и что-то внутри него медленно остывало.       Асиль не кричал. Он просто стал молчать.       Наказания были не резкими, но ощутимыми. Никаких разговоров на кухне с Никки — пусть сам справляется с тестом и своими "сны-вкусами". Лианна приходила с расчёской — и уходила ни с чем. Он даже не поднимал взгляд. Лорас и Кай выли от боли с содранными коленями — а он проходил мимо, кидая бинт им под ноги.       И тогда они поняли: худшее — не побои, не крики, не угрозы. Хуже всего — когда Асиль исчезает. Когда его нет за ужином, когда нет руки, что сдержит, нет взгляда, что поддержит. Когда он становится холодным. Как в первый день, когда они его ещё боялись.       И он сам не мог понять, что же ему больнее — их разочарованные взгляды… или то, как быстро они растеряли то крошечное доверие, которое он так упорно выстраивал.       Асиль наблюдал. Долго, внимательно, без эмоций.       Когда слёзы перестали действовать, когда обиды больше не трогали, когда каждое «ну пожалуйста» вызывало раздражение, он понял: слишком мягко. Он сам дал слабину. Забыл, где вырос. Забыл, кем они станут, если их не держать в ежовых рукавицах.       Дом Агриче не воспитывает любовь. Дом Агриче дрессирует.       И с этого дня он больше не просил — он приказывал. Лианна попробовала надувать губы? Минус вечер. Сидит в тёмной комнате, пока остальные ужинают. Никки с утра закатил истерику, что не хочет разделывать тушу? Отлично, значит и ужин готовит один. Если не справится — не ест никто. Кай и Лорас — пойманы на драке? Вылечит только того, кто первый подползёт за помощью. Второй пусть сам себе ищет бинты.       Но вместе с этим Асиль начал давать и пряник. Не сразу, не всем, только тем, кто заработал. Лианна принесла список, не забыв выполнить поручение заранее — получила новый гребень и пару добрых слов. Никки, выучивший рецепт и аккуратно справившийся с ножом — впервые услышал, что готовит «почти как взрослый».       Он снова стал авторитетом. Не братом. Не другом. Наставником. Стеной. Карой.       Дети снова начали стараться. Они помнили, что значит провалиться — и старались не падать. Шаг за шагом, с царапинами, ошибками, синяками — но старались. Потому что поняли: его внимание — это награда. А потеря — наказание.       И в этом был весь Асиль. Кровь Агриче. Их воспитатель. Их ужас. Их спасение.