Искусство верить

— Потраченного времени жаль, — многозначительно изрёк Куроо, страдальческим взглядом испепеляя сгоревшую лазанью. — Да, — подтвердил Бокуто, напряжённо уперевшись губами в сцепленные руки. — Пятикратно переваренный кал. — Полностью согласен, — снова кивнул Бокуто. На самом деле, Бокуто умеет готовить, вы не подумайте. У него были хорошие учителя, да и импровизирует он ничего так. Но готовка с Куроо каждый раз — голодные игры во всех смыслах слова «голод». Потому что не отвлекаться во время готовки с ним — задача не то, что не из лёгких, она близка к границам невозможного. Где-то между «научить свинью летать» и «заставить волосы Куроо Тецуро лежать нормально, а не как мертвая кошка, которую сбила машина». Бо в целом сложно концентрироваться на чем-то одном. Мысли то и дело норовят перетечь в русло занятия более интересного и содержательного, чем наблюдение за хозяйской духовкой, как за краснокнижным животным. Странно, что Куроо вообще посчитал идею приготовить что-то, что не умеет делать ни один из них, хорошим способом отвлечься от наболевшего. Потому что наболело в последнее время много, больше, чем хотелось бы. Воспалилось, как гнойная язва у солдата на фронте, героически пренебрегшего лечением ради спасения товарища. А товарищ, кстати говоря, не то чтобы очень хотел быть спасённым, судя по всему. Он оказался личностью крайне эгоистичной и на изречение о драматичности ситуации лишь многозначительно фыркнул «Я не буду есть то, что вы мне приносите, Бокуто-сан, я же сказал, что сижу на диете». Но он его прощает, на такого сложно обижаться, да и Бокуто вообще человек не обидчивый. Самую капельку, разве что. Десятую доли. Ну, это всё лирика. Это мы опустим. Сгоревшая лазанья испускала запах противный и выедающий глаза. Куроо даже в какой-то момент отошёл умыться (либо пытался смыть горечь потери денег за потраченные на это продукты). Больше расстраивал не тот факт, что лазанью поесть сегодня всё-таки не удастся, сколько то, что ситуация снова повторилась. Кенма как-то сказал, что любое их взаимодействие так или иначе приводит к разрушительным последствиям, но они этому, естественно, не поверили. Потому что, смотря на то, насколько плавно иногда двигается Куроо, начинаешь гипнотизироваться. Какие тут могут быть разрушения? Ладно, Козуме был не единственным, кто подмечал подобное, но от этого было ещё обиднее. После дня рождения Куроо, когда они случайно (честное слово, ненарочно) сломали диван во время крайне напряжённого файтинга в мортал комбат, Ойкава и Яку изрекли, что чтобы всё осталось в целости и сохранности, Тецуро с Бо нужно сажать на пол и отодвигать все предметы. Но Бокуто хотелось думать, что они не настолько катастрофичны в дуэте, и это просто ряд совпадений. Однако дымящаяся на столе лазанья доказывала обратное. — Ну, мы можем пиццу заказать, — пожал плечами Куроо, хороня сие чудо кулинарии в мусорке. — Да оно-то понятно… — Ну, чего ты загнался сразу, братан, в порядке всё, — Тецуро в один шаг преодолел расстояние стола между ними и моментально вырос рядом, — Это всего лишь лазанья. — Не в лазанье дело, бро. У меня всё вот так наперекосяк, — он жалостливо раскинул руки, — Хотел подружиться — напугал и взбесил, хотел помочь — сделал хуже, хотел быть гордостью семьи — а каждый раз все лажаю и лажаю, хотел приготовить сраную лазанью и ничего не вышло! — подытожил Бокуто, расстроенно хлопнув себя по бедру. — Так дело всё-таки в лазанье… — Ну бро… — Я шучу, — он усмехнулся, пытаясь разрядить обстановку, и многозначительно вздохнул. Бокуто всегда думал, что так красноречиво вздыхать мог только Тецуро. Красноречивее было только очень тихое полу-шипящее с настолько яркой лингвистической окраской, что можно было услышать точку в конце. — Я просто не знаю, — продолжал Бо, присаживаясь на диван, — Уже правда создаётся ощущение, как будто я рушу всё, к чему прикасаюсь. Типа, меня даже как-то попросили посидеть с племяшкой, и я случайно разрушил ее башенку из конструктора, а ведь успел только в комнату войти! — Чувак, ну, значит, не быть ей архитектором, раз конструкция так легко сломалась. — Ей три! — Бокуто возмущённо вскинул руки, — Я просто хочу быть дружелюбным и нравиться тем, кто нравится мне. Я же не делаю ничего такого, у меня и целей-то пагубных нет. Я не ищу выгоды в людях, это ведь правильно? Просто хочу подружиться, но каждый раз получается какая-то залупа. Он обессиленно упал лицом в раскрытые ладони. — Не сквернословь, — Тецуро укоризненно поднял указательный палец. — Извини. — И не извиняйся! Тецуро сел рядом и, потрепав друга по торчащим волосам, приобнял за плечи. — Хорош кенгуру ебать, делать нечего что ли? Сидит он тут загоняется, — он как-то по-отцовски вздохнул и откинулся на спинку дивана, — Дело не в том, что ты делаешь что-то не так или ты какой-то неправильный. Просто люди вокруг привыкли готовить себя к худшему и за твоим дружелюбием видят потаённый смысл, который ты в него не вкладываешь. И это нормально. Просто стоит явнее показать, что у тебя нет какого-то злого помысла. — А как это сделать, блин? — Оладушек, бро. Не знаю. — Ты не помогаешь. — Я знаю. Комнату озарил коллективный усталый вздох. Слишком много тяжелых придыханий на столь малое количество квадратных метров. Такими темпами тут и воздух кончится. — Кенма всё ещё тебя игнорирует? — Ну, он сказал, чтобы я не загонялся и что ему просто нужно время. Думаю, это хороший знак. Вопрос, как они пришли к тому, что имеют, оставался висеть в воздухе, как клейкая лента для мух на потолке. Нет, на самом деле, если посмотреть с другой стороны и прикрыть один глаз, всё не так плохо. За несколько занятий Бокуто понял, что войти в расположение Акааши сложно, но можно. Просто он даёт не те сигналы, какие подают люди обычно. Бокуто представлял себя аквалангистом. Вот, падаешь ты, падаешь, а дна всё не видно, плывешь и думаешь, что чем дальше, тем темнее, что вот скоро дно, а когда доплываешь — там всё зелёное, потому что тебе на голову нахлобучили очки ночного видения, и беспросветная мгла сразу такой красивой стала, потому что рыбы там такие, каких на поверхности не водится. С Акааши так же. Просто смотреть нужно по-другому. Не через призму восприятия социального человека, а со стороны людей отстранённых и нелюдимых. Заинтересованность Акааши начинается там, где заканчивается тотальное игнорирование. Ведь что-что, а игнорировать он умеет: не посмотрит на тебя, не повернется в твою сторону, а даже если заметит твой взгляд, не отреагирует на это ровным счётом никак, будто вовсе тебя не знает. Первое время так и было, Бокуто уже думал отчаиваться. Но потом заметил — теперь Акааши наблюдает за ним. Самое интересное, он не маскирует своего наблюдения. Как только их взгляды пересекаются, он не отводит глаза, а напротив, делает настолько скучающее и незаинтересованное выражение лица, будто бы то, что его взор при волшебных обстоятельствах упал на тебя — чистое совпадение, этому не стоит удивляться. Однако, Бокуто не глупый, так что и сам умеет отслеживать чужие действия. Взгляд Акааши — изучающий. Это Котаро понял примерно на втором занятии, как только обратил внимание на новшество в их взаимоотношениях. Любое привычное его действие, от банального разговора с преподавателем до механического процесса заточки карандаша, проходит доскональный анализ Акааши, как элемент изучения чего-то доселе науке непознанного. Как будто кузнечика в энтомологическом музее, которого намертво распяли булавками на куске пенопласта, под лупой рассматривает учёный. Новый вид, что прыгает выше и по окраске ярче своих собратьев. По-видимому, Акааши особенно интересно наблюдать за его взаимодействиями с другими людьми. Неясно, чего он там настолько необычного увидел, но радовало, что парня цепляло уже хоть что-то, касающееся личности Бокуто. Хотя в разговорах он участвовал всё ещё неохотно, с опаской, но присутствия уже не шугался. А значит можно было начинать действия более решительные.

***

Бокуто вёл линии штриховки широкими округлыми движениями, то и дело цепляясь взглядом за чужие работы. В рисовании важно уметь искать ошибки не только у себя, но и замечать недочёты у других, чтобы впоследствии проверить свою работу на наличие подобных. Когда руки затекают, а голова гудит — самое время подняться и продефелировать по кабинету. Это почти разведка. В основном у многих проблемы возникают в построении — то нос в соотношении с общей массой головы слишком великоват, то ширина лица относительно длины мала. Это исправимо, но после трёх часов работы глаз замыливается и ты в упор несовершенства не увидишь. На работу Акааши взгляд упал в последнюю очередь. Обычно у него все правильно, поэтому стоит смотреть только в качестве хорошего примера. Единственная достаточно распространенная его ошибка — все работы слишком светлые, как будто он боится взять карандаш мягче, надавить сильнее. То, что у него контраст, у Бокуто — полутон. Бледные линии складывались в округлые завитки бараньей шерсти, которую изобретательные греки носили в качестве париков. Штрих приятными мягкими полумесяцами окольцовывал линию скул на пухлых щеках Антиноя. Акааши измученными тремором руками дублировал движения карандашом в воздухе перед тем как перенести их на лист и хмурил брови. Жмурился, будто негодуя и отгоняя мысли нерабочие, в данный момент ненужные, ловил ускользающую концентрацию за хрупкие крылья. Во время работы за ним всегда интересно наблюдать. Это почти медитативное зрелище. В жизни Бокуто так же плавно двигался только Куроо. Но в его исполнении движения создавали иную атмосферу: изящность его движений была похожа на грацию кошачьих с присущим им снисходительным пафосом, хитрицой, будто бы намекающей, что эта мягкость в любой момент может смениться хищной резвостью охотника. У Акааши движения были похожи больше на взмахи широких и невесомых крыльев, которые в один размах могут накрыть собой всю комнату. Создавалось ощущение, что даже если по натуре он такой же хищник, как и Тецуро, то его методы более гуманны, а перед смертью жертва ни капельки о такой участи не пожалеет, завороженная грацией своего убийцы. Куроо всегда говорит, что Бокуто романтичен вплоть до отмирающих клеток печени, и в такие моменты становится понятно, почему. Акааши поднялся с места, чтобы сверить работу с натурой и стал напряженно буравить взглядом рисунок. Сегодня он более нервный, чем обычно. За все занятие вставал уже не единожды и каждый раз поправлял витиеватые волосы, впиваясь ногтями в кожу, устало тёр глаза. Бокуто долго кумекать не стал и, так как сам уже какое-то время бродил по кабинету в рассмотрении чужих детищ, подошёл. — Что-то не получается? Акааши резко дёрнулся и на секунду в глазах промелькнул испуг, молниеносно сменяясь на все тот же отрешенный взгляд. Обычная реакция. — Нет, Бокуто-сан, все в порядке. Просто сверяюсь. — Построение у тебя правильное, но за тон Некомата может отчитать, — вывел рассуждение Бокуто, обводя глазами то рисунок, то натуру, — Антиной сам по себе круглый и как мыло мыльное, но лучше расставить более яркие акценты, как думаешь? Акааши кинул на него беглый неясный взгляд, но быстро отвернулся, обдумывая сказанное. В кабинете со всех сторон симфонией шуршали карандаши, где-то методично шелестели страницы энциклопедии, а в углу скрипучим хриплым голосом что-то кому-то бубнил учитель. — Возможно, — неоднозначно изрёк парень, в очередной раз растирая глаза тыльной стороной ладони. Устал, видимо. — Бокуто-сан, не стоит тратить ваше время, я сам разберусь. — Да ладно тебе, я ведь сам подошёл, — отмахнулся Бокуто, вальяжно оперевшись локтями о спинку стула, — Да и я не много теряю. Твои работы приятно рассматривать как образец. Верь-не верь, а я уже несколько раз находил у себя ошибки именно после того, как сверился с тобой. Так что у меня что-то вроде чувства невыполненного долга, я тоже хочу помочь.

***

Чирканья грифеля по бумаге будто бы сгущались вокруг них концентрированным сиропом хаотичного шума и любой зевок, любое почесывание слышалось, как раздражающий скрип пенопласта по стеклу. — Мне, безусловно, очень приятно, что вы так высоко оцениваете мои работы, Бокуто-сан, но я сам разберусь, правда. — Я же ничего не делаю, просто смотрю, — Бокуто расслабленно пожал плечами. Упавший карандаш звенел, как разбитое стекло под жёсткой подошвой. Звуки обрастали тяжёлым слоем железных игл, шёпот звучал оглушающе громко, шелест ткани от чужих движений резал слух так же болезненно, как канцелярский нож, по неосторожности полоснувший по пальцам. Сквозняк из открытой форточки трещал воющей трелью, скрипел оконной дверцей, монохромным городским гулом давил на барабанные перепонки. — Бокуто-сан, прошу вас, отойдите, я сам справлюсь. — Хэй, Акааши, все хорошо? Собственная кровь пульсацией отбивала похоронный марш. — Идите работать, пожалуйста, — цедил он сквозь зубы, стараясь сохранить остатки вежливости. — Акааши?.. Широкая ладонь осторожно сжала тонкое предплечие, круглые глаза сверкнули беспокойством, острые чёрно-белые зигзаги накренилось набок при смене положения. Акааши испуганной рысью метнулся глазами на него и заткнул уши ладонями, чтобы ни один скрип, ни один шорох, ни звука. Мир плыл и двоился, как при наложении двух идентичных фото друг на друга под разными углами, калибровался ошибочно, квадратные метры сыпались, темнели частично, точечно, четкость, как при редакции, то выкручивались на максимум, то уходила в минус, мутнела. — Акааши, что случилось? Тебе плохо? Акааши! — Прекрати! — стараясь упасть куда-нибудь в область стула, он шатался бездумной тяжёлой марионеткой, трясущимися руками шарил в поисках опоры вслепую, — Сахар! — Чего?.. Бокуто не попадал в такие ситуации. Конечно, у него самого периодически случались истерики, раньше и панические атаки перед важными мероприятиями были не редкостью, но сейчас ведь все было хорошо. Ничего не предвещало, они просто разговаривали, причин такому поведению не видно было и в упор, и под микроскопом. Акааши тем временем вялыми трясущимися руками пытался поднять свою сумку, шарился в ней на ощупь, выискивая что-то, тяжело дышал и, кажется, даже немного рычал. — Некомата-сенсей! Акааши плохо! — в панике крикнул Бокуто, присаживаясь рядом с парнем на корточки и непонимающе придерживая сумку, — Что ты ищешь? Давай я найду, скажи только, где лежит! Учитель, материализуясь где-то в глубине аудитории, шаркающими быстрыми шагами прошмыгнул к ним, будто бы готовый, будто не в первый раз. — К-карман… — Какой?.. — Боковой карман, Бокуто-сан! Сенсей с хриплым рыком «Шприц!» отодвинул беспомощно мельтешащие руки, всунул ладонь в указанный карман, выудил шприц и всучил его Акааши. А тот будто отрепетированным набитым опытом движением закатал рукав и резко вонзил иглу в плечо. Бокуто успел только бездумно похлопать глазами. — Эх ты, помощник, — облегчённо выдохнул педагог, наблюдая за тем, как Акааши потихоньку переставал трястись. — Расторопнее надо. — А что вы?.. — Инсулин ему вколол, — он присел рядом, — Акааши, ты как? — Нормально, Некомата-сенсей, спасибо… — Я же вижу, что не нормально, — перебив его, фыркнул учитель, — Давай я родителям позвоню, они тебя заберут. — Не надо, они сейчас на работе, я сам дойду, — резко оживился парень, вялой тряпичной ладонью выражая свое несогласие. — Давайте я отведу? — вклинился в разговор Бокуто, неловко простукивая пальцем по ноге. Две пары глаз уставились на него из-под линз очков. — Не надо, Бокуто-сан, я- — Ну, хоть тут поможешь, молодец, давай, — снова перебил Акааши учитель и укоризненно наставил на него палец, — Не отказывайся, научись принимать помощь, в жизни пригодится. Акааши обиженно проглотил возражение.

***

— Я думал, ты тогда пошутил про диабет, — неловко попытался завести диалог Бокуто, — И часто у тебя такое? Они шли по сумеречным улицам медленно, облака плыли и то быстрее. Акааши брёл явно неохотно, недовольный тем, что пришлось уйти с занятия, безразлично смотрел вперёд себя взглядом усталым и до глубины души расстроенным. Но спину держал ровно, как оловянный солдатик. Вздохнул. — О таком не шутят, — устало выдохнул он, поправляя сумку на плече. Бокуто сдавленно хихикнул, затыкаясь. — Тогда хорошо, что все обошлось. Прости, что не смог помочь быстрее. — Почему вы вызвались проводить меня? — не выдержал Акааши, одернув себя, — Простите, что перебил. Но я не понимаю: какая вам с этого выгода? Вы ведь тоже пропускаете занятие, разве вы не поступаете уже в этом году? — Ничего, не волнуйся, — Бокуто улыбнулся улице, — Ну… Выгоды мне с этого действительно никакой нет. Но она тут и не нужна. Я просто хочу помочь. Как бы закрыть гельштат. — Но зачем? Я не играю в вашей жизни абсолютно никакой роли. — Ещё как играешь. Акааши непонятливо тряхнул кудрями. — Ну, понимаешь, может, мы и не друзья, но я надеюсь, что есть шанс ими стать. Я вижу, что ты хороший человек, а таким надо помогать. Просто тебе немного не повезло и за это как-то по-человечески обидно. Например, вот, смотри, — он пнул камень и проследил за траекторией его полета, — Я здоров, у меня любящая семья, мои желания поддерживают и у меня есть лучший на свете друг. Мне повезло. И я считаю, что как-то несправедливо, что существуют по-настоящему хорошие люди, которым живётся сложнее, чем мне. И из-за этого они рискуют, идя по дороге жизни, которая может привести их к счастью. Ты всегда стараешься, выкладываешься на максимум, не щадишь себя и трудишься изо всех сил для того, чтобы достичь того уровня, который я достиг с меньшей долей усилий. Я многого не знаю о тебе, но хотя бы из того, что видел, могу сказать — ты из кожи вон лезешь, чтобы не отставать. Это действительно круто. Вдохновляет. Думаю, будь у меня твои проблемы, я бы пал духом. Акааши сдержанно усмехнулся. — Я думал, падать духом — это не про вас. — О, нет, я часто впадаю в уныние, когда у меня что-то не получается. Такой уж я человек, — он лучезарно улыбнулся, оглядываясь на собеседника, — А ты другой. Ты сильный. Если у тебя что-то не получается, ты все равно берешь и делаешь, а не ждёшь поддержки, без которой не сможешь идти вперёд. Я так не могу. Мне важно, чтобы рядом кто-то оказался, когда я в упадке. — Думаю, вы сильно утрируете. И принижаете собственные усилия, — Акааши неловко почесал затылок, до последнего стараясь не смотреть на Бокуто, говоря тихо и осторожно, но внятно, — Вы же тоже сильно стараетесь, это заметно. Мне кажется, что я не заслуживаю вашей похвалы. Резкое движение, захват за плечо и два искрящихся уверенностью медовых глаза — вот ингредиенты испуга Акааши. — Не смей такое говорить! Ты заслуживаешь не только моей похвалы, а даже больше! — Бокуто-сан, не кричите и не делайте так больше, пожалуйста. Не люблю резких движений. Тот моментально встрепенулся и отвесил ему извинительный поклон. Акааши приложил все силы своей вежливости, чтобы не усмехнуться. — Прости, Акааши! Больше так не буду! — Но вы и сейчас кричите, — Акааши не сдержал улыбки. Бокуто моментально прикрыл рот ладонями, и забегал вылупленными глазами неловко и по-детски виновато. Всё-таки, наблюдение со стороны не могло в полной мере отобразить весь диссонанс его личности. Она сочетала в себе необъятные параметры тела, больше подходящего бывалому спортсмену, нежели архитектору, и поведение дружелюбного золотистого ретривера. — Извини, — шёпотом. — Ничего страшного. Идти оставалось ещё минут десять и Акааши гадал: собрался ли Бокуто вести его до самой калитки или в скором времени придется распрощаться? Возникла идея сказать, что дальше стоит ехать на метро, чтобы не задерживать слишком сильно, но тут же обрушилась рядом причин этого не делать. А что если Бокуто предложит довести его до остановки? А он точно предложит. От нее идти дальше и добираться обратно обоим придется гораздо дольше. А что если он вообще предложит проехаться с ним? Такое от него стоит ожидать. А что если потом он узнает, что Акааши ему соврал? У него явно испортится о нём мнение. А что если… — Хэй, Акааши, — прервал поток его размышлений бодрый осторожный зов, — Могу ли я попытаться снова? — Что вы имеете ввиду? — Ты не против быть моим другом? Я обещаю, что больше не буду кричать и делать резких движений. И прочту этого твоего идиота Достоевского. Честно-честно! «Ему точно восемнадцать?» — тепло отозвалось в мыслях. Акааши задумался. Он не планировал заводить близких отношений, ему было достаточно отстранённых наблюдений. Но с другой стороны, для Бокуто это явно было очень важно. А что если Бокуто разочаруется в нём, как в друге? А что если Акааши не оправдает его ожиданий, а он, вероятнее всего, не оправдает. А что если… — А ещё я запомню, где у тебя лежит шприц, — добавил Бокуто. Акааши не сдержался и усмехнулся. — Какая вам с этого выгода? — Никакой. Я не надеюсь получить выгоду. Я просто хочу быть другом хорошему и интересному мне человеку. — Но почему? — Потому что…. хочу? Разве на это нужны ещё какие-то причины? У него всё просто. Как в детстве. Хочет дружить — предлагает. Говорит то, что действительно думает. Хочет помочь — помогает. Совсем не так Акааши представлял близкие межличностные отношения. Но именно таким видел героев романов с давно позабытым запахом ночного тайного чтения под одеялом и самоотверженными улыбками. — Хорошо. Я постараюсь быть хорошим другом. — Тебе ничего не нужно для этого делать, Акааши. Просто будь собой. Это самое главное, — заискрился он, пропитывая наэлектризованный энергией воздух вокруг себя подлинной чистой радостью, — Спасибо. Сумерки никогда ещё не были такими светлыми.