Daydreams and Nightmares

— Эдвард! Альфонс! Идите есть, мы уже ждём вас на кухне! — звучит голос Хоэнхайма. Эдвард оказывается в своём родном доме, но его как будто никто не замечает. Он видит себя и Альфонса без доспеха, но они явно не дети, нет, им столько же лет, как и обычно. — Уже идем, пап! — кричит Эдвард из сна и тут же оказывается за столом вместе с матерью, братом и отцом. «Какого хрена?! Мама уже давно мертва, а этот ублюдок ушёл! Почему у Альфонса есть тело, а меня двое?!» Эдвард пробует похлопать по плечу брата и отца, зовет мать — они никак не реагируют и продолжают мирно разговаривать между собой. Тогда Эдвард пробует столкнуть Хоэнхайма со стула, но мужчина спокойно сидит на своём месте, как будто ничего не произошло. «Да они же вообще не понимают, что я здесь нахожусь! Куда я попал, черт подери?!» Семья продолжает мирно разговаривать и шутить — они все безоговорочно доверяют друг другу и знают, что их любят, а будущее кажется для них таким безоблачным и светлым. Но не для настоящего Эдварда — он не может обратить на себя ничье внимание и просто смотрит на свою семью, прекрасно понимая, что все, что он видит, просто не может быть правдой. «Как отсюда выбраться? Я не понимаю, что происходит и почему я здесь…» — Я люблю вас всех, — радостно произносит Хоэнхайм и берёт Тришу за руку, с теплотой смотря на Эдварда и Альфонса. Именно после этой фразы настоящему Эдварду становится плохо — он ударяет кулаком о стену и выбегает из дома, но, открывая дверь, понимает, что невидимая стена не пропускает его. «Очередной кошмар? Что я должен сделать, чтобы выйти отсюда?!» За спиной слышится шепчущий голос: — Смотри-и-и… Внимательно смотри. Логичный вывод — надо вернуться обратно и следовать за своей, но не настоящей семьёй, но как это сделать, если картина кажется настолько лживой, неправильной и больно бьет по сердцу? Эдвард возвращается на кухню и слышит радостный голос Альфонса: — Мы же сегодня идем на выставку овец, как и договаривались? — Конечно! Мы разве когда-то нарушали обещания, которые давали друг другу? «Например, ты, гондон! Обещал же всегда был с мамой, а сам ушел хер пойми куда!» — Эдвард сплевывает на пол и даёт отцу подзатыльник, жалея о том, что тот ничего не почувствует. Но Хоэнхайм потирает затылок и морщится от боли. — Меня как будто ударили по голове только что, но тут никого нет. Странно. Эдвард отходит назад и приоткрывает рот от удивления. «Но он же никак не реагировал на мои прикосновения! Начал чувствовать?» Эдвард ещё раз бьет отца, только металлической рукой и сильнее — обида, нанесенная им в детстве, разъедала парня изнутри и требовала выйти наружу. — Пап, тебе плохо? — говорит «Эдвард» и подходит к нему, вставая из-за стола. — Может, ляжешь и отдохнешь? — Нет, все хорошо. Я нормально себя чувствую. Парень открывает глаза и снова видит свою семью, но уже на выставке овец. Каждый участник демонстрирует внешность и навыки своего животного, а зрители решают, какая из овец была лучшей. «Да что это такое?! Как я тут оказался и что мне нужно делать здесь?» Снова тот же шепчущий голос: — Смотри-и-и… Его родители целуют друг друга в щеку, а Альфонс улыбается, ложится на траву и говорит: — Никогда не чувствовал себя таким счастливым, как сейчас… Эдвард прикусывает губу и чувствует, как будто его тело расщепляется на кусочки. Глаза он открыл уже около врат Истины. — Что я снова здесь делаю, чёрт тебя дери?! Истина построил обиженную гримасу и произнес: — Тебе стоило быть благодарным, алхимишка. Я ведь показал, какими счастливыми вы с братом могли бы быть, если бы ты не решился нарушить табу алхимии. — Родителей у нас бы не было! Не ври мне! — вспылил Эдвард. — А разве не ты довёл мать до смерти своим поведением? Она бы не заболела, если бы ты не был таким кретином… Эдвард набросился на Истину и попытался ударить его — но его тут же сжали чёрные руки, появившиеся из врат. — Пусти меня, подонок! Я не виноват в её смерти, она гордилась мной и Альфонсом! — Нет, она гордилась только Альфонсом. Ты был головной болью для своей семьи с самого начала, и если бы ты не родился, они все сейчас жили бы счастливо. Эдвард закрыл глаза и почувствовал, как руки утягивают его во врата. — Сдохни! — бросил он перед тем, как проснуться. Элрик подскочил и тут же зажал себе рот рукой, чтобы не разбудить брата. «Я не смогу уснуть после этого. Это снотворное больше не работает, иначе мне бы не приснилось такое… Если Альфонс поймет, что я не сплю, снова начнет волноваться. И что мне делать до утра?» Парень залез на подоконник, поджал колени к груди и тоскливо посмотрел на тихую улицу через окно. «Так тихо… Так было только после смерти матери. На похоронах». Покойницу закапывают в землю. Её сыновья стоят около могилы и пытаются не дать волю эмоциям — мама попросила их быть сильными. — Братик, когда вернется папа? — тихим голосом спрашивает Альфонс. — Заткнись! — кричит Эдвард, хватая брата за плечи и начиная трясти его. — Он нам больше не отец, понятно?! Он даже на похороны мамы не пришёл! Альфонс пугается крика брата и кивает, молчаливо соглашаясь с ним. «Папа всегда останется папой… Он придет, я верю!» — думает он на самом деле, пока Эдвард молчаливо смотрит на могилу, стискивая зубы и сжимая руки в кулаки. — Нет большего горя для родителей, чем потерять ребенка, — шепчет сам себе Эдвард. — Не грустнее ли детям, что остались сиротами? Парень переводит взгляд на звезды и сжимает своё колено стальной рукой, чтобы отрезвить разум неприятными ощущениями. «Дурацкий сон. Всякое дерьмо в голову лезет, только и делать, что грустить. А о чем грустить? Ничего уже не изменится, как бы я и Ал этого не хотели. Хоэнхайм, чтоб его, не вернется, маму не воскресить… Осталось только найти способ вернуть нам с Альфонсом тела, но что делать, если не получится?» Нет, нельзя о таком думать — Эдвард одергивает себя и бьет по щеке. Он никогда не останавливался перед чем-то, когда пытался достичь какой-то цели, и даже тогда, в день человеческого преобразования… В тот день мальчиков ничего не могло остановить: хоть они оба побаивались крови, без всякого сомнения они собственноручно взяли её из своих пальцев, чтобы внести информацию о душе. Минутная боль в сравнении с маминой улыбкой — ничтожная жертва. И они идут на это, бесстрашно активируя круг преобразования, но уже через минуту их уверенность сменяется диким ужасом — они начинают постепенно исчезать, испытывая при этом невыносимую боль, а чёрные руки утаскивают их в открывшиеся врата. И пока они не увидели Истину, оба надеялись, что за этими вратами их ждет мама, и они обнимутся, образуются, вернутся домой… Эдвард с ужасом понимает, что мать им никто не вернет, а у него самого нет ноги. У брата — всего тела. И тогда он бесстрашно ползет по собственной крови к доспеху, запечатывая в нём душу Альфонса ценой своей руки. Жертва все еще кажется ничтожной: теперь брат — единственный человек, который все еще рядом. «Как хорошо, что я помнил эту печать… Я бы не смог выжить без Ала». Эдвард стучит кулаком по оконному стеклу и зажмуривается, надеясь, что это поможет прекратить поток мыслей. Не удалось — все новые и новые воспоминания лезли в его голову, все больше и больше выбивая из колеи. — Да что ж такое-то, а?! — негромко шипит Эдвард и нечаянно прикусывает свою губу до крови. Железистый вкус отрезвляет парня, и тот встает с подоконника, возвращаясь в кровать. «Спать я не буду, но просто полежать и успокоиться было бы уже хорошо». Эдвард сворачивается в клубок и накрывается одеялом с головой, чтобы спрятаться от окружающего мира. Ему не хотелось находиться на земле и в принципе жить — он хотел лишь вернуть брату тело и уйти после этого в небытие, лишь бы никому не мешать и никого не раздражать. «Любить меня уже вряд ли будут, даже если считать Альфонса. Всем будет лучше без меня, но я не могу уйти сейчас… Не могу. Я ещё не достиг нашей с братом цели. Я обещал ему». За свою относительно недолгую жизнь Эдвард много чего обещал, особенно самым близким его людям. И его прошибает осознание: самое дорогое из его обещаний, данное маме на её смертном одре, уже никогда не будет выполнено. — Эдвард, Альфонс, мне совсем недолго осталось… Растите умными и смелыми, и всегда берегите друг друга, хорошо? Особенно ты, Эдвард, смотри за младшим братом… Обещаешь? — Мама, о чем ты говоришь? — всхлипнул Эдвард и все же, собравшись с мыслями, пообещал. — Хорошо, только пожалуйста, не уходи так рано! Мы очень тебя любим! Альфонс берёт маму за руку и начинает плакать, Эдвард же держится из последних сил, где-то на подкорках детского сознания все же понимая, что слова любви не способны спасти умирающую мать. Руки женщины постепенно холодеют, а она как будто засыпает с каждой секундой. Наконец, заснула с улыбкой, но не проснется завтра. Ни послезавтра, ни через год — никогда. Эдвард не отпускает её руку и пытается её разбудить, пока Альфонс продолжает плакать. Прибегает Пинако и забирает их к себе, не дав им сказать ни слова. Эдвард мысленно ругает себя за беспомощность: он не может унять воспоминания и сжимается ещё сильнее. «Если бы Хоэнхайм остался, он бы мог её вылечить, но этот козел ушёл! Он никогда не думает о последствиях, как и… Я?» Замечание парня вполне правдиво — его отец, судя по всему, что Эдвард помнил о нём, был опытным алхимиком и наверняка бы смог спасти её, найдя лекарство или применив медицинскую алхимию, в конце концов. Накатывает вина — если бы Эдвард внимательнее читал и изучал все исследования своего отца, он бы тоже мог спасти свою мать… Почему вместо медицинской алхимии он превращал доски в деревянных птичек? «Как же по-детски, блять! Я тогда ничего не знал об этом мире!» Эдвард бьет себя по левой руке — хлесткий удар металла по коже будто бы отрезвляет, не дает дать волю чувствам и зарыдать. Он до боли сжимает свою руку, оставляя красные пятна. Закусывает губу, чтобы изо рта не вырвался крик — он не должен плакать, но должен всегда оставаться спокойным и веселым, на нём все еще лежит ответственность не только за возвращение тела брату, но и за эмоции Альфонса. «Если я расплачусь, как нытик, Алу будет грустно. Ну и нахер надо?» Эдвард вспомнил резкие слова Истины из сегодняшнего сна — мать бы не заболела, если бы он не был таким кретином, а значит, Альфонс бы не отчаялся и не согласился бы на нарушение запрета. Он не плакал бы перед сном, когда вспоминал мать… Когда еще мог плакать и не был душой, заточенной в железных доспехах. Эдвард сминает руками одеяло так крепко, что ему на секунду чудится треск металлических шарниров на правой руке и хруст суставов на левой. Он понимает, что ему срочно нужно успокоиться, срочно нужно сделать хоть что-то, но при этом тихо — Альфонс никогда не спит и может услышать. Мысли прерывает догадка — ему нужно выбраться на улицу и побыть в абсолютном одиночестве. Эдвард бесшумно вылезает из-под одеяла и крадется к окну, открывает. Второй этаж — слезает по водосточной трубе и начинает бежать, не помня себя и даже не смотря, куда ноги несут его. Он не чувствует усталости — адреналин в крови и помутнение в мыслях подгоняют, заставляют бежать все быстрее и быстрее — Эдвард останавливается только когда врезается в дерево и падает на землю. «Куда я забежал вообще?» Парень отряхивает одежду и осматривается вокруг — он оказался в старом заброшенном парке. Соседний квартал. «Ну, тут посреди ночи точно никого не будет, ведь так? А этого Истины уж тем более…» Дуновение легкого ветерка зашевелило кроны деревьев, в темноте глубокой майской ночи казавшимися огромными великанами. Откуда-то послышался шепот, такой родной и хорошо знакомый — это была мама. — Иди вперёд, солнышко, мы тебя уже заждались. Эдвард забылся в ту секунду — из памяти исчезли события последних шести лет. Он забыл, что мамы больше нет… И послушно пошел вперёд, как и велел её голос. Перед глазами появились очертания детской площадки. Альфонс радостно скатился с горки и подбежал к нему, не давая ни мгновения на то, чтобы обдумать происходящее. — Братик, братик! Пойдём играть вместе! — Альфонс? Тебе же не шесть лет, в конце концов, а четырнадцать. Что ты забыл на детской площадке? Лицо, как и тело брата, не было железным, но при этом выглядело явно не на его реальный возраст. — Чего? Мне и есть шесть, братик! А тебе семь, ты что, шутишь? — Это ты шутишь! Мне уже давно пятнадцать. И вообще… — на парня накатило осознание, что это все не реально. — Это не ты, Ал! И ты, мама! «Почему даже мое сознание обманывает меня?» На глазах Эдварда детская площадка испарилась вместе с братом и матерью. Он тут же развернулся и помчался по направлению к дому — ему казалось, что его снова подгоняла какая-то неведомая сила. Ветер снова шелохнул кроны деревьев — из-за ветвей послышался издевательский голос Истины: — Ал-хи-ми-шка. Эхо зазвенело, разнося это слово по всей округе. Эдвард зажал уши руками и, быстро забравшись домой — алхимию использовать не стал, чтобы потом не убирать землю, закрыл окно и сел на кровать. Сердце защемило от открывшейся душевной раны. Он снова хотел быть ребенком и безмятежно играть с братом. Он не хотел быть «алхимишкой». Только через полчаса, когда слезы потекли по его щекам с удвоенной силой и начали капать на одежду, Эдвард понял, что плачет.