Ложь во спасение

*** Удивительно, как сложно порой не то что отказаться от предубеждений, а даже сдвинуться в эту сторону. Так, Андриа, которая считала себя неглупой девушкой, долгое время не могла объективно посмотреть на их с Владом положение при османском дворе, видя всё исключительно в черных красках, в том числе и дальнейшие перспективы. Не то чтобы это было совсем неоправданно — всё же они были пленниками — но пленниками на особом положении. Лишь через месяц, немного освоившись, Андриа смогла правильно оценить тот факт, что, например, и ей, и Владу султанской волей выделили приличное содержание, позволяющее иметь дорогое вооружение, а наряды у нее были не хуже, чем у Лале, и даже имелась личная служанка. Кроме того, никто их не унижал и не выказывал неуважения, им предоставлялось прекрасное образование и определенная свобода перемещений. Единственным, кто указывал Владу на статус «раба», был Мехмед, и тот делал это нечасто, хотя с той памятной стычки они ссорились в классе еще как минимум несколько раз, явно испытывая друг к другу непреодолимую неприязнь. И каждый раз это заканчивалось приходом учителя. Как ни странно, Андрии это не коснулось. Более того, шехзаде взялся за изучение истории, и на одном из уроков, отвечая на вопрос учителя, втянул Андрию, которая до сих пор была лучшей в этом предмете, в весьма увлекательную дискуссию, которая продолжилась и после урока. При этом изумление на лице Лале не поддавалось описанию, как, впрочем, и подозрительный взгляд Влада. Очевидно, сложности в преодолении предубеждений, привычек восприятия, были свойственны не только Андрии. Сама она тоже не особо верила в то, что человек, ранее не интересовавшийся учебой вообще, в одночасье не только изменил своё мнение, но и обнаружил приличные знания в некоторых областях. Куда больше верилось в то, что Мехмед, ранее обучавшийся отдельно и вне столицы, по каким-то причинам не счёл нужным демонстрировать свои успехи по приезду в Эдирне, однако недавно передумал. Это было ещё одной загадкой в копилку странностей и недомолвок, которые окружали прошлое юного наследника престола. Конечно, более приятным в общении он от этого не становился, оставаясь всё тем же высокомерным задирой, источающим пафос в каждом слове, но Андрии было до того любопытно, что она твердо решила хотя бы попытаться разобраться. И уже на следующем уроке, с той же решительностью, с которой недавно Лале подошла к Владу, она села на пустующее место рядом с шехзаде. Тот удивился и демонстративно облил презрением, но ничего не сказал, и разговаривал с ней так же снисходительно, как с остальными, без враждебности. Влад отнесся к её стремлению пообщаться с наследником с куда большим неприятием, и девушка не вполне понимала почему. — Он смотрит на нас, как на грязь под ногами. Ты как будто не слышала, что он о нас говорит! И вообще, не забывай, пожалуйста, что османы — наши враги. — А я что, разве дружбу тут с кем-то водить собираюсь? В отличие от тебя, кстати. Просто пытаюсь понять, что за люди нас окружают, особенно те, от кого непосредственно зависит наше будущее. Не глупи, разве непонятно, как это важно? И не смотри на меня волком, будто обыкновенные разговоры с кем-то — сродни унижению. Это стало первым маленьким камнем преткновения в отношениях с Владом. Брат отдалялся от неё, и не потому что замкнулся в себе или был слишком занят, а потому что всё свободное время проводил с новыми друзьями — Асланом и Лале. Дружба между этими тремя, внезапная и почти мистически крепкая, упрочнялась в геометрической прогрессии, и Андриа ничего не могла поделать с легкой, такой детской, но от того не менее горькой обидой. Она осталась одна среди чужих людей, Влад практически не навещал сестру, и каждый раз, когда, сама придя к нему в казарму, она узнавала, что он где-то гуляет с друзьями, дулась, как маленькая девочка, впрочем, никак этого не демонстрируя. Так прошел ещё месяц. В попытках узнать что-то о шехзаде и наладить с ним общение Андриа не слишком продвинулась (эта задача была не из легких), но считала, что на верном пути, как вдруг словно гром среди ясного неба — новость: султан Мурад оставил престол, передав его Мехмеду. Троица друзей видели в этом личную катастрофу и недоумевали о причинах, побудивших султана пойти на такой шаг. Все недоумевали, но слухи всему находят объяснение, и иногда у Андрии получалось вычленять из них крупицу истины… По всему выходило, что султан Мурад просто смертельно устал. Поговаривали, что ещё смерть Хасана окончательно сломила его, а череда жестоких военных неудач стала последней каплей. Поэтому обезопасив (как он думал) государство от угрозы крестового похода со стороны коалиции нескольких европейских стран, султан заключил кажущийся крепким мирный договор и с частью войска удалился в Анатолию на долгожданный покой, оставив государство четырнадцатилетнему сыну и его регенту — великому визирю Халилу паше. По правде говоря, османам от этого не стоило ждать ничего хорошего. Конечно, у штурвала государства оставался опытный и умный человек, Халил паша, но четырнадцатилетний султан, жаждущий признания и сильно недолюбливающий своего регента — это проблема, причем для всех. Казалось бы, какие беды это могло сулить Валахии — скорее уж наоборот, «проблемы моего врага — моя удача», однако не всё так просто. Многим представлялось очевидным, что враги «поднимающего голову» Османского государства не упустят шанса воспользоваться тем, что на троне всё-таки подросток, и вряд ли кого-то из них действительно остановит данная на Евангелии клятва хранить заключенный с османами мир. Между тем Андриа знала, что отец с его осторожностью и про-османской политикой вряд ли открыто вступит в союз против османов, да и находящиеся в заложниках дети не были пустым звуком, однако существовала масса других способов внести свою лепту в вероятный крестовый поход. И вот это уже вселяло тревогу. Потому что был ещё Мирча, который, в отличие от отца, с детства ненавидел османов и мечтал избавить Валахию от них любой ценой. Разумеется, у него были сторонники. Но Османская империя набирала военную мощь стремительно и беспощадно, так что вполне вероятным представлялся расклад, при котором силы будут неравны, причем не в пользу крестоносцев. И в итоге непоздоровится всем, кто принял участие в этом крестовом походе: как говорили ещё древние римляне, Vae victis! — горе побежденным. Да, Мирча, будучи старше на несколько лет и как наследник давно уже занявши позицию правой руки господаря, всегда был далёк от младшей сестры, и расстались они не лучшим образом, но всё же он оставался её старшим братом, и в глубине души Андрии была совсем не безразлична его судьба, не говоря уже о судьбе родной страны, которую она любила всем сердцем. Размышляя об этом, юная девушка с тревогой, щемящей тоской и непреходящим ужасом вспоминала то, что им всей семьёй довелось пережить, когда пришлось бежать от узурпаторов, захвативших власть. Это было всего пару лет назад, и в памяти девочки навсегда отпечаталась бесконечная, стремительно преодолеваемая дорога с места на место, атмосфера постоянной напряженности, кровавые стычки. Никто из них в это время не знал покоя, и именно тогда, впервые за много лет, Мирча проявил заботу о сестре. Влад тоже был рядом с ней, но ему было всего двенадцать и он был не меньше неё напуган происходящим, а вот пятнадцатилетний Мирча не только проявил себя как хороший правитель, в отсутствие отца собрав сторонников, готовых их поддержать, но и сохранил присутствие духа, достойное восхищения, и показал себя как заботливый брат. Несмотря на условия побега, для Влада и Андрии он всегда находил теплый ночлег, еду, комфорт, хотя сам мог сутками не спать и не слезать с седла, а что ещё важнее — слова поддержки, не позволяющие напуганным младшим впасть в уныние. Андриа была очень благодарна ему за это, а ещё она сильно подозревала, что если бы Мирча не позволил ей или если на его месте в этот момент был бы отец — черта с два у неё получилось бы своевольно поехать с Владом, какая бы неразбериха ни царила при господарском дворе. Чем больше она размышляла об этом, тем становилось всё более стыдно за слова, сказанные в запале, за такое ужасное прощание с братом и практически побег из родного дома. Настолько, что она не раз и не два порывалась написать письмо, но каждый раз откладывала перо с каким-то неприятным внутренним смятением или же непонятной гордостью, которые не позволяют человеку отпустить прошлые обиды даже перед лицом смутной опасности. Справедливости ради, непримиримость - это у них семейное. Тем не менее, с каждым днём тревога всё больше и больше стесняла ей грудь раскаленными тисками, и девушка осталась с нею один на один, потому что Влад по-прежнему не навещал сестру, предпочитая проводить время с новыми друзьями. Пожалуй, еще никогда в жизни Андриа не чувствовала себя такой одинокой. Настал день Первого приказа, когда новоявленный султан вновь проявил себя как капризный мальчишка, обиженный судьбой. Пришла очередь Андрии недоумевать: даже при поверхностном общении с Мехмедом она поняла, что он как минимум не лишен талантов, так насколько же надо быть действительно обиженным, чтобы не побояться показаться глупцом при вступлении на престол, лишь бы мелко досадить обидчикам? Причём под «обидчиками» подразумевался отнюдь не Влад, точнее, не только и не столько он, сколько всё тот же Халил паша, взаимная неприязнь к которому лишь усилилась. Великий визирь без труда сделал так, чтобы ни единое слово нового султана не воспринимали всерьёз, так что, даже став султаном, Мехмед практически не имел голоса, заранее задавленный своими же приближенными. Так же, как был задавлен еще в детстве, будучи никому не нужным отосланным от столицы шехзаде, практически не имевшим шанса когда-нибудь сесть на трон. Трудно и вообразить, как сильно теперь все это задевало вспыльчивого подростка с болезненным самомнением и не лишенного при этом — вопреки расхожему мнению — воли и ума. Так что да, этот указ был не столько продиктован желанием отослать из школы «презренных вассалов», сколько желанием хоть что-то сделать самостоятельно, нечто, что могло бы ускользнуть от внимания регента и при этом шло вразрез с политикой Халила паши (ведь это он так поддерживал когда-то создание этих школ общих для «вассалов» и «господ»). По-детски глупое, но отчего-то понятное желание. Впрочем, всё это было лишь доводами разума, а вот сердце Андрии пылало яростью, ведь Влада теперь отсылают, и неизвестно, как и когда они теперь вообще смогут увидеться. При таком раскладе всё теряло смысл, ведь именно ради брата она приехала в Османскую империю. Но до сих пор девушка не видела возможности помешать их отсылке, это было не в её власти. Рассказать Халилу паше? Так кто же к нему пустит-то при такой загруженнности! Кроме того, власть регента всё же была ограничена, а Мехмед всё же был султаном, поэтому визирь вполне мог позволить мальчишке эту малость, бросить, как собаке кость — чем бы дитя не тешилось, лишь бы в серьезные дела не лезло. Совершенно случайно узнав, что указ собираются исполнить ещё и раньше положенного, Андриа бросилась в казарму, чтобы хотя бы попрощаться с Владом, но и тут её ждало разочарование: её не пустили, сказав, что султан запретил знатным пленникам видеться с кем-либо перед отъездом. В отчаянии девушка решила наступить на горло своей порой чрезмерной гордости и обратиться к той, которая, по её предположениям, могла немного помочь хотя бы попрощаться — к Лале. Как уже говорилось, султанша была всеобщей любимицей, в том числе и у Али-бея, так что наверняка могла уговорить добродушного здоровяка пойти на маленькое должностное преступление. Уговаривать Лале не пришлось, она и сама стрелой помчалась к друзьям, так что Андриа даже не слишком стыдилась, что пришлось о чем-то просить неприятного ей человека. «Зря мы пришли, прощания делают только хуже» — в свойственной ему манере заявил Влад, и какой-то частью сознания Андриа с ним согласилась. Легче отпускать, не давая обещаний, не запоминая печаль глаз и тоску последних объятий… Легче, когда хочешь забыть, но это не относилось ни к кому из них четверых. Андриа и Влад — по понятным причинам, а вот троица друзей… Внезапно и четко, будто их можно было потрогать руками, Андриа увидела красные нити, связавшие судьбы этих троих, и как в древнем поверье, эти нити могут натянуться или спутаться, но никогда не порвутся. С одной стороны, она не могла не радоваться, что в чужой стране кто-то так привязался к её брату, что будет стоять за него горой даже ценою жизни, с другой — узы между этими тремя становились даже не дружескими, семейными, и это очень больно кольнуло. Потому что среди них Андриа была абсолютно, бесповоротно лишней. У неё как будто медленно, но верно отбирали что-то бесконечно важное, и никакие доводы разума не помогали справиться с этим ужасным, эгоистичным чувством. В итоге злая, как тысяча джиннов, она практически выбежала из конюшни, и, не обращая внимания на оклики Лале, которая со своим раздражающим стремлением к утешению всех страждущих явно хотела попытаться подобрать для Андрии какие-то ненужные слова, направилась к маленькому тренировочному полигону, затерянному в дебрях обширного султанского сада, - она недавно его обнаружила. Девушка не вполне понимала, для кого предназначен этот полигон, ведь дворец — не янычарский корпус; так же как не понимала, почему он расположен в таком уединенном местечке, скрытом от чужих глаз; но и не слишком задумывалась но этот счет, просто довольствуясь фактом находки. Полигон был полностью оборудован для боевой тренировки на любой вкус, хоть каждый день устраивай себе курс юного янычара. Едва не рыча от накопившихся эмоций, одетая в мужской охотничий костюм девушка с саблей в умелых руках вымещала их на ни в чём неповинном деревянном манекене, оставляя нехилые зазубрины, со всем доступным ей мастерством отрабатывая навык. Это могло продолжаться очень долго: Андриа обожала тренировки, ощущение боя, тяжесть послушного оружия в своей руке, гибкость и ловкость тренированного тела, кипучий азарт, и даже на одиночной тренировке будто впадала в некий боевой транс, сосредотачиваясь на этих ощущениях. Однако в какой-то момент у неё появились зрители, и, почувствовав чужой взгляд, девушка резко развернулась. — Вот это ярость, — словно из ниоткуда появившийся Мехмед патетически похлопал, будто впрямь был зрителем на представлении, — И даже техника исполнения неплоха для женщины. А я-то думал, ты правильная девочка, умеющая только занудно цитировать ещё более занудных древних философов. — Нельзя недооценивать слабого, ведь даже слабое пламя может поджечь лес. — хищно улыбнулась Андриа. — Это, кстати, тоже цитата «занудного древнего философа». Уже было не так важно, почему Мехмед появился на полигоне, куда важнее стало то, что именно его ей больше всего хотелось побить на данный момент. Вопреки всем разумным доводам о небезопасности подобных желаний. Только теперь она заметила, что султан одет как-то неподобающе, без кафтана в одной рубахе, и даже без головного убора. Обнаженная сабля в руке недвусмысленно говорила о том, что он тоже пришел не случайно, и девушка наконец поняла, кому вероятнее всего принадлежит этот полигон. — Отъезд братца так раззадорил? — Мехмед ответил мерзкой ухмылкой. — Пусть впредь знает своё место. — Ой, оставьте, только тупица не поймет, что этот указ был впику Халилу паше, а не кому-либо ещё. — фыркнула она. — Только больно уж мелко мыслите, повелитель. — А ты кто такая, чтобы иметь наглость говорить со мной подобным образом? — его непроглядно-черные, как самая темная ночь глаза недобро вспыхнули. — Всего лишь человек, который предпочитает говорить правду в лицо. — Правду, значит? — он смерил её холодным, нарочито оценивающим взглядом. — Тогда открой мне и эту: недавно мне стало известно, что изначально тебя не было в договоре о залоге, который потребовали с твоего отца. Так почему ты здесь? Андриа на секунду замялась, однако на возрастающем гневном запале решительно ответила: — Потому что сама захотела. Я не желала оставлять брата одного в чужой стране. Поэтому попробуйте предположить, повелитель, откуда у меня сейчас восхитившая вас ярость и чьё лицо я представляю, кромсая эти прекрасные манекены. Черные глаза юного султана опасно сощурились, однако это не скрыло промелькнувшие в них искорки смеха. — Тебе повезло, что я не дерусь с женщинами. — Да? Очень жаль. А я вот с мужчинами не раз дралась и, как правило, побеждала. Распаленный разум напрочь отказывался подсказывать здравые реплики и поступки, поэтому, быстро оценив соотношение на удивление добродушного настроения султана и своей собственной жажды риска, в этот момент буквально разъедающей вены, Андриа атаковала Мехмеда, заставив его инстинктивно парировать удар. — Ты вообще понимаешь, что я могу сделать с тобой за это? — ровно, даже заинтересованно спросил он. — А вы вообще понимаете, как сильно я сейчас хочу с кем-нибудь подраться? И, о чудо, вы идеально подходите. Не волнуйтесь, о вашем поражении никто не узнает, это останется между нами. Прикусила язык, поняв, что перегнула палку, но сказанных слов не вернёшь, а в следующий миг она уже благополучно позабыла о сожалениях, получив желаемое — цивилизованную драку под названием «бой на саблях». О, как же она за эти месяцы соскучилась по лязгу металла, по азарту боя — словами не передать… В целом, она имела полное право быть в меру самоуверенной: на родине ей доводилось благодаря не поддающемуся описанию энтузиазму побеждать и гораздо более опытных молодых вояк, и даже Влада изредка. Что, впрочем, не помешало ей моментально оценить свои шансы и понять, что юному султану она совсем не ровня. Он управлялся с саблей так же легко, как дышал, оружие в его руках было будто молнией Зевса, которые этот античный бог метал в неугодных быстрее мысли — Андриа только успевала отражать удары и вскоре ушла в глухую защиту, лишь изредка атакуя, и каждый раз серьезно рискуя при этом получить рану. Единственное, что могло ей помочь — какая-нибудь хитрость с опорой на ловкость, в которой девушка имела превосходство, но как назло в голову ничего не приходило, да и не победа была её целью, а сам бой. Поэтому и разочарование было не слишком ощутимым, когда, подловив ее на ошибке в очередном выпаде, Мехмед выбил саблю из её рук. — Неплохо, — резюмировал юный султан, коснувшись холодным металлом сабли её шеи, будто раздумывая — не казнить ли нахалку прямо сейчас. Андриа с удовлетворением отметила, что не только она тяжело дышит, хотя повелитель и пытался это скрыть. Выходит, ему тоже немного досталось. — Согласна, прям камень с души. Мне уже читать заупокойную молитву? — для обреченного она улыбнулась, пожалуй, слишком довольно. — К твоему счастью, меня стало раздражать, что янычары мне поддаются, а некоторые и в полную силу дерутся похуже тебя, так что на сей раз — живи. Он сказал это абсолютно серьёзно, без шуток и подмен понятий: кажется, она вполне могла только что поплатиться жизнью за глупость и жажду риска. Андриа убедила себя, что это, конечно же, ей не понравилось, возможно, даже слегка напугало... Ужасный, топорный самообман. Первая связавшая её с молодым султаном ложь во спасение.