Ложь во спасение

~Огню огонь предела не положит, Не сякнут от дождя глубины вод, Но сходным сходное всегда живет, И чуждым чуждое питаться может.

А ты, Амур, чья власть сердца тревожит, Вещей привычный нарушаешь ход. И чем сильней к любимым нас влечет, Тем большее бессилье душу гложет.~

~Ф.Петрарка, сонет 48~

*** Осада Светиграда затянулась вместо ожидаемой пары недель на два с половиной месяца. Силы были неравными, албанский гарнизон крепости был разбит, однако вскоре султану донесли о том, что венгерский регент Янош Хуньяди хочет объединиться с силами Скандерберга и начал переход через Дунай. Предстоящая битва обещала быть кровопролитной и переломной, страшной по количеству жертв с обеих сторон. Всё это было уже более-менее предсказуемо, но непосредственно о ходе событий Андриа узнала из единственного письма, написанного ей братом в пути, после захвата крепости Светиграда. Лале получила от друзей тоже пока лишь похожую краткую весточку, но и это для умирающих от тревоги девушек было уже кое-что. Хуже всего было не ожидание и не осознание того, насколько тяжелой будет предстоящая битва, а весть о том, что венгерский ставленник Владислав из рода Данешти, которого Хуньяди и бояре-предатели сделали господарем после убийства отца и брата Андрии, вместе с валашским войском будет в составе армии противника султана. Владу предстояло буквально сражаться против своих же, вот что было ужасно. И в череде сухих перечислений фактов о произошедшем он не мог не добавить в своём письме к Андрии хоть пару слов о том, что терзало душу: «Я мог бы солгать, что мысли об этом не выводят меня из себя, что я вовсе не теряю присутствие духа перед боем с теми узурпаторами, кто повинен в подлом убийстве наших близких, теми, кто при этом ведет за собой наших соотечественников, — но это была бы слишком очевидная для тебя ложь. Однако и отчаяние, и гнев контролируемы, моя рука не дрогнет. Я возьму то, что моё по праву и отомщу убийцам отца и брата, как обещал тебе и себе. До скорой встречи дома, сестрёнка». В октябре 1448 года состоялось решающее сражение на Косовом поле, в ходе которого османы наголову разбили венгров и их союзников. Возможно, всё могло бы сложиться иначе, если бы на второй из трёх дней сражения восьмитысячное валашское войско внезапно не предало венгров, переметнувшись на сторону и так заметно превосходивших в численности османов. Никто так и не разобрался, сделал ли это сам Владислав II, предугадывая поражение своих союзников, посадивших его на трон, и желая избавиться от их влияния, или же воевода Дан, которого не устраивал Владислав в качестве господаря. Как бы то ни было, такая потеря численности сильно ударила по венгерскому войску и предопределила их поражение. Султан Мурад с большой подозрительностью отнесся к переметнувшимся валахам, и настолько боялся удара в спину от них после отступления остатков вражеского войска, что приказал казнить несколько тысяч из тех восьми, что присоединились к нему в битве. Между тем, Владиславу Данешти оставили жизнь, хоть и лишили господарского трона. Владу же, не имевшему никакой власти над ситуацией, оставалось только молча смотреть на то, как несколько тысяч валахов из-за дележки власти между более могущественными на политической арене странами без особых разбирательств казнят через посажение на кол. «Я всегда знал, что османы — наши враги, но теперь как никогда четко осознаю, что мне придется положить жизнь на долгую, кровавую, бесчестную и, возможно, бесплодную войну с ними. Кто для Валахии более страшен — европейский шакал или османский лев — вопрос, на который у меня нет ответа. Все пытаются с нашей помощью оторвать кусок побольше; что ж, мы будем делать то же самое, стоит только отрастить свои зубы и когти». — открыто писал Влад во втором своем походном письме к сестре, уже после решающей битвы. При чтении этой части письма брата, Андрии хотелось закричать на весь дворец от раздирающего её гнева. Сколько раз уже то одна, то другая сторона использовала валахов как пушечное мясо?! Который уже раз Валахию рвут на куски, перетягивая политическое одеяло?.. Как бы то ни было, казнь нескольких тысяч валахов без всякого внятного объяснения, перешедших на сторону султана, была за гранью её понимания, там, где заканчивался холодный разум и начиналась всепоглощающая боль сердца. Впервые за все эти годы она вновь ощущала ко всем османам почти ненависть, и к самой себе заодно: за то, что жила в Османской империи почти счастливо, за то, что так привязалась к некоторым членам правящей династии — к Лале и, особенно, к Мехмеду. За то, что теперь и всегда видела небезразличных ей людей во врагах, уже абсолютно не в силах это изменить. Предательство?.. Кое-как взяв себя в руки, продолжила чтение письма. Далее Влад писал об ужасающем количестве потерь с обеих сторон — они не поддавались подсчету, и обе стороны потеряли более половины своих армий. Пиррова победа. После этого дошла, наконец, и до радостной новости: как и обещал, султан Мурад вернул Владу его законный престол и с большими почестями отправил в Тырговиште принимать присягу. Однако и в этой бочке мёда затесалась весьма увесистая ложка дёгтя. Как Андриа и боялась, султан отказал Владу в просьбе отпустить сестру вместе с ним. За этим решением следовало скупое пояснение, что на данный момент это ни к чему, поскольку внутри княжества слишком нестабильное положение, и пока Влад не приструнит буйных бояр и в целом не наладит свое шаткое правление, Андриа останется при султанском дворе. Из самых благих побуждений, разумеется! «Гладко стелют, да жестко спать. Боюсь, ты была права, они хотят использовать тебя как мой «поводок», только пока не понимаю, чем именно это будет подкрепляться — очевидно, что не только нашими семейными чувствами, которые с точки зрения политики не значат ничего. Не могу подобрать слов, чтобы попросить у тебя прощения за напрасные надежды на скорое возвращение домой и нашу встречу. Не падай духом, Андриа, я это так не оставлю. Увы, в увещеваниях султана есть зерно истины, моё положение действительно пока слишком неустойчиво, а я меньше всего на свете хотел бы подвергнуть твою жизнь риску. В бесконечных несчастьях, что обрушиваются на наш род уже много лет, у меня осталась только ты, и мне жаль, что я недостаточно осознавал это, что мог, не желая того, обидеть тебя невниманием. Прости меня, сестрёнка, и крепись: нас с тобой ждёт ещё много битв, реальных и подковерных, побед и поражений». Хотя это письмо было гораздо объемнее и подробнее предыдущего, оно не исчерпало, а многократно умножило её тревоги. Ещё несколько минут после прочтения Андриа тупо смотрела в пустоту, переваривая тот факт, что все прекрасные надежды на лучшее отправились псу под хвост прямо в тот момент, когда казались такими осуществимыми… Но тут же сама себя одернула, решительно расправив плечи: «Дура! Влад остался жив и невредим в своем первом походе, в страшной битве, где вырезали весь цвет аристократии с обеих сторон! Где вырезали больше половины воинов в обеих армиях! За одно только это нужно вознести хвалу Всевышнему. Боже мой, ему столько предстоит сделать, он же теперь будет всë время под дамокловым мечом… А вот что делать со всем этим мне — совершенно не представляю. Могу ли я сделать хоть что-то?..» Терзаясь тяжелыми размышлениями, Андриа перечитала письмо, аккуратно свернула его и положила в ларец, в котором хранила всю важную для неё почту. Хотела было захлопнуть крышку, но рука дрогнула и замерла над более старыми письмами из дома, длинными — от Мирчи и скупыми — от отца. И Андриа поняла, откуда у неё странное чувство, будто она уже переживала нечто очень похожее, почему даже слова письма Влада кажутся ей уже давно известными: так оно и было, буквально пару лет назад. ...В конце 1444 года она почти с такой же гаммой переживаний сидела на этой же тахте, в этой же комнате, читая долгожданное письмо от другого старшего брата. Это была первая весточка из дома за долгое время, потому что на тот момент османы подозревали Влада ll и Мирчу в предательстве в пользу антиосманской коалиции, из-за чего Андрию с Владом даже могли казнить как детей предателя, как залог, не оправдавший свою роль. Особенно явной эта угроза стала в тот момент, когда после поражения в Варненской битве Мирча открыто пошёл против османов, выбив их из стратегически важной крепости. Андриа тогда каждый день сидела как на иголках: из страха за себя и Влада, за свою страну, за отца и безрассудно храброго Мирчу, но более всего, как ни странно, из-за обиды на последнего. Было очевидно, что открытое противодействие османам может привести к гибели заложников, но брат всё равно пошел на это, счел цель оправдывающей средства. По слухам, из-за этого на родине Андрию с Владом даже считали уже мертвыми какое-то непродолжительное время. Разумом Андриа понимала брата, который всю жизнь был одержим идеей избавить Валахию от османов или хотя бы ослабить их давление, но душе было больно, несмотря на все разногласия и некоторую отчужденность, которая была в их отношениях. И вот, наконец, из дома пришло письмо… Варненская битва и завоевание той крепости были первым большим походом для Мирчи, так же, как осада Светиграда и битва на Косовом поле для Влада; Мирче было тогда семнадцать, так же, как Владу к моменту боевого крещения; так же, как теперь, Андриа тогда со страхом смотрела в будущее, бессильная что-либо изменить; и да, даже прощальные слова письма Мирчи были похожи… «Догадываюсь, что теперь вы оба на меня злы и обижены, это более чем справедливо. Любой правитель и полководец постоянно рискует жизнями, но впервые я так ненавидел себя за это. Ни в коем случае не ищу оправданий, просто хочу, чтобы ты знала: долг стоит для меня во главе всего, однако если бы вас убили, я бы никогда себе этого не простил. Крепись, Андриа, нас всех ждет ещё много сложных испытаний на тяжелом пути борьбы». Перечитывая теперь это старое письмо, Андриа не сразу поняла, что плачет. Острая тоска дрожью прошила всë тело, будто резко вскрыли едва зарубцевавшуюся рану, являя гной и кровь. Она вдруг вспомнила то же, что вспоминала тогда, в 1444 году, впервые читая это письмо, - маленький момент из далекого детства. Когда ей было шесть, она побаивалась лошадей, но очень расстраивалась, что её пока не обучают верховой езде, в отличие от братьев, которых приучали к седлу ещё с пяти лет. У десятилетнего Мирчи к тому времени уже была своя взрослая боевая лошадь, пятнистая и очень красивая, которую приручили специально для него. Лошадь была с диковатым норовом, подпускала к себе только конюха и хозяина. Мирча был очень привязан к этой дикарке, уверенный, что конь и меч - лучшие друзья настоящего воина, поэтому часто кормил её сам, поглаживая по длинной гриве. Однажды Андриа увязалась за ним в конюшню, капризно заявляя, что не уйдет, пока не прокатится на этой лошади или хотя бы не покормит её своими руками. Мирча только посмеялся, обозвав сестру неумелой малявкой, которую к его буйной красавице за версту подпускать нельзя. Глубоко уязвленная обидным насмешливым тоном брата, Андриа, которая по детству мечтала подружиться с таким взрослым и важным Мирчей, как с Владом, или хотя бы впечатлить его, неожиданно для самой себя резко выхватила из рук Мирчи яблоко, столь же резко распахнула еще запертую дверцу стойла и злой маленькой молнией метнулась к лошади с фруктом в протянутой руке, желая доказать, что ей не страшно и всё у неё получится. Увы, напуганное резким звуком и движением боевое животное сомкнуло зубы не на яблоке, а на хрупком запястье девочки. Скорее всего, она осталась бы без руки, если бы не моментальная реакция брата: выхватив маленький охотничий кинжал, который был при нём, Мирча вонзил его прямо в сонную артерию своей любимой лошади... Это был первый и единственный раз, когда она видела, чтобы Мирча плакал. И рыдала вместе с ним от испуга и острой вины, перепачканная кровью. Она искренне не понимала, почему брат, который нечасто вспоминал о её существовании, а когда вспоминал, то разговаривал отстраненно или с насмешкой, выбрал не жизнь своей любимой "боевой подруги", которая просто испугалась, а сохранность конечностей глупой младшей сестры. Позже не удержалась, так и спросила у него - почему? На что получила привычно отстраненный, по-спартански короткий, но врезавшийся в память, как нечто само собой разумеющееся, ответ: "ты же семья". Слова, неизменно звучащие у неё в голове, когда душили обиды: когда рассорилась с Мирчей перед отъездом в Османскую империю; когда гордыня не давала первой написать письмо домой; когда обижалась на Влада за то, что он предпочел ей новых друзей; наконец, тогда, когда обижалась на Мирчу за то, что рискнул их с Владом жизнями. И теперь, когда прошлое частично повторялось и вполне могло закончиться так же плачевно. Иногда эти слова удавалось заглушить по тем или иным причинам, но они были с ней всегда, словно выжженные на обратной стороне век. Всегда, презрев любые преграды, будь то обиды, разлука или даже смерть. ...И Андриа была совсем не уверена, что склонила бы чашу весов в пользу долга перед родиной, а не семьи, как сделал Мирча, если бы когда-нибудь жизнь заставила её выбирать... Неизбежно вспомнилось и другое. После того случая с лошадью с Мирчей она окончательно рассорилась, и к конюшне даже подходить боялась. Но Влад, с которым она поделилась своими страхами, взялся помочь сестре их перебороть. Это было сложнее, чем казалось, девочка ещё немало слёз выплакала, однако благодаря поддержке брата не только переборола возникший страх перед лошадьми, но и начала учиться верховой езде. При этом воспоминании на душе немного потеплело; горько улыбнувшись, Андриа всё-таки захлопнула ларец; растерянный взгляд зацепился за одиноко стоящий в углу небольшой сундук с лежащим на нём еще одним письмом, которое Андриа ещё не вскрывала и не была уверена, что стоит. Это было письмо и подарок от Мехмеда. Приступ неприязни ко всему Османскому государству не способствовал благодушному или хотя бы адекватному восприятию, но Андриа всë же потянулась к запечатанному восковой печатью письму, хоть и с намерением безжалостно сжечь после прочтения. Оказывается, она успела за эти годы привыкнуть к тому, что они с Мехмедом обмениваются длинными письмами, потому что немало удивилась, поняв, что в этот раз он прислал не письмо, а, скорее, записку, поясняющую подарок: "Помнится, ты сетовала на то, что войны уничтожают библиотеки, и некоторые творения навсегда гибнут в пожарах. Увы, таков этот мир: либо сам завоюешь и подчинишь, либо будешь подчинён и завоёван. Но я не хочу, чтобы искусство приносилось в жертву людской ненасытности, и буду делать всё возможное, чтобы этого избежать, начиная прямо сейчас. В этом походе султанская библиотека пополнилась редкими книгами, но хотя бы одну я хочу подарить тебе, зная, что ты оценишь, как никто другой. Твою любимую "Божественную комедию" без перевода тебе читать пока сложно, а вот стихи этого итальянца Петрарки, полагаю, уже сможешь. Они просты и прекрасны, мудры и светлы - в самый раз, чтобы утешить твою боль, тоску по родине и вероятное разочарование. Не мог не прибавить к подарку этот клинок дамасской стали, для единственной девушки, способной оценить по достоинству красоту оружия. И пусть твоё сердце воинствующего миротворца не смущает, что всё это - трофеи завоевателей: поверь, моя роза, тем, кто жаждет мира и справедливости, знания и оружие нужны более, чем кому-либо другому". Казалось бы, её смятение уже ничем не усугубить, но этой записке удалось. Первое и единственное письмо шехзаде с этого похода, после, как ей казалось, их последнего прощания. Уже не впервые в своей переписке они упускали всякие формальности, вроде обращения в начале, но в этой небольшой записке странным образом чувствовалась новая степень близости. Шехзаде обладал пугающим по своей силе свойством заражать людей тем, чем сам одержим, поэтому Андриа, которой с определенным трудом давалось изучение иностранных языков и которая с неохотой в своё время учила только турецкий, заразилась его страстью к красивым языкам, которая пылала в нем почти с рождения, хотя раньше мало кто о ней знал. Латынь, древнегреческий, итальянский... Первые два она изучала с учителями из школы, поскольку они считались классическими и были в той или иной степени известны всем ходжам, а вот итальянский - с самим Мехмедом. Он, хоть порой беспощадно смеялся над её произношением и ошибками, познакомил её с основами языка и с двумя его носителями-итальянцами перед самым отъездом в Манису. Помнил её любимую книгу, знал, как сильно она увлеклась итальянским языком и поэзией - одно только это, черт бы всё побрал, не оставляло равнодушной. А хуже всего то, что Мехмед каким-то образом безошибочно угадал её нынешнее состояние. Откуда он мог знать наверняка, что Влад расскажет ей и о казни нескольких тысяч валахов, и о том, что её заставляют остаться при султанском дворе?.. Отложив письмо, Андриа потерла ноющие виски: от всей сумятицы голова буквально раскалывалась. Гнев и тревога, что терзали её с такой силой, сменились какой-то... растерянной опустошенностью, за которую стоило бы разозлиться на себя, но не получалось. Обычно в подобных случаях она находила успокоение в книгах, и рука сама, без осознанной воли своей владелицы, потянулась к сундучку с подарком. Изящный, но смертоносный кинжал в инкрустированных драгоценными камнями бархатных ножнах. Дорогой переплет с золотыми застежками, запах старых страниц, и выгравированные с позолотой буквы - "Canzoniere" ("Книга песен"). Андриа когда-то слышала об этой книге: известный в Европе поэт прошлого века собрал в один сборник стихи, посвященные своей возлюбленной. Поборовшись с минуту с самой собой, Андриа сдалась, и, решив отложить все выводы, самокопания и планы до лучших времен, открыла книгу. Перед чертами добрыми в долгу, Я верил столько раз, что я сумею Смиреньем, речью трепетной моею Дать бой однажды моему врагу. Надеялся, что страх превозмогу, Но всем благим и злым, что я имею, И светом дней, и смертью связан с нею, Увижу взор ее — и не могу. Я говорил, но только мне понятен Был мой бессвязный лепет — ведь недаром Амур в немого превратил меня: Язык любови пламенной невнятен, И тот, кто скажет, как пылает жаром, Не знает настоящего огня. (Ф. Петрарка, сонет 170)