Ложь во спасение

*** Военная подготовка шла полным ходом. Поэтому не только Андриа редко виделась что с братом, что с шехзаде, но и Лале со своими друзьями. Тем не менее, для султанши почему-то стало неожиданностью, когда в беседе с ней Андриа упомянула, что Влад тоже идёт в этот поход. Отношения между девушками оставались приятельскими, а в последнее время стали почти дружескими: предчувствуя предстоящую разлуку с дорогими им мужчинами, на фоне общих тревог они стали общаться больше и теплее. Вновь подолгу обсуждали прочитанные книги, делили вместе ужин, обсуждали гаремные сплетни и маленькие девичьи заботы. Пожалуй, Лале, повзрослев не только физически, но и духовно, стала для Андрии гораздо понятнее и ближе, чем раньше, когда легкомысленной беззаботной бабочкой порхала по дворцу. Детство давно закончилось, а пора юности несла для них с собой множество противоречий, сложностей и разочарований. — До похода осталось совсем немного времени, меньше недели, — вздохнула Лале. — Нам останется только сидеть и грустить вместе. — И молиться, чтобы все вернулись живыми и здоровыми, — кивнула своим мыслям Андриа, глотнув вкусного щербета. Султанша бросила на неё исполненный любопытства взгляд, будто желая, но не решаясь что-то спросить, а затем вдруг безо всякого перехода сказала: — Я слышала, что после похода дядя хочет женить шехзаде Мехмеда на дочери правителя бейлика Дулкадиридов, чтобы заключить выгодный политический союз. Андриа неэстетично подавилась новым глотком щербета. Она знала название тем своим глупым и трепетным, первым и ярким чувствам к шехзаде, которые зрели давно, хотя осознание пришло недавно и скоропостижно, но и полностью понимала их неуместность, безнадежность. Сердцу не прикажешь, оно благополучно «закрывало глаза» и на то, что османы при любом раскладе останутся для них с Владом врагами, и на то, что характер у шехзаде — упаси Боже, и на культурно-религиозные различия, и даже на то, что у него есть гарем. Однако остатки разума пока что уберегали от глупостей, сохраняя странную почти дружбу, которой Андриа дорожила — в конце концов, ни одна из девушек, мотыльков-однодневок в гареме Мехмеда и близко не могла похвастаться ничем подобным. Тем не менее, вопреки всему новость о возможном браке кольнула так больно и сильно, что не получилось это скрыть от внимательных любопытных глаз Лале. — Если я вправе считать себя твоей подругой, то позволь спросить… Андриа, ты влюблена? Подругой она, может, султаншу уже считала, но такая прямолинейность почему-то злила. — Запрещенный прием. Я же не спрашиваю у тебя, что ты чувствуешь к моему брату, — не без доли язвительности ответила той же монетой. — И вовсе не потому, что меня это не волнует — отнюдь, просто в наших обстоятельствах чувства не имеют значения: всё будет так, как задано обществом, религией, положением. Зачем же тогда обсуждать невозможное, бередить раны? Лучше просто дорожить тем, что есть, сохранять в памяти мгновения, пока судьба не возьмет свое. Лале слегка отшатнулась, будто эти слова ранили её, в красивых глазах мелькнула боль и несогласие, неприятие. Султанша явно не принимала и не мирилась с правдивостью услышанного. *** Как человек образованный и способный тонко чувствовать искусство, Андриа от души восхищалась талантом и полностью понимала Лале в стремлении к творческой свободе. Поэтому когда султаншу поймали за написанием портретов и чуть ли не назвали преступницей, возмущению девушки не было предела. Но при этом она и немного испугалась за подругу, смея только предполагать, какое наказание той может грозить за нарушение нелепой и устаревшей, по их общему мнению, догмы. Поэтому Андриа взволнованно бродила неподалеку от тюрбе, куда зачем-то увели Лале, пока через какое-то время султанша не вышла наконец оттуда. Выглядя расслабленно и чуточку печально, она поведала, что султан Мурад избавил её от наказания, взамен попросив написать один портрет. — Но как ты можешь рисовать человека, которого не помнишь? — усомнилась Андриа. — Как-то мне уже удалось нарисовать маму, хотя её я тоже не могла помнить в силу возраста, — пробормотала Лале, отчего-то отведя взгляд, и Андриа поняла, что султанша что-то недоговаривает, однако выяснять не стала: захочет — сама расскажет. Они решили вместе пойти к Аслану и Владу, обрадовать, что всё обошлось. Оба сидели в оружейной совершенно потерянные, яростно натачивая мечи, когда Лале впорхнула как птичка и нетерпеливо обняла их обоих. Она поведала о разговоре с султаном и его решении, чем обрадовала обоих. Наблюдая эту картину полного единения и согласия между тремя друзьями, Андриа молча любовалась ими, наверное, впервые не ощущая в себе ни капли неприятия этих, действительно, почти семейных уз. Еще какое-то время они взволнованно обсуждали произошедшее, пока в помещение не вошёл Али-бей, с добродушной улыбкой пожаловавшийся на парней, которые чуть с ума его не свели своим беспокойством. — Видите, как удачно получилось: у Лале-хатун всё обошлось, а вы тем временем мечи наточили, значит, чуть меньше осталось подготовки на завтра. — добавил он. — Молодая, горячая кровь! Скоро это вам пригодится на поле боя. — Постойте, вы что, отправляетесь уже завтра?! — хором воскликнули девушки. — Повелитель велел ускориться, так что да, уже завтра. — ответил Аслан. На плечи Андрии будто опустили тяжелый мешок с камнями, забрав все оставшиеся силы, хоть девушка не подала виду. — Выступаем на рассвете, дел невпроворот. — с намеком заметил Али-бей. — Ох… и надолго это? — вздохнула султанша. — Несколько недель, в случае осады — месяцев. — ответил Влад. — Да, Искандер-бей — сильный противник. — задумчиво добавил Али-бей. Они рассказали девушкам побольше о Скандерберге и о стратегической значимости Светиграда, после чего Али-бея кто-то позвал и он вышел из оружейной. Влад, хмурый и погруженный в свои мысли, обернулся к друзьям. — Этот поход… Мы ведь идем воевать против таких как мы, Аслан. И ещё никогда я так не хотел потерпеть поражение. Аслан посмотрел на него с глубокой задумчивостью. — Я не знаю, кто для меня свои: люди с той земли, которую я почти не помню? Или те, с кем рядом я рос и кого полюбил здесь? Я не могу так просто разделить мир на чужих и своих. В любой войне на обеих сторонах страдают, прежде всего, люди. Однако сейчас для меня сторона очевидна. Я служу в гвардии султана. Присягал ему на верность. А значит иду туда, куда он нас ведёт. Слова рыжеволосого воина заставили Андрию глубоко задуматься. С одной стороны она, дочь господаря, очень любящая свою страну, всегда знала «свою сторону» и никогда от нее не отступится, но долгое пребывание в Османской империи, получение местного образования и новые привязанности изрядно пошатнули ту категоричность, с которой она приехала. И вдруг стало понятным, что границы государств, культуры разных народов, многовековая ненависть или дружба в политике, да вся политика — наслоение условностей, которые, однако, накрепко вросли под кожу и с которыми всегда необходимо считаться. Возникало странное ощущение, будто все они — куклы-марионетки в большом театре, где некоторые очень даже видят и ощущают дергающие их нити, но продолжают играть свои роли по заданным правилам, покорные мировой воле. Иногда бунтуют, переламывают и изменяют под себя отдельные обстоятельства, что в конце концов не меняет сути. Тут вернулся Али-бей, прерывая их разговор, чтобы забрать парней с собой, однако у самого выхода Влад задержал Андрию ненадолго, когда в оружейной кроме них никого не осталось. — Лале это знать пока ни к чему, а вот тебе скажу. Есть вероятность, что венгры захотят объединиться с силами Скандерберга, тогда поход затянется, как минимум, на несколько месяцев, ситуация заметно усложнится. Не хочу понапрасну обнадеживать тебя, но султан отчетливо дал мне понять, что если я должным образом проявлю себя в этой войне, то сразу после смогу вернуться на родину, стану господарем. Мы наконец-то вернемся домой, Андриа, и сможем отомстить за близких. Может даже статься, что в следующий раз увидимся уже в Валахии. Сердце девушки взволнованно пропустило удар; перед глазами пронеслись лучшие моменты детства и всё самое сильное, что связывало её с родной страной. Дом... как же она соскучилась! — Хм… но ведь наверняка османы захотят и на тебя надеть какой-никакой «поводок», а я пока единственная, кто подходит на эту роль… — Ты девушка, а значит не имеешь прав на престол и не представляешь практически никакой политической ценности. Султану Мураду незачем держать тебя при своем дворе. Я почти уверен, что тебя отпустят домой вместе со мной… разумеется, если я проявлю довольно храбрости и не погибну на поле боя. Андриа судорожно вздохнула. Страх потерять ещё и Влада не давал ей покоя, насылал самые ужасные кошмары по ночам. — В храбрости твоей я не сомневаюсь, а остальное… Вот, возьми. — она стянула через голову какую-то подвеску и надела на шею брата, а после порывисто обняла его, уже предвидя все те слезы, что ей предстоит выплакать за эти месяцы. — И попробуй только не вернуться живым, здоровым и невредимым! — Андриа, но ведь эта ладанка — последнее, что у тебя осталось после смерти мамы… — Она будет хранить тебя в бою. Отдашь, когда вернешься. — категорично, будто утверждая уже совершенную истину, ответила она, и Влад молча обнял сестру в ответ. *** Что вернее всего сподвигает человека на глупость? Безнаказанность. А что более всего располагает к откровенности? Знание, что тот, перед кем ты открылся, завтра навсегда останется в прошлом. Андрию в эту долгую ночь настигло и мучило одновременно и то, и другое. Захлопнув мягкую тетрадь со стихами Мехмеда, она неуверенно прижала её к своему бешено бьющемуся сердцу и взглянула через зеркало в собственные лихорадочно сверкающие глаза, яркие, как фосфорически зеленые огни в ночи. Как это было уже довольно долгое время, шехзаде не покидал её мыслей; читая его стихи, тонкие и умные, она каждый раз как в первый поражалась количеству противоречий, собранных в одном человеке. И чувства он вызывал не менее противоречивые. За что-то она могла его от души презирать, за что-то — не менее сильно восхищаться; иногда испытывать отрицание и неприязнь, близкие к ненависти, иногда — сумасшедшую, окрыляющую влюбленность. Даже осознание, что, возможно, сегодня они растанутся навсегда, приносило двоякие впечатления: с одной стороны, ей почти хотелось освободиться от привязанности, идущей вразрез с её убеждениями, мировоспоиятием, планами на жизнь; с другой — одна мысль об этом рождала в груди такую дикую тоску, что хотелось взвыть. Может, поэтому сегодня, скомкано прощаясь с ним на прогулке, она избегала смотреть ему в глаза, боясь самой себя и закрываясь, как щитом, словами, «позаимствованными» у брата: «ненавижу прощания, так что обойдемся без них». Очередная ложь во спасение, которая уже не спасала. И, может, поэтому она же, поправив скрывающий всё тело плащ, будто воровка направилась в его покои в столь поздний час, когда до рассвета и отбытия войска оставалось совсем немного. Пошла туда, даже не будучи уверенной, что застанет там объект своих терзании — скорее, надеясь, что не застанет и тихо уйдет, как-нибудь усмирив тоску в своей душе и спонтанную навязчивую идею, весь вечер съедающую её разум. Стражи у его покоев сегодня не было; дождавшись негромкого «войдите», девушка неслышно впорхнула в комнату, где нередко делила с шехзаде ужин с интересной беседой или партию шахмат. Мехмед стоял у стола, склонившись над какой-то картой. Хмурясь, он что-то отмечал на ней резными деревянными фигурками и кусочком грифеля, когда, наконец, поднял немного усталый взгляд на вошедшую. Смоляные брови взметнулись в легком удивлении. — Андриа? Ты же ясно дала понять, что ненавидишь прощания. Или что-то случилось? — он окинул красноречивым взглядом её странный наряд, недоумевая, зачем в жарко натопленной комнате ей понадобился плотный плащ. — Я… решила сделать одно исключение… и украсть у тебя остатки этого вечера. — закусив губу в попытке подавить смущение и легкую дрожь, девушка шагнула вперед с решимостью охотника, наметившего цель. Приблизившись вплотную, она по-хозяйски забрала из рук Мехмеда фигурку и грифель, положила их на стол и потянула шехзаде в сторону террасы. Он, к слову, не особенно сопротивлялся её загадочным манипуляциям, явно заинтригованный. На уютной террасе неярко горели факелы, создавая красивое освещение, обрамленное мягкими танцующими тенями ночи. Пользуясь неожиданным послушанием, Андриа подвела Мехмеда к маленькой тахте и мягко надавила на плечи, призывая расположиться на оной. Он вновь подчинился, но явно собирался задать вопрос, что, собственно, происходит, когда девушка вдруг склонилась к нему почти вплотную, так, что их лица оказались на одном уровне и опасно близко; невесомо приложила палец к его губам, призывая к молчанию, и тихо сказала, пронзительно глядя в черные как ночь глаза: — Я долго думала, в какие же облечь слова то, что мне, наверное, вовсе не стоило бы произносить. А потом решила, что раз мне недостает твоего красноречия, то попробую сказать иначе… помнится, это было твоим желанием. Она медленно опустила руку с его губ, проведя по твердой линии подбородка, шее, груди… и одним ловким движением вытащила саблю из ножен, прикрепленных к его поясу. Шехзаде инстинктивно подобрался, опасно сверкнув глазами, но тут же расслабился, словно прирученный хищник в руках дрессировщика, с доверием, которого от него трудно было ожидать. Не разрывая взгляда, она легко, словно птичка, отошла на несколько шагов, и с прежде неведомой обольстительной улыбкой, которая словно принадлежала античной богине, а не юной неискушенной девушке, скинула капюшон, дернула завязки плаща, и тот упал к её ногам. Рассыпались длинные локоны, словно черный шелк, обрамляя изящный девичий стан; пламенем вспыхнули в мягком свете факелов крошечные камни, коими был расшит алый танцевальный костюм. Красивая и прекрасно знающая это… Легко ли танцевать без музыки, в ритме собственного сердца, на одном лишь многолетнем мастерстве и сиюминутном страстном порыве?.. Легче, чем казалось. Естественно, как вдох и выдох, вдох и выдох, как полёт для птицы. Сабля мелькала, серебрянным лучом расчерчивая пространство, будто выводя в воздухе слова любви, которые, вероятно, никогда не сорвутся с губ. Смертоносное оружие в умелых руках на грани эстетичной непорочности и самого греховного сладострастия обводило, подчеркивало женственную фигуру танцовщицы, змеиную грацию её движений и невесомую кошачью поступь, завораживало. Алые юбки кружились, как огненные вихри, соперничая с ярким пламенем в зеленых глазах… шаг, разворот, еще разворот, близко, ещё ближе, и вот, словно на последнем аккорде, сабля вновь вложена в ножны, а горячее дыхание танцовщицы замерло на губах шехзаде. Всего на один неуловимый миг, который ему так отчаянно захотелось продлить, что он потянул её за руку к себе с той же мягкой настойчивостью, с какой она привела его на эту террасу. То ли не удержав равновесия, то ли просто покорившись, девушка инстинктивно обвила руками его шею и оказалась у него на коленях. Околдованные, они замерли, глядя друг другу в глаза, не в силах нарушить хрупкое таинство этого мгновения. — Грозилась украсть вечер, а украла моё сердце. Ты знаешь, что в нашей великой империи за воровство положена смертная казнь? — жадно вдыхая горько-сладкий, пряный, одурманивающий запах её волос, прошептал Мехмед, с видимым удовольствием перебирая её локоны. — Увы, ни в одном своде законов не написано, что делать, если коварная воровка недурно владеет саблей и сразила тебя твоим же оружием прежде, чем ты осознал необходимость защищаться… — Ты же будущий султан, можешь исправить это упущение, — усмехнулась Андриа, наслаждаясь этой невинной лаской. — Всенепременно. Первый поцелуй, терпкий и кружащий голову, как крепкое вино… всё куда-то отступает, становится неважным… У Мехмеда было уже немало девушек, но только в этом поцелуе было какое-то открытие, откровение, нечто заметно большее, чем просто соприкосновение губ и удовольствие тела. Та единственная, непохожая на других, которой он посвящал стихи (и даже она сама об этом не знала), которую подпустил так близко... Однако откуда в этой изысканной сладости такая горечь? Откуда в этой полной открытости друг другу — прощание, будто расстаются не на несколько месяцев, а на годы, на целую жизнь?.. — Андриа… такой танец за пару часов до отъезда — это бесчеловечно, — он с трудом оторвался от неё, тяжело дыша. — Увы, сейчас я должен быть в трезвом уме и твердой памяти, а ты совсем этому не способствуешь. Прошу пощады для остатков моего разума, ровно до возвращения, этот поход не продлится долго. А в пути я не прочь получить подробный письменный отчёт о том, за какие заслуги я вдруг удостоился подарка от самой прекрасной из роз этого дворца… В его взгляде была такая жгучая смесь желания и нежности, что Андриа немного растерялась и потянулась за новым поцелуем, просто чтобы уйти от ответа. Стало даже немного стыдно за недомолвки, за решительное намерение вскоре вернуться домой. Она знала: это пройдет; Мехмед, к ногам которого однажды ляжет весь мир, её забудет; но эти четыре года в плену, этот последний украденный у судьбы совместный вечер останутся с нею навсегда. Казалось бы, опрометчиво говорить "навсегда" в едва расцветшей юности, но так подсказывало её сердце вопреки её воле. И от этой правды не способна была спасти никакая ложь.