Ложь во спасение

*** Вскоре султан Мурад наконец приехал в Эдирне. «Святая троица османского двора» вздохнула свободнее, когда вернулся привычный порядок вещей, а вот о себе Андриа такого сказать не могла: девушка сожалела, что толком не попрощалась с Мехмедом, и почти сразу ощутила острую нехватку встреч и бесед с ним — в чем, конечно, никогда бы открыто себе не призналась. Тем не менее, она писала ему письма, и получала ответы. Вернувшись в Манису, Мехмед полностью взял дела санджака в свои руки, а его лала, Заганос-паша — умнейший человек с немалым военным и управленческим опытом — стал ближайшим его сподвижником и видел в своем шехзаде огромный потенциал. Решив начать с малого, всего за год Мехмед значительно улучшил положение дел в своей богатой, стратегически важной провинции, завоевав тем самым поддержку народа, и понемногу налаживал связи со столичной знатью, войсками. Всё это происходило не «вдруг», а постепенно и осторожно, но те, кто и раньше успел почувствовать для себя угрозу в шехзаде, набирающем силу, дали о себе знать: уже трижды за этот год на Мехмеда совершались покушения. «Будучи султаном-марионеткой, я и то спал спокойнее» — шутил он в письмах. Андриа хмурилась, кусала губы, и под любым предлогом убеждала себя, что не так уж это её волнует; очередная ложь во спасение звучала убедительно, но не делала бессонные ночи менее тревожными. Маленький полуторагодовалый (на момент приезда вместе с отцом в Эдирне) шехзаде очаровал весь гарем, чего нельзя было сказать о его матери, женщине вздорной и возмнившей о себе невесть что после рождения сына. Глядя на ребёнка, Андриа напоминала себе: именно этого милого малыша Мехмед планирует когда-нибудь хладнокровно убрать со своей дороги; однако, к немалой её досаде, даже эта мысль не помогала справиться с тоской, одиночеством и тревогой, прочно привязанных к одному источнику. Впрочем, тревогу вызывали и вести из дома. Однажды Андриа таки наступила на горло своей гордыне, стала значительно чаще писать домой — и получала всё более развернутые ответы. В основном писала Мирче, так как с братом у неё всё же были отношения получше, да и скучала она по нему, признаться, больше, чем по отцу. Иногда бывает, что когда люди общаются в разлуке, она сглаживает противоречия и недопонимание, которые были между ними до этого; так получилось и у них с Мирчей: Андриа с трудом припоминала, когда в последний раз при живой встрече их беседы были столь теплыми, открытыми и домашними, как в этих письмах. Мирча писал об их с отцом делах, о своих планах, об общих знакомых, о любимых с детства праздниках, о том, чем сиюминутно живет и дышит их родина. Всё это вызывало исключительно светлые чувства, а вот тревогу — смутные намеки в этих письмах на то, что в делах правления опять творится что-то неладное, очередная смута. Андриа прекрасно помнила, как тяжело отцу и брату далась борьба с узурпаторами в прошлый раз. Вот чем был наполнен для неё долгий, относительно спокойный 1447 год. Как назло, в начале осени ещё и Влад уехал на учения, примерно на несколько месяцев. А зимой жизнь снова сделала крутой кульбит, сломав об колено немало прекрасных надежд… Андриа тренировалась на полигоне, игнорируя снегопад и прохладу, но отвлеклась, услышав приближение чьих-то шагов и знакомых голосов. Это были Влад и Лале. — Влад! — тут же вложив саблю в ножны, девушка радостно помчалась навстречу вернувшемуся брату, но будто наткнулась на невидимую стену, увидев его ледяной, замерший взгляд и непривычно очевидную бледность. А у Лале и вовсе в глазах стояли слезы. Что-то было не так… Страшное предчувствие напомнило обо всех худших опасениях, клещами сдавило сердце. — Что случилось? — выпрямившись и собравшись с духом, прервала затянувшееся молчание. — Не тяни, говори как есть. — Отец и Мирча… они погибли, Андриа. Бояре во главе с Грэдишем предали и убили их. — каким-то не своим голосом ответил Влад, пронзительно глядя ей в глаза. Сердце пропустило удар и куда-то рухнуло; мир чуть-чуть повело, и Андриа удержалась на подкосившихся ногах лишь потому что Влад вовремя её подхватил, придержал за талию. В его неподвижном, будто выточеном из камня лице она надеялась уловить намек на то, что сказанное — лишь чья-то жестокая шутка; но пришло неизбежное осознание, и, чтобы не закричать от боли и отчаяния, девушка обессиленно уткнулась в плечо брата. Всё тело онемело и стало будто чужим; голова кружилась, а холодные пальцы судорожно вцепились в единственную опору, оставшуюся у неё в этом мире. Неизвестно, сколько они так простояли — может, пару минут, а может, вечность — прежде чем к ней вернулось хоть какое-то ощущение реальности. — Как… как именно их убили? Что конкретно произошло? — хрипло выдавила она, с силой отстраняясь. — Подробности неизвестны, — Влад отвёл взгляд, и Андриа тут же поняла, что он лжет. — Я имею право знать, — с напором добавила она, и все равно не встретила понимания. — Влад! Какими бы ни были эти подробности… — Я сказал тебе ровно то, что сказали мне, — перебил, солгав более убедительно, и Андриа не нашла в себе пока силы спорить. Подумав о борьбе османов и венгров в Валахии, о боярах-предателях и их лидере Грэдише, девушка ощутила в себе такой страшный пожар гнева, какой не чувствовала никогда раньше. Если бы эти убийцы вдруг оказались перед ней, она бы прикончила каждого, не задумываясь и не сожалея. — Мерзкие твари, — процедила сквозь зубы, напитывая каждое слово ненавистью, сжав замерзшие руки в кулаки до боли, — Все те, кто к этому причастен, должны ответить своей головой! Пусть захлебнутся каждой каплей пролитой крови! Вдруг чья-то мягкая ладонь легла ей на плечо. Лале, о присутствии которой Андриа почти забыла, смотрела на нее покрасневшими от слез глазами, с искренней болью и сопереживанием. — Я сказала это Владу, скажу и тебе. Думаю, нужно не рушить, а создавать, в память о близких. Месть ничего не восстанавливает — только разрушает того, кто ею одержим. Не столько в самих этих словах, сколько в той, что их произнесла, был какой-то мягкий и теплый, будто огонек в зимнюю ночь, свет, украдкой проникающий в непроглядную тьму души. На долю секунды Андриа ощутила некоторое облегчение, согласие с этими словами и благодарность за них, но тут же из глубин сердца, как волна-цунами, вновь поднялся протест, ярость, боль. Прогнав подсупившие к глазам слезы, смерила султаншу холодным взглядом. — Очень даже восстанавливает — справедливость и покой, например. Пока те, кто убил наших близких, остаются безнаказанными, ни мне, ни Владу не знать покоя — такое смывается только кровью. А с душеспасительными речами ступайте в мечеть, госпожа. Не могли бы вы оставить нас с братом наедине? Лале посмотрела на неё с ещё большей грустью и сожалением, печально кивнула и ушла. Влад укоризненно поджал губы. — Зачем ты с ней так грубо? — Ты знаешь, что я не выношу, когда… когда момент моей слабости видит кто-то посторонний, — слезы, наконец, потекли из глаз, будто плотину прорвало; остервенело вытирая их со щёк, добавила с долей злости: — Знаешь, но всё равно пришёл с нею в такой момент. Конечно, Лале ведь мастер подбирать слова утешения. Кроме того, почему-то посторонние люди узнали о произошедшем раньше меня… — Лале просто проводила меня сюда, я не знал, что ты здесь тренируешься. И она не посторонняя, они с Асланом — тоже моя семья. — Ты серьезно решил сказать это так, вот сейчас? — вспылила Андриа, вновь вытирая слезы, — Тоже… знаешь, с каких-то пор этот акцент «тоже» стал относиться именно ко мне, они стали тебе дороже. Сколько раз в месяц ты вспоминал о моём существовании с тех самых пор, как мы появились в Османской империи?.. — Андриа… — вздохнув, он вновь привлек её к себе и обнял, заодно и согревая. — Ты права, я был к тебе несколько невнимателен, прости меня за это. Ничто не изменит того, что у меня всего одна сестра на всем белом свете. Поверь, мы отомстим всем виновным. Я отомщу, стану их самым страшным кошмаром. Обещаю тебе. Андриа вновь доверчиво уткнулась ему в плечо, принимая эти слова и обещание, и беззвучно плакала, не чувствуя, как падающий снег без конца путается в её непокрытых волосах. Снег всё падал и падал… *** Эдирне, 1448 год Полгода Андриа прожила как во сне. В каком-то страшном кошмаре, который всё никак не заканчивался. Внешне она уже вела себя как обычно, жила повседневной жизнью, но внутри образовалась зияющая пустота, которую было ничем не заполнить. Где-то в подсознании она всё ещё ждала ответа на письмо, которое последним отправила домой… и знала в глубине души, что это тайное ожидание невозможной встречи, окончания долгой разлуки останется с нею как минимум до её последнего вздоха. Апрельский вечер и тайный сад, за которым она присматривала в отсутствие Мехмеда, располагали к самокопанию, вытаскивали на свет луны и факелов все те эмоции, которые, казалось бы, уже надежно заперты за семью замками. Иногда здесь она позволяла себе дать им волю… — Цветы, конечно, бывают прихотливы, но вовсе не обязательно окроплять их ещё и слезами. Едва не выронив кувшин с водой, девушка с нелепой, но удобной косынкой, с ног до головы перепачканная землёй и удобрениями, так и замерла. — Мехмед?! — недоверчиво воскликнула она, пытаясь быстрыми движениями привести себя в порядок. — Как ты здесь..? — Планируется большой поход, поэтому отец вызвал меня в столицу, — шехзаде вышел на свет и улыбнулся, разглядывая её. — А ты еще больше похорошела… — Если это такая шутка о моём нынешнем неприглядном виде, то не смешно, — фыркнула, скрывая приятное смущение, и искренне улыбнулась в ответ. — Очень рада вас видеть, шехзаде. Андриа едва подавила неуместный порыв обнять нежданного «гостя» — как минимум, это с головой выдало бы то, что она думала о нем куда больше необходимого. Взгляд невольно подмечал изменения: за эти почти два года, что они не виделись, Мехмед заметно прибавил в росте и в плечах, черты лица стали более четкими, резче обозначились скулы. Но самое очевидное изменение было в другом: вся его фигура теперь излучала силу и стать, а взгляд — вдумчивость и спокойную уверенность. Он повзрослел, и все, что раньше могло лишь угадываться, теперь обрело очертания, как если бы из неустойчивого расплавленного металла наконец выплавили смертоносный клинок дамасской стали. Примерно этого Андриа и ожидала, в переписке замечая изменения характера, но всё же, всё же… — Что тебя так расстроило? — между тем, слегка нахмурившись, спросил он, приблизившись. Глупая улыбка наконец сползла с её лица, придавленная тяжелой плитой тех мыслей, что много дней не давали ей покоя. — Ты опять думаешь об отце и брате, — каким-то образом понял он прежде, чем она что-то сказала. — Да, — Андриа глубоко вздохнула, заправив за ухо выбившуюся прядь. — Самое ужасное, что ни я, ни Влад пока ничего не можем сделать, не знаем, кого больше всех винить, какого жаждать наказания и где искать справедливости… А еще… и Влад, и султан Мурад сказали мне, что никакие подробности гибели так и не были выяснены, но… я чувствую, что это не так. Но и это проверить никак не могу… Мгновение Мехмед задумчиво смотрел на неё, будто что-то решая. — Что именно тебе сказали? — Что отца и Мирчу убили предатели-бояре во главе с Грэдишем, в сговоре с венграми, чтобы посадить на престол своего ставленника. Всё. — Вообще-то я тогда интересовался подробностями произошедшего, и был уверен, что тебе их тоже поведали, ты имеешь право знать, как они погибли. Венгры и бояре вынудили твоего отца и брата бежать; в Тырговиште их настигли, только твой отец смог уйти, а брат нет. Мирчу ослепили и похоронили заживо. А Влада вскоре настигли где-то на болотах в Балтени. Его смерть была не такой жестокой, предположительно, отрубание головы. Места их захоронений неизвестны точно, есть только несколько предположений… Андриа внимательно слушала, называя себя последней дурой и недоумевая почему ей не пришло в голову спросить у Мехмеда. А затем, не выдержав, спрятала лицо в ладонях и расплакалась. Ужас представших её воображению картин не поддавался описанию; боль разбивала сердце с новой силой от осознания, что её девятнадцатилетний брат погиб такой жуткой, незаслуженно страшной смертью. И вместе с тем тот факт, что она это всё это узнала, ощущался как нечто правильное. Теперь хотя бы вопросов было чуть меньше… — Спасибо, — пытаясь вытереть слёзы и взять себя в руки, выдохнула Андриа. — Я должна была это услышать. Вдруг Мехмед, оказавшись совсем близко, обнял ладонями её заплаканное лицо и заставил поднять опущенный взгляд. В этом жесте было столько мягкости и нежности, на которые она считала его практически неспособным, что Андриа утратила дар речи. Окончательно выбивая её из колеи, он подушечками большого пальца аккуратно стер последние две слезинки с её щек и сказал: — Тебе известна моя глубокая вера в семейные ценности… Однако, глядя на тебя, в них действительно верится. Не может быть ложью то, что приносит такую боль.Теперь теряюсь в догадках, радоваться мне или огорчаться, что в моей семье мне давно уже никто не дорог. — Любовь однозначно не делает жизнь проще, скорее наоборот, а ещё нередко толкает на глупости, даже по отношению к тем, кого любишь. — девушка грустно усмехнулась. — Её сопровождает множество обид, недопониманий и разочарований… Но без неё всё теряет смысл. — Звучит весьма поэтично, кто ещё из нас двоих пишет стихи? — Кстати, вы давно обещали прислать мне тетрадь. — улыбнулась уже вполне непринужденно. — Раз обещал, значит, отдам лично. Пойдем проверим, весь ли сад ты мне загубила за время моего отсутствия. Так, в завязавшемся разговоре, Андриа позабыла о слезах и тяжелых мыслях, и уже через минуту от души смеялась над какой-то шуткой — пожалуй, впервые так искренне за последние полгода. Удивительное дело: как-то совершенно незаметно Мехмед стал единственным человеком, с которым ей было одинаково легко и плакать, и смеяться. Андриа не находила этому никакого внятного определения, и наверняка знала только одно: это было бы страшно, если бы не было так прекрасно.