my boy

Маги на вечеринке по случаю Дня всех святых. Забавное зрелище. Только нечисть здесь изгонять не требуется. Можно ей самой стать. И даже вжиться в образ как следует, не обременяя себя моральным кодексом поведения рода шаманского. Хотя бы на один вечер. То, что в роль вжиться можно без труда, Мина знает. Знает это и Годжо. Его театрально-пафосная мантия графа Дракулы выделяется среди других костюмов не своей тяжёлой тканью и высоким воротом, а хозяином под два метра ростом. Вешалке, не иначе. Годжо вальяжно подходит к стоящей у стены невесте. — Я согрешил, мать-настоятельница, — сокрушается он. — Я тебя сейчас ударю, — нараспев тянет Мина, делая глоток виски с содовой. — За что? — За мать-настоятельницу. — Тогда, сестра Амацуки? Преподобная сестра Амацуки? — Надо было надевать костюм ведьмы, — хмыкает девушка. — Нет, костюм монашки тебе идёт больше, — улыбается Сатору, демонстрируя зубы. Как же хорошо, что Мина отговорила его вставить искусственную челюсть с клыками. У него свои есть, пусть не такие длинные, но эффектно, даже красиво выделяющиеся из чреды ровных, не совсем здоровых, но из-за потуг стоматологов белоснежных и всё ещё на своих местах зубов. Он вообще весь удивительно красивый даже в этом знатно припудренном готической театральностью костюме. Особенно Мине нравится его белая рубашка с изящным треугольником шнуровки. Ткань полупрозрачная. Невесомая. А Сатору, засранец, ещё и напялил её на голое тело. — Настолько горяч, что глаз оторвать не можешь? — спрашивает самодовольно. Мина хмыкает. — Вампиры неживые, поэтому холодные. Везде. Вот вообще везде. — Предлагаю тебе проверить. — Не хочу заработать цистит. — Уверяю тебя, кровь моя горяча, как твои ноги в этих сетчатых чулках. — Ты сказал — это безвкусица. — Я сказал — это разврат. В моё время знатные барышни так не одевались. Тем более невесты Господа, — деловито говорит Сатору, явно изображая викторианскую загадочность, канувшую в лету больше века назад. Мина закатывает глаза. — Годжо, сколько тебе лет? — Семнадцать. — И давно тебе семнадцать? — Уже да. Мина едва сдерживается, чтобы не прыснуть от смеха. Во время тренировок по концентрации проклятой энергии Годжо много чего пересмотрел. И нового, попсового на тот период времени. И нестареющую классику в список завезли. Мина тоже пережила опыт непрекращающегося киносеанса на пару с уродливой игрушкой. Среди потока фильмов тройка-другая оказалась и про вампиров. — Из тебя так себе Эдвард Каллен. — Да ну этот ходячий диско-шар для вечеринок, — морщит нос Годжо. — Вот классический Дракула Брэма Стокера... — До Гэри Олдмана тебе тоже далеко. Фильм так себе, кстати. — Тебе не угодишь, зануда, — замечает Годжо, изящным жестом широкой руки убирая чёлку назад, на мгновение открывая высокий чистый лоб с едва-едва заметным рубцом старого шрама. Потом задумывается и добавляет: — Хотя да, фильм на любителя. Но я бы, конечно, повторил ту сцену с молоденьким Киану Ривзом и тремя вампиршами. — Я бы сама повторила ту сцену с молоденьким Киану Ривзом и тремя вампиршами, — хмыкает Мина. — А ещё невеста божья, — усмехается Годжо, наигранно упрекая. — Невесты Христовы в таком не расхаживают, — замечает Мина, имея в виду жутко вульгарные чёрные чулки в сетку. Намеренно вызывающие. Как и длина подола монашеского одеяния — прилично выше колена. А ещё стоило бы отнести туда или уж совсем не относить красную помаду на пухлых соблазнительных губах. — Может, всё-таки согреешь меня? — спрашивает Сатору. — Заставишь биться давно остановившееся вампирское сердце? — Боже, Годжо, из тебя ужасный искуситель, — смеётся Мина. — Соблазнять разучился? — Куда мне до вас, сестра Амацуки, — Годжо кошачьим движением перетекает со своего места ближе к Мине и, наклонившись к уху, жарко шепчет: — Не я весь вечер без белья расхаживаю, пряча своё тело под монашеской робой. Вот уж где и впрямь грешница под маской праведницы. Ты действительно надела свой лучший наряд. Мину обдаёт сначала ароматом одеколона Годжо — то ли медленно тлеющий ладан смешался с вишнёвым табаком, то ли спелая, налитая соком вишня упала в курильницу на догорающие угольки ладана. А потом и жаром его невозможно большого, высокого тела. Да, Сатору внешне весь из себя зима, мальчик Кай, морозный бархат инея, льдистые просторы северных морей, холодное, благородное серебро. Но на самом деле тело Годжо, весь он горячий настолько, что Мине кажется, будто по венам вместо крови у сильнейшего бежит раскалённая лава, расплавленное железо. От него несёт жаром молодого, сильного тела. Это заставляет Мину изойтись внезапным, лихорадочным желанием. Едва ли не захлебнуться им. Но чёрта с два она сейчас проиграет! Мина поднимает голову, задирает подбородок, заглядывая Сатору прямо в лицо, и невинно, уважительно, можно сказать, даже почтительно улыбается. — Вашему образу, граф, кое-чего не достаёт. Она большим пальцем проводит по своей нижней губе, стирая помаду. А потом легко мажет по губам Сатору, чуть надавливая на правый уголок, будто бы туда и впрямь затекло чуть больше свежей крови. — Так-то лучше, — улыбается Мина. У Годжо глаза лихорадочно блестят. Он протягивает руку, чтобы ухватить девушку. Обвить её тонкое запястье длинными сильными пальцами и увести подальше отсюда, туда, где Мина не будет стесняться стонать под ним в голос. Наваждение. Сладкий морок. Горстями собирающееся крепкое возбуждение. Но в этот момент Мину под одну руку хватает Сёко в костюме то ли зомби, то ли просто недоспала положенные восемь часов кряду. А под другую Цукумо. От той вообще спасения нет. На ней ведьмовская шляпа конусом. А в глазах горит страшный запал. Мина кидает на Годжо обманчиво невинный взгляд малахитовых глаз, по благородно-зелёной радужке которых разливается победное превосходство. Сатору медленно облизывает губы, ощущая совершенно отвратительную на вкус помаду. Но слаще этого сейчас для него ничего нет.

***

— Что следующее? Наручники? Бондаж? Плеть? Я прямо хочу заглянуть в твою голову и узнать, сколько чертей там прописалось, — Годжо ёрзает на краю кровати. Как ребёнок, которому вот-вот подарят давно обещанный подарок на Рождество. — Тебе среди них понравится, — говорит Мина, проведя большим пальцем с широким металлическим кольцом по нижней, ещё бледно-розовой губе Сатору. — Приподними подбородок. — Да, госпожа, — играет Годжо, за что тут же получает щелчок по носу. — И будь так любезен, не открывая рот. Молчи, — Мина наклоняет голову вбок, из-за чего пепельно-серебряные пряди красиво закрывают часть лица. Сатору подставляется. Глаза не закрывает, смотрит на Мину неотрывно — красивую, в чёрной сорочке на тонких бретельках. Вязь чёрных кружев оторочкой прикрывает декольте, а внизу прячет края подола, достающего до середины аппетитных, до невозможности любимых во всех известных Годжо смыслах бёдер. Сам обнажён лишь по пояс — сидит в черных штанах. Его крепкое, безошибочное в линиях тело покрывается мурашками, когда Мина подходит ещё ближе и раздвигает его ноги коленом. Сатору послушно разводит свои шире, в стороны. Как бабочка неимоверно большие крылья. Мина аккуратно берёт Годжо за подбородок, поднося алую кисть к губам. Когда-то, в далёком прошлом, маленький рот с идеально сложенными, словно для поцелуя, губами-бантиками считался самым желанным. Как у грациозной гейши, знающей толк в эстетическом удовольствии. Мина же справедливо решает не экспериментировать с формой — да и Годжо на гейшу мало тянет — просто проводит помадой сначала по нижней губе, потом по верхней. Медленно, растягивая удовольствие. Наблюдает, как кисть оставляет за собой кроваво-красный след. У Сатору идеальные, тонкие, красивой формы губы. Красный цвет особенно выделяет каждый изгиб, перетекает по плавным переходам. Мина отстраняется, наклоняет голову в сторону, как любопытная кошка. Уж слишком ей нравится дело рук своих. Только бы сейчас Сатору не сморозил какую-нибудь откровенную глупость, вроде вопроса: а похож ли он на размалёванную шлюху. Но он молчит. Лишь улыбается. С явным превосходством, зная, как хорош. Даже с кроваво-красной помадой на губах. — Мне идёт? — спрашивает. — Даже слишком, — отвечает Мина. — Ты извращенка, — шепчет Годжо восхищённо и крепко впивается в упругую плоть девичьих бёдер пальцами. Мина резко толкает его на кровать, не давая перехватить инициативу, стать королём положения. Сатору падает на спину. Мина седлает его бёдра. Её руки упираются по обе стороны его светлой головы. Сатору заботливо убирает прядь сизых волос за девичье ухо, на котором поблескивает металл серёжек. — Что, сильно я похож на размалёванную дешевую шлюху? — спрашивает Сатору. — Почему же сразу на дешёвую? — приподнимает бровь Мина. — Ну, тогда сильно я похож на размалёванную дорогую шлюху? — переспрашивает Годжо. — Ещё не совсем, — Мина резко подаётся вперёд, целуя его жадно и горячо. Выходит очень несдержанно, пошло и до невозможности страстно. Алчность, и та бы померла от зависти, потому что даже она не настолько требовательна и всепоглощающа, как желание этих двоих напиться друг другом всласть. Мина резко останавливается. Её губы красные из-за помады. Глаза блестят изумрудами, сквозь которые проходит пыльный солнечный луч. Дыхание тяжёлое, прерывистое, как и у самого Годжо. — Вот теперь похож, — говорит она, проведя большим пальцем по зацелованным губам напротив. Вся помада смазана, будто он вытер кровь с них тыльной стороной ладони. — Я весь твой, — Сатору судорожно выдыхает и нетерпеливо дёргает бёдрами, требуя продолжения. Мина наклоняется вперёд. Целует щёки, острый подбородок, мощную шею, прикусывает адамово яблоко. Как можно отказаться, когда так предлагает сам Сатору Годжо? Мина отстраняется и одним лёгким движением стягивает сорочку. Ткань нежно шелестит, обнажая подтянутое женское тело. Обвивает тонкими пальцами широкое запястье с красиво выпирающей косточкой, почти кошачьим движением, и притягивает его руку себе между ног, без слов показывая, чего хочет. Он с нажимом гладит Мину, слушая как тихо она стонет, изящно выгибаясь в спине. Внизу влажная, мягкая и горячая. Сатору берёт её за бёдра и опрокидывает на кровать. Нависает сверху, с несдерживаемым, весёлым, лихорадочным желанием заглядывая в глаза. Только одно плавное, тягучее, мучительно-медленное движение бёдрами. Мина всхлипывает и тянется к Сатору в попытке ухватиться за широкие плечи. Но тот ловко перехватывает запястья и изящно заводит руки Мины за голову. Тугое напряжение, граничащее с удовольствием, только усиливается с каждым толчком. Двигаясь плавно, ритмично, в одном темпе Годжо обхватывает оба запястья Мины одной рукой. Она кажется совсем крохотной, хрупкой, как покрытая инеем ветвь сливы зимой. Второй рукой Сатору проводит по нежной щеке, перебирает пальцами по напряженной шее, задерживается на холмике упругой груди, приятно ложащейся в широкую ладонь. Рисует капельками горячего, солёного пота, проступающего на сладко пахнущей коже, витиеватый узор. Перебирает пальцами по изгибу талии и опускает руку на низ живота. Давит, проверяя, как глубоко он сейчас внутри Мины. Та стонет в голос, сжимается, подаваясь навстречу. Обхватывает ногами поясницу Годжо, дёргает на себя, подстраиваясь под нарастающий темп. Из глотки Сатору вырывается резкий стон. Он наклоняется к Мине, грубо впиваясь в зацелованные губы.