Смертельный брак

Еще один злополучный день, полный угрызений и разочарованности. Эдгар надеялся, что сегодня, наконец, умрет. Что его все-таки затрахают до смерти, и он, наконец, упокоится. Так он думал, пока Судьба не завела его, неизвестным чудом, в странный, до отвращения дорогой клуб. Эдгар страдал от нехватки денег, пусть и не боялся голода, который в уже привычной зависимости стал для него соратником в войне против себя. Его холодильник существовал больше как предмет интерьера. Он перебивался, когда был трезв, тем, что попадалось под руку. В любом случае, голод притуплялся из-за приступов тошноты, гастрита, воспаленной носоглотки и из-за эйфоретиков, которые полностью подавляли аппетит в принципе. И сейчас, опущенный кем-то в сортире, он отрабатывал свой грамм. Обыватель мог растянуть эту дозу на неделю или, как вариант, грамм могла поделить между собой шумная компания, но для Эдгара это был вопрос одного вечера. Мужик дернул за ворот толстовки, удушая. Бескровное лицо Эдгара позеленело, и он закашлялся, хватаясь за горло и прижимаясь к кабинке лбом. Когда этот незнакомец схватил его за угол рта, Эдгар прохрипел: — Насыпь хоть строчку на бачок, — голос надломился, и просьба звучала рвано. — Да, без проблем, — и он начертил ему свой порошок. Улыбаясь, продолжил долбить. — Вообще, знаешь, тебя бы к нам наверх затащить. Байрону ты понравился бы, мне кажется, — он прильнул торсом к спине Эдгара. — Что за Байрон? — глухо выдохнул он. — А тебя ебет, что ли? Пойдем, говорю, со мной. Он поставил его на ноги, поправил прическу и чуть ли не силой утащил за собой, а Эдгар, под мажущими чувствами не имел сил сопротивляться. Да он и не особо понимал, куда шел и зачем. Уронив бесконтрольное тело на низкий диван, мужчина ухмыльнулся. Ушел, оставляя с человеком, лениво потягивающим кальян. Кто-то в комнате тихо зашептался. — Ты Байрон? — бесстыдно пялился Эдгар на седовласого незнакомца. А он в ответ только тепло посмеялся, достал пакетик и повертел им перед расфокусированными глазами парня. На свету цветные таблетки будто искрились. — О, граната? — Эдгар разглядывал внимательно форму МДМА, а зрение плыло и рассыпалось. —Пусть взорвёт мой мозг, Байрон, — попросил парень и высунул язык наружу. Мужчина похабно протолкнул пальцами таблетку в его горло и заулыбался во все зубы. Эдгар проглотил, и Байрон мог чувствовать сокращения нёбного язычка. Парень с трудом открыл глаза, пока грубые пальцы все еще давили на его пересохший язык. Байрон возбужденно наблюдал за расширением зрачков своего нового знакомого. Эдгар хотел бы вобрать его пальцы глубже, но костяшки руки Байрона уже больно упирались в нёбо. — Тебя зовут-то как? — зло усмехнулся мужчина. Эдгар в ответ застонал, и Байрон ощутил вибрацию гортани. Он пытался внятно назвать свое имя и не открывал глаз. — Понятно, Эдди. Эдгар скорчился — ему было неприятно слышать свое имя таким. Байрон вытянул свои пальцы из него и этой же рукой, схватив его за подбородок, притянул к себе, чтобы поцеловать. Обмякший Эдгар увалил всю тяжесть своих бедер на его колени и уронил руки на плечи. Приятное волнение нахлынуло на него моментально, когда Байрон забрался руками под свитшот, царапая спину. — Ты же трахнешь меня сегодня? — не узнавая свой голос, хрипло попросил, будто умоляя, Эдгар, разрывая их внезапный поцелуй, инициатора которого ему было сложно отследить. Байрон с трудом сдержал желание закатить глаза. Оценивающим взглядом он прошелся по сверкающему влажному лицу парня, положил руки на скулы, щупая, насколько они впалые: кожа была прохладная. Эдгар, насколько это получалось, грустно смотрел, почти что хныкал, умолял своими разочарованными одинокими глазами, закатывающимися от очередной волны наркотического кайфа. Он положил мужчине на грудь голову, не справляясь с головокружением, и расслабился. Мужчина в несвойственной ему манере невербально приказал соратникам покинуть помещение, и те немногие, кто остались в комнате, покинули ее, оставляя наедине с Эдгаром. Байрон поднял его выше, хватая под руки. Слишком легко прощупывались ребра через плотную ткань кофты. Как ему холодно, раз в душном клубе жаркой калифорнийской ночью он был в толстовке с начесом. Без разницы. Ему все равно сейчас станет очень горячо. Небрежно он скинул его обратно на диван, не заботясь о его комфорте, нависая сверху и вальяжно стягивал одежду. Эдгар тянулся вверх, хотел схватиться за галстук, но Байрон ударил его по рукам. Мужчине неинтересно было наблюдать за его страстными порывами, он жаждал изучать и исследовать сам. Карие, почти черные глаза смотрели, медленно моргая, сквозь него. Байрон отчётливо видел перед собой продажное тело. Нечто в Эдди перекликалось с почти сгоревшими за эти годы остатками души Байрона. Он впервые его видел, но уже тосковал по его лицу, телу, рукам. Широкие зрачки Байрона путались в таких же помутненных глазах Эдгара, и это было единственным, что связывало их тем вечером, когда переплелись судьбы двоих. Нарочито небрежно он скинул с себя парня, встал, сбросил брюки, словно вторую кожу. Член вялый, но он правда его хотел. Запил абсентом виагру, смотря на утекающего сквозь пол Эдгара. Парень вился, ругался, говорил бессвязно. Монро влюбился бы в Эдгара, если бы умел. Мальчик из притона звучал и пах как космический мусор, так трепетно исследуемый людьми, будто что-то важное и полезное. Впервые он слышал этот аромат. Он был неизвестен, но давно забыт, ностальгичен, важен. Эдгар пытался схватиться за мужчину, облизать, потрогать. Но тот хозяйственно перевернул его, поставил на колени. Рассматривая темные от синяков и укусов бедра в Байроне пробудилась нежность. Он чувствовал себя почему-то в этом виноватым, хотел сделать это иначе. Хотел подарить сломленному гуттаперчевому мальчику ощущение любви. Первый толчок, и по щеке Байрона стекла слеза. Как же давно он не чувствовал этого. Если это талант Эдди — в Байроне воскрешать такие эмоции — то мужчина был обязан завладеть им. Никто больше. Он другой. Пусть будет рядом. На фоне слышался полукрик-полустон-полумолитва. Чей именно это был голос? Рука самозабвенно нашла его лицо, стерла горячие слезы со впалых щек. По хрупким ногам Эдгара стекала сперма. Эдгар млел от жестких пальцев между своих ягодиц. Когда обжигающее дыхание опалило щеки и шею, он почувствовал себя на вершине мира. Парень сохранил в душе запомненный покадрово вечер, когда Байрон взял его впервые, когда он не делился Эдгаром, будто игрушкой. Когда его руки, сухие и тонкие, хватали Эдгара везде, где могли дотянуться, будто торч с улицы был подобен ангелу. Тогда Эдгару было так тепло, что, казалось, его каменное сердце раскрошилось на куски. * Казалось бы, все уже стало плохо, когда начали крошиться зубы. Когда нестерпимо заболел желудок от диеты, которую он соблюдал не первый год: энергетики и жвачка. Все дни сложились в одно длинное нескончаемое «сегодня». Потом, когда его самооценка разрушилась окончательно, и он перестал воспринимать себя, все стало еще хуже. Байрон любил экспериментировать над своим протеже, предлагая ему необычные сочетания препаратов вперемешку с наркотиками. Эдгар был не против, даже рад, зная, что не вспомнит ни лиц, ни имен тех, под кого его Байрон и положил. Ведь если бы Эдгар умел плакать, то с каждым безликим мужчиной он обливался бы слезами, орошая ими стол, будто водопадом. Когда он оставался наедине с собой, его жизнь, и так изувеченная, становилась похожей на кошмар. Чего Эдгар хотел сам, он уже давно не помнил. Границы его сознания и реального мира давно были стерты веществами и спермой. Ни цели, ни мечты о лучшей жизни уже не посещали его замшелый разум. Пусть Байрон и не писал ему, не интересовался его жизнью и никогда не снисходил до теплого общения, Эдгар все равно ждал любого проявления с его стороны. Ждал, потому что тревога оплетала его редко трезвый разум. Ждал, потому что только Байрон принимал его всего полностью таким, каким он стал. Ждал, потому что только Байрон ненадолго давал ему возможность прекратить чувствовать дыру одиночества. Когда Байрон отдавал его тело своим друзьям и внимательно смотрел, что они выдумывали, Эдгар все равно искал возможности встретиться с Господином взглядом. Эдгар в ту самую ночь их знакомства заключил сделку с Дьяволом, он сам себе пообещал принадлежать Байрону Монро, ведь только его отеческий взгляд сквозь измывающуюся толпу согревал и успокаивал. Только из-за него он до сих пор был здесь. Наверняка, в чем-то были виной вещества, в чем-то проблемы психики, но Эдгар не хотел нормальной жизни. Уже нет: трезвый он вспоминал все свои страхи. Трезвый он мог в точности вспомнить каждый грубый толчок внутри него. И тогда он наверняка знал, что это не добрый жест от его покровителя, это бизнес и бизнес на крови. Каждый раз, когда очередь доходила до Господина, Эдгар тонул в его руках. Они заменяли ему еду, сон. Заменяли ему любовь. Ведь он мог любить за двоих. Даже за десятерых. Лишь бы видеть помутневший взгляд подобравшего его мужчины. — Старайся лучше, ты сегодня расслабился. И Эдгар сомкнул губы на члене кого-то еще, но не Байрона. Сердце разрывалось от противоречивых чувств. С его позволения Эдгар обрел дом, пусть и не свой — зато не притон, обрел средства, за которые мог бы обеспечить себе безбедную жизнь, но все и всегда уходило на наркоту. Это было отравляющее колесо Сансары. Эдгар был Уроборосом, поедающим себя самого. * Однажды попав в лапы зверя — выбраться не получится. Эдгар понял это слишком поздно, когда стал зависим не только от веществ, но и от одного проклятого, грязного человека. Сейчас ничего уже не изменить. Разложенный на шелковых простынях, он повторял про себя одну единственную фразу, выжженную на подкорке. Она снилась постоянно, уничтожала его, склоняла перед Байроном в покорении. «Скоро это все закончится» Байрон лениво затягивался неважной сигаретой, которая оказалась в его доме чудом. Эдгар стоял на четвереньках, прогнувшись, выставляя всего себя напоказ. Ждал, когда господин снизойдёт до его тела, соизволит коснуться: без разницы где, лишь бы почувствовать грубые пальцы на себе. Но Монро долго безмолвно вглядывался в шрам на заднице, раньше вызывавший сочувствие. Его бесило осознание, что не он был первым, кто оставил на Эдгаре клеймо, но, одновременно с этим, он веселел, уже придумав, чем займется сию минуту. Вдыхая дым последней затяжки, Байрон медленно и со вкусом приближал тлеющий фильтр к бедру Эдгара, левее первого шрама. Дикий блеск отразился в его нетрезвых глазах, и он вдавил с силой бычок в призрачную кожу. * Сегодня ему разрешили, пусть и ненадолго, сменить роль. Он ощущал себя по-настоящему нужным, будто был партнером. Хотя, если уточнить, его, скорее, можно было назвать протеже, эскортником, на худой конец — сопровождающим. Но сегодня он совсем не шлюха. Осознание собственного статуса разгоралось внизу живота возбуждением. Эдгар польщен приказом Байрона и был бы счастлив, даже если бы его вели на поводке. Особенно, если бы его вели на поводке. Как трофей, как аксессуар. Эдгар, не по своей воле, одетый в приличную, соответствующую жаркой погоде одежду, умирал от холода, постоянно обнимал себя за плечи. Он обнял бы Байрона, но тот был еще холоднее. — Посмотришь сегодня на достойных людей. Одному, как я понял, Булл скоро сделает предложение. Эдгар знал слишком много про Булла Бланко. Про его увлечения. Про его фетиши. Неоднократно залечивал раны, оставленные им по телу и внутри него. Мужик, не побрезговавший разделить Эдгара с восьмью друзьями, собирался выйти замуж. У Эдгара никак не укладывалась в голове возможность такого события, поэтому он оставался трезв — хотел воочию увидеть несчастного почти-жениха. Он злостно посмотрел на ухмыляющегося Байрона, но не отошел ни на шаг от него. Парень, такой же бледный, как и сам Эдгар, познакомился с господином. Вполне молодой, в глазах еще теплилась жизнь. Эдгару было сложно молчать, но иначе поступать было нельзя. Для чего он знал абсолютно все про будущего мужа этого Кольта? Даже если что-то свыше послало Эдгару возможность спасти чью-то душу, тем самым, быть может, спасая и свою, разве он посмел бы идти наперекор влиятельным мужчинам: своему и его? Мученическая роль всегда его притягивала и интриговала, но примкнуть к ней он себе не позволял. Или думал, что не позволит. Внезапно Эдгар вспомнил, что трезв, и заметил свой же тремор. Бедра зудели и саднили от вчерашних синтетических чулок. Он осознал, что испытывает эмоции, сонмы эмоций, мешающих рационально мыслить. Теперь хотелось сорваться в уборную, достать скрученную ложку и вколоть как воздух нужный, как колыбель успокаивающий, наркотик. Была ли разница, как именно умирать в погоне за счастьем? Было ли важно отбелиться перед Верховным Существом? Или Верховным стал Судья Байрон? Эдгар не осознавал, как выглядит, безобразно долго не моргая, чтобы чётче разглядеть рукопожатие между этими двумя мирами. Байрон прижимал морщинистую ладонь и тепло улыбался Кольту: ему было приятно это знакомство. К сочувствию примешалась ревность. Эдгар поежился, вспоминая, как Байрон смотрел на него наедине: одно уродливое воспоминание сменялось другим. Эдгар с трудом отслеживал динамику изменений своего Господина. — Дорогие гости, кто уже готов увидеть шоу — прошу в кассу, — Байрон прикрывал нагое тело цилиндром. Ненасытные потные мужчины толпой повалились в замкнутое помещение подвала. Байрон наблюдал со стороны, а когда кто-нибудь из его высокопоставленных друзей кончал на спину или волосы Эдгара, умилялся. Первая сессия обернулась истерикой. — Я тебя ненавижу, блять! Я когда-нибудь съебусь отсюда и найду тех, кто тебя посадит! Только сил наберусь… — хрипел полумертвый Эдгар. — Верю, — Байрон демонстративно снюхал длинную дорожку очередного порошка, даже не поворачиваясь в сторону измученного тела. — Я хочу забыть все, что ты сделал со мной, — он спрятал лицо в ладонях, побледневший от бессилия. — Тогда у тебя один выход, — мужчина указал рукой на соседнюю дорожку. — Разделим на двоих? И Эдгар снюхал расчерченную дорожку, не поделившись с Господином. Он знал, что не любит Байрона на самом деле. Это искусственно созданное синтетическое чувство, ведь Байрон не только чуткий судья, специалист по одурманивающим веществам, но и опытный манипулятор. В один день он гладил его по голове, по плечам и спине, называл драгоценным, а в другой избивал плеткой, позволяя то же самое делать другим людям. Между ними была пропасть. Эдгара истязали, и Байрон на этом обогащался. Затем, делил прибыль с жертвой, которая спускала все на наркоту и от очередной нехватки денег впахивала, чтобы обогатить Господина. Очередной цикл замыкался от сессии до сессии. Тело, которое мужчина попытался однажды спасти от насилия, стало изувеченным его руками. Следы от веревки на шее выглядели забавно, а ребра, разукрашенные кровоподтеками, не вызывали уже жалости. Скорчившись, Эдгар тихо ронял слезы, и его лицо было настолько горячее, что влажные дорожки холодили лицо. — Не плачь, Эдди. Я тебя не ненавижу. Ты просто омерзителен. Не только мне — всем. — Я могу рассчитывать хоть на что-то? — Ты позволяешь себе об этом мечтать? — Но ты все равно небезразличен ко мне? — не оставлял надежд Эдгар. — Завали ебало, — небрежный шлепок по бедру Эдгара, чтобы тот слез с члена. Стряхнув воспоминания, Эдгар продолжил внимательно наблюдать за Кольтом, которого Булл пригласил в центр зала, чтобы объявить о повышении. Лязг металла о стекло заставил снова погрузиться в воспоминания. — Я в говно! Пора повеселиться, — Булл достает ружье из кейса. — Вроде набор услуг стандартный, но за тебя с меня дерут как за троих, — мужчина задумчиво облизал свои губы, не дожидаясь ответа. — Залечишь мои раны, Эдди? — силой он вжал его лицо в свой пах, смеясь. И с таким монстром Кольт хотел строить серьезные отношения? Эдгар пожал плечами, забывая о том, как сам втайне мечтал, чтобы его любило чудовище намного страшнее Булла. Байрон с диким интересом наблюдал за поведением Булла. Его взгляд, обращенный на Кольта, был настолько необычным, что, казалось, он видел его в первый раз. Ему было смешно от мысли, что Булл может быть влюблен — тут что-то другое. Байрон нашел глаза Эдгара взглядом, и они невербально переговорив, были в одинаковой степени удивлены. Эдгару казалось ненормальным такое скорое остепенение Булла, а Байрон просто помнил во всех деталях все его нетрезвые выходки. Он поднял бровь, недовольный, и захотел уйти, уводя за собой протеже. Они в спешке покинули ресторан, ведь обоим стало скучно. Дорогая машина отвезла их в роскошный особняк Монро Байрона. Эдгар задумчиво, лениво перекидывал мысли в голове, осознавая, что никогда не звал его по имени. В принципе, никто не звал его по имени. Эдгар, лишенный стеснения, бродил по его светлому дому, будто жил здесь на правах супруга не первый десяток лет. Но он заранее знал, чем этот глупый вечер обернется: Байрон выместит на его несчастном теле всю бурю эмоций. Жалко, никто не знает, как доставалось Эдгару. Но все его ожидания крошились на глазах, когда Байрон, непривычно спокойный, встал посреди зала и рассыпал по тыльной стороне ладони порошок. — Будешь? — Я в туалете нанюхался уже, хватит. На самом деле в его организме с утра не было и пылинки. — Как хочешь, — он нюхает обе порции: и свою, и Эдди. И парень умирал от желания, но сознательно запретил себе срываться. Поцелуй Байрона, настоящий, чувственный — все, о чем мечтал Эдгар после их первой ночи, но Байрон не позволял себе таких роскошных подарков. Эдгар мучил себя, и эта боль прожигала сильнее лезвия по бедру. Он посмотрел на беловатый нос Байрона и облизал привычно пересохшие губы, мечтая слизать каждую крошку порошка с лица господина. Так или иначе, вечер должен стать особенным. Впервые за долгое время Байрон возьмёт его трезвого. Эдгар готовился к нему, к сексу, как к Рождеству, будто он правда заслужил подарка. Увалившись на кровать, он поспешно освободил себя от водолазки, обнажая белую грудную клетку, измученные рёбра которой прячут за собой умирающие лёгкие. Холодная кожа покрылась мелкими мурашками от контраста температур. Он встал на колени, выжидающе смотря на Байрона, не спешащего к нему. Байрон навис над ним, полный подозрения, сжал его лицо одной ладонью, второй оттянул нижнее веко. — Какого хуя ты мне врешь? Я вижу, чистый, — неприятно тихо вопросил он. Эдгар от его несправедливой злости, ломки, любви, голода тактильного и физического, начал плакать, слёзы стекали по щеке, упираясь в руки Байрона. — Я хочу запомнить, хоть раз… — Эдгар прошептал, стыдясь. — Запомнить — что? — Тебя. Отпусти меня, Байрон, мне больно, — он призрачно прикоснулся к его запястьям. Эдгару не хватило сил оттащить от себя Байрона. Трезвый он чувствовал иначе. Если под веществами прикосновения были похожи на живительный свет, сочащийся сквозь темноту, то сейчас ему мерзко. И он не знал — от себя или от Байрона его выворачивало. — Сейчас, милый, тебе будет куда больнее. Грубым быстрым движением он уронил Эдгара на спину и вытянул тонкий кожаный ремень, на котором держались брюки парня. Живя под его крылом, Эдгар превратился в страшного анорексика, и нормальный человек не мог бы без боли взглянуть на него. Но не Байрон. Его до помутнения возбуждали торчащие кости бедер, острые, будто прорезающие прозрачную кожу. Ни одни штаны не сидели на нем без ремня. Во все спортивные вещи он вшивал тугие резинки, лишь бы носить их и хоть иногда не мерзнуть. Друзья часто шутили, что у Байрона фиксация на детях, но сам себя Байрон педофилом не считал, пусть и питал сильную страсть к угловатым, по-подростковому нескладным телам с выпирающими ключицами, ребрами и хребтами. Эдгар был мечтой Байрона: тощий, невесомый, покорный, наивный сноб. Друзья крутили у виска, когда он впервые его привел на общий сбор, но вскоре втянулись и тоже с удовольствием наслаждались костлявым телом. — Не надо. Пожалуйста, только не сегодня. — Я не спрашиваю тебя. Хлесткий, звонкий, громкий удар ремнём по животу, и Эдгар попытался свернуться калачиком от боли, но ему помешала властная фигура мужчины, под грозным взглядом которой он не позволил себе шевелиться. — Не помню, когда мнение шлюхи было мне интересно. Ты делаешь то, что я приказываю. Ты в моем распоряжении, а не я в твоём, — скорее сам себя убедил мужчина. Байрон бил себя каждую секунду. Мысленно, конечно. Больше, чем он любил Эдгара, он ненавидел себя. Однажды он правда себя отпиздит за эти садистские выходки. Нежное лицо парня дарило ему тревогу, он боялся его, он знал, что влюблён в него, поэтому уничтожал, ведь чувства, особенно такие нелепые, не имели права на существование. — Ты никто, ты ничего не значишь… Говоришь, что уйдёшь, наберешься сил и уйдёшь? Я выкину тебя сам, когда мы все тобой наиграемся. Слова его сопровождались лязгом ремня. Эдгар закрыл лицо руками, будто бы не знал, что Байрон не станет портить товарный вид, зато грудь и плечи стали красными. Эдгар лишь благодарен, что его бьют не пряжкой. Приятнее шлейкой. Он жалел, что был трезв. Лучше бы этот вечер стерся, как и все предыдущие. — Я люблю тебя. — Ты всего лишь шлюха. Откуда тебе знать любовь? — Тебя я не оставлю, но я обязательно убью себя. — Прекрати меня раздражать. Замолчи. Освобождая руки, он стянул с него штаны и ужаснулся, насколько избитый был Эдгар. Увидел, будто в первый раз, и скривился, не понимая, почему позволил кому-то кроме себя так издеваться над его Эдгаром. Потемнело в глазах от злости, смешанной с отвращением к себе. Яростное желание загорелось в груди и плыло ниже, окутывая волнами. Байрон позволял ярким эмоциям подавить свою волю и куснул его бедра, рисуя поверх чужих синяков свои. Укусы получились настолько глубокими, что загорелись на фоне других ссадин. Будто это правда работает так, будто липкие следы чужого семени, чужого пота можно смыть с Эдгара. Они въелись грязными пятнами навсегда. Эдгар укусил запястье, чтобы не кричать в агонии, но к этой боли он тянулся сам, хотел быть ею преисполнен. Его глаза не могли расфокусироваться, и глаза Байрона, пьяные, злые, виделись ему как фары машины, под которую он бросился самозабвенно самостоятельно. Байрон освободился от своих брюк с ненавистью и резко и, ухватив юношу под бедра, прижал к себе. И поймал в его взгляде что-то настолько любовное, что сломался сам. Под его пальцами ощущались бугристые шрамы от потушенных сигарет. Круглые, светлые, Байрон помнил, как оставлял их. — Прости меня, Эдди. Прости. Байрон уронил голову на живот Эдгару. Лежащий на спине Эдгар потерялся и перестал дышать, переживая, что спугнет Байрона. Такое он видел впервые. — Ты так настрадался, да? И все из-за меня. Хочешь, ты больше никогда никуда не поедешь? Хочешь, я найду тебе нормальную работу? Будешь бумажки перекладывать рядом со мной… Байрон говорил, не поднимая глаз, почти упираясь лбом в чужую грудь и голос его настолько тихий, что даже в тишине этой комнаты растаял. Эдгар осторожно взял его горячее лицо в свои ледяные ладони и потянулся к его губам. Поцелуй — не больше, чем прикосновение уст к устам, но внутри Эдгара взорвались красочные фейерверки чувств. Брызги огня ошпарили органы изнутри и если бы он умер сейчас, то умер бы счастливым. Байрон перехватил его руки и поцеловал запястья, прижал их к щекам, будто хотел отблагодарить за что-то. Линия поцелуев поднялась до предплечья. Ещё один — в шею, затем за ухом. Его тело, освещённое слабой лампочкой у кровати, чем-то напоминало мотылька, умирающего в длинных лапах паука. — Я не заслуживаю прощения, я знаю… Эдгар знал лишь то, что это глупое наваждение скоро покинет Байрона, и он станет прежним. Часы пробьют двенадцать, и чудесная карета вновь обернётся тыквой. Это не настоящий Байрон, не его. — Просто трахни меня. И каким бы он ни был, Эдгар будет следовать за ним по пятам, лишь бы не потерять из виду. Ведь это правда любовь, больная и колючая, мерзлая, словно сибирская зима, но любовь. И Эдгар от неё никогда не откажется, не выпутается и не сбежит. Да и кто отпустит его? — Я тоже люблю тебя, — был бы рядом с ними хоть один источник малейшего шума, Эдгар бы не услышал этих слов. Настоящий Байрон не стал бы нежничать и крутиться возле него. И, тем более, никогда не взмолил бы о прощении, ведь чувство вины атрофировалось много лет назад. Но сейчас он хотел позволить себе насладиться и запомнить все, чтобы одинокими вечерами воскрешать в памяти невесомые прикосновения к коже и слова: тихие и тёплые. Байрон поцеловал его так, как он всегда мечтал. Тягучая патока эйфории будто вернула Эдгара к жизни и щеки его, всегда белые, покраснели. Он схватился за шею Байрона, как тощий скиталец в пустыне за фляжку воды. Он забыл о том, как дышать, как открыть глаза и скоро забудет совсем, как жить без господина. И он утоплял себя в розовом озере пьянящих ощущений, разрешил себе хотя бы один вечер любить по-настоящему, без притворств. Все равно Байрон ничего не вспомнит, даже если вспомнит — притворится, что ничего не было. Байрон подцепил его гладкую ногу, языком проскользил по голени и укусил лодыжку, моментально зализывая румяное пятнышко. Втянул носом сладкий аромат нежной кожи внутри бедер и поцеловал, заставляя поёжиться от щекотки. Он был худым до истощения, руки пугающие, будто две надломленные спички и ноги, длинные и дрожащие всегда, не важно, сидел он или стоял. Он был красив, балансируя на грани жизни и смерти, на острие ножа. Будто боги соткали его специально для Байрона, чтобы они, как два паззла, срослись вместе. Прохладные плечи — костлявые, живот — впалый, за него невозможно было ухватиться крепко, будто косточки потрескаются сразу же. Рёбра, казалось, разрывали тонкую кожу и каждый вздох обличал их ещё сильнее. Какой же он симпатичный… «Я слишком одухотворен для секса» — хотел сказать Байрон, но оборвал себя, понимая, как ошибался. Распаленное лицо Эдгара, милое и смущенное, словно кошачье, снова перевернуло что-то в сердце мужчины, который за вечер успел провалиться сквозь землю и воспарить над ней же. Недостаточно было просто трахнуть его, чтобы сделать своим. Недостаточно заиметь как собственность. Его нужно пришить к себе, чтобы был рядом. Чтобы постоянно умилял взор и наполнял дурацкую жизнь наркомана смыслом. — Как бы я ни хотел не нуждаться в тебе… Я просто не могу. Мне так тяжело без тебя. Слова Эдгара гулко ударились о барьеры здравого смысла Байрона, и он хотел бы вернуть их, чтобы Эдгар понимал, насколько это взаимно, но замер изваянием горячего железа, такой же тяжёлый сейчас. Он приказывал себе что-то ответить, но слова застряли в глотке, и он, не способный ничего вымолвить, наклонился к его светлым губам, окрашивая их темной кровью, кусая. — Красный тебе к лицу. Эдгар вложил все силы, чтобы оказаться верхом на Байроне. Эта лирика несомненно возбуждала его, но плоть, честно прижимающаяся к бёдрам, сводила с ума сильнее. Он потом пожалеет, что оборвал Байрона, но сейчас ему точно не до этого. Эдгар уперся ладонями в грудь Байрона, нависая над ним. Как суккуб, он выжимал из Байрона всю энергию, питаясь ею. Мужчина усмехнулся своим мыслям, ведь, скорее всего, это будет его единственная пища за день. Юноша потянулся к удивительно твердому члену своего господина. Ни о какой контрацепции речи не идет — Эдгар хотел чувствовать полное соединение плоти, знает, что того же самого желал Байрон. Смазать, как назло, тоже нечем, но это нестрашно. Байрон похвастаться выдающимися размерами не мог, Эдгар решил, что вытерпит и так. Сам насадился, а его хозяин с наслаждением наблюдал за мучением. Как же хотелось выслужиться, показаться послушным, не позволять больше слезам катиться по щекам. Сухие конечности Байрона на тощей талии Эдгара выглядели невероятно массивными из-за контраста. Эдгар был зол и благодарен за то, что сделал с его психикой Байрон. Теперь он, хотя бы иногда, видя себя в зеркале считал, что он красив. Теперь он, хотя бы иногда, чувствовал себя нужным и любимым. Сейчас он знал только то, что кровь потекла по его ногам, отрезвляюще красная. Парень считал, что это послужит отличным лубрикантом в сложившейся ситуации, и сам начал двигаться, молясь богам, чтобы не кричать от боли: Байрон разочаруется. Байрон поменял положение, снова подминая под себя тело, дрожащее от смешения удовольствия и боли. Опять же — Эдгар трезв и, как он мечтал, все забытые ощущения вернулись. Он был счастлив смотреть на довольное лицо Байрона, потерявшего темп, вколачивающегося в него размашисто, как попало. Время исказилось, будто жидкая субстанция обтекало их, пока они, не отрываясь друг от друга, ебались. Тонкий голос Эдгара, звучащий возле уха, вгонял в возбуждение с новой силой, с каждым толчком мужчина зверел, терял себя, растворяясь в Эдгаре, заполняя его собой. Кровь разливалась по ногам, теплая и вязкая. Байрон смотрел вперед себя, не видя ничего, кроме анорексичной шеи Эдгара, вибрирующей от стонов. Старший хлестко шлепнул по бедру, внимательно наблюдая, как на нем побагровел четкий отпечаток руки. И он не мог понять, кому было больнее: вскрикнувшему Эдди или ему, впечатавшему ладонь скорее в кости, чем в мясо. Движения Эдгара были преисполнены кошачьей грацией. Он прогнулся, выставляя напоказ грудную клетку, Байрон прильнул к ней, кусая ребра. Грубо и резко он уложил парня на живот, любуясь тем, как прогибались острые лопатки. Еще немного и, казалось, сквозь кожу прорежутся дьявольские крылья, полыхающие мрачным огнем. Доминантный и властный, он вжал голову Эдгара в подушки, издавая утробный рык. Он сам себе напоминал животное, бесконтрольное и лишенное разума. Кровь в жилах Эдгара вскипела и забурлила, когда Байрон снова поменял положение и похлопал по спине, призывая встать с него. Он недолго смотрел и Эдгару понадобилась секунда, чтобы понять, к чему клонил господин. Нежно прикасаясь к члену, измазанному кровью, он опустился ниже и слизал красные подтеки, проглатывая. Это шоу настолько заворожило Байрона, что он наблюдал за ним, решая не моргать, чтобы ни в коем случае не упустить и кадра этого представления. Эдгар плавно погрузил член в рот. На губах осела полупрозрачная, смешанная со слюной, кровь, но сейчас это не пугало, а распаляло. Байрон схватил мальчишку за черные волосы и вжал в пах, слушая как довольно мычал его Эдди. Столько сил он вкладывал в создание идеального верного пса. Столько лет он высматривал его и, наконец, нашел. Годы поисков лишь подогревали интерес, Байрон спал и видел своего идеального раба. И вот он здесь, его кокаиновая мания, галлюцинация его мечты, но живая, зависимая от него и услужливая настолько, что, убей Байрон его, последнем словом будет «спасибо». Он обожал Эдгара до дрожи, до лихорадки. Его хотелось сжать, как пушистого котенка, до хруста. Водить за собой на цепи, заставить ползать на коленях в его ногах и забыть обо всем, что не связывало его с Байроном. Если бы люди вокруг не замечали его существования, то Байрон бы и не понял, что Эдгар настоящий, что он — не тульпа и не бред его прожжённого наркотой сознания. Наверное, поэтому он и делится Эдгаром — чтобы каждый день получать подтверждение его телесности. Наученный временем, Эдгар зрелищно заглотил, останавливается у основания, чтобы посмотреть в глаза, как любил Байрон, а затем выпустил изо рта, будто в дешёвом немецком порно, с хлюпающим звуком, чтобы розовая слюна катилась по подбородку. Парень продолжал свои махинации, помогая кончить, ведь под кайфом это так сложно сделать: он знал об этом не понаслышке. Байрон позволял себе провалиться в экстазе и даже постанывать, от чего Эдгар вспомнил вновь чувство своей влюбленности и льнул сильнее к поджарому телу руками, и напрягшемуся члену языком. Младший, сильно увлекшийся процессом, не заметил, как рот наполнился горячей спермой, он сразу ее проглотил, через пару секунд только осознавая, что вкус во рту поменялся. Ощутил на себе пристальный тяжелый взгляд, столкнулся с ним и обнаружил какую-то теплоту и нежность. На лице Байрона застыла благодарная и сочувственная улыбка. — Слишком много я сказал. Проваливай, — резко стерлась доброта, слова прозвучали неправдоподобно и Байрон отвернулся к стене. Эдгар молча покинул комнату. Не удивлен. Но хорошо, что он не заметил, как Байрон ронял слёзы. *** — Возьми его, пока я прошу тебя вежливо, — глаза Байрона загорелись алым, сверкая в полумраке коморки, в которую он привел Эдгара, чтобы воспользоваться так же, как следом будут и другие. Ему приходилось уже сосать за дозу, но это не было обрамлено в нежную рамку мнимой заботы. — Ты помогаешь мне чувствовать себя лучше. Знаешь, будто вколол дорогостоящий анаболик, — он провел руками по спине вниз, грубо сжимая. Эдгар бессовестно наслаждался своим положением, стараясь запомнить каждый момент, когда харизматичный мужчина касался его болезненно-холодного и худого тела. Байрон вспоминал спустя год, что пообещал самому себе не обижать тощего ребенка, но себе же и изменял, указывая тростью на тело протеже, прикованного наручниками к стальной кровати. Он себе был противен, но как же приятно иметь раба, абсолютно не чающего в тебе души. Гогот друзей подтверждал, что он и без того не одинок. Эдгар блеял от страха. Байрон лил на него текилу, что-то попадало в рот, парень давился собственной тошнотой и каплями алкоголя. Эдгар был романтичным Пьеро в глазах Байрона, и это единственное, что заставляло хоть иногда сочувствовать ему. *** Один член сменялся другим, Эдгар не помнил имен людей, которые возжелали его сегодня. Вернее, кому он попался под руку. Все дни сложились в одно длинное нескончаемое «сегодня». Половину из тех, кто его имел, он даже не знал в лицо. Накачанный чем угодно, что решил в эксперименте запихнуть в его умирающий организм Байрон, Эдгар не помнил ни дня, ни лиц, ни самого себя. Если бы Эдгар не разучился плакать, то с каждым безликим мужчиной он обливался бы слезами, орошая ими все вокруг. Он стал никчемной шлюхой на пути к мечте, которая рушилась на его глазах, стираясь в порошок. Или другие субстанции. Когда он оставался один на один с собой, его жизнь, итак изувеченная, становилась похожей на кошмар. Он смотрел на себя в зеркало и видел только шлюху. Предмет для удовлетворения чужих желаний. Чего Эдгар хотел сам, он уже давно не помнил. Байрон никогда не интересовался его делами, не спрашивал ни о чем, что выходило за рамки обслуживания. А Эдгар ждал: тревога оплетала его разум каждый раз, когда вибрировал телефон. Он был рад, конечно, любому сообщению от Байрона, ведь они спасали его от одиноких мыслей. Да, бесспорно, он не мог слезть с веществ, да и не хотел: в трезвом уме он вспоминал все свои страхи. Трезвый, в памяти он мог в точности воплотить каждый грубый толчок внутри него. И тогда он знал, наверняка знал, что это был не Байрон. Каждый раз, когда очередь доходила до Господина, Эдгар тонул в его руках. Они заменяли ему еду, сон. Заменяли ему любовь. Ведь он мог любить за двоих. Даже, возможно, за десятерых.