Смертельный брак

— Прозак, — оглушительно, словно приговор, упало на Кольта постановление врача. — Я не хочу прозак, пожалуйста, не нужно прозак. Я вполне здоров и без таблеток! Кольт хныкал, как малолетка. Испуганный, он думал, что повторное спустя столько лет назначение лекарств оклеймитего больным. Он вспомнил Белль, вспомнил школьные годы. Стать безучастным овощем совсем не входило в его планы на жизнь. Даже если вся его жизнь рухнула в одночасье, как обветшалый домик. — Мистер Хобнэйл, Вы пришли в кабинет психиатра по собственному желанию и в деталях рассказали, что происходит в Вашей голове. В данной ситуации — прозак — лучшее решение, — безапелляционно выдал врач. Его голос не отличался заботой, скорее, был прохладным и безразличным. — Я не псих, чтобы колесами давиться! — не унимался Кольт. — Никто не говорит, что Вы — псих. Это стандартный препарат, в нем нет ничего страшного. — И каков мой диагноз? — полностью поник и обесцветился парень. — Прочитаете в карте. Кольт в негодовании хлопнул дверью кабинета психиатра. Он был уверен, что ему скажут, что он накрутил себя и ему требуется просто немного отдыха, но никак не выпишут препарат, способный уничтожить остатки его разума. Хотелось пожаловаться кому-то, но воспитание не позволяло звонить Белль, а приятели, немногочисленные, растерялись еще во время учебы в колледже. Поэтому, сидя в одиночестве на скамье перед психоневрологическим диспансером, он закурил и достал мобильник в надежде послушать музыку. Звонок прервал его мысли и планы: Джесси? — Мама сказала, ты у ее психиатра. Что уже случилось? — Блять, я только вышел от него! Как она уже успела узнать об этом? — Ей лучше. — Заметно, — закатил глаза уже раздраженный Кольт. — Тебе выписали прозак? — Блять! — Ты собираешься его пить? — Все, я звоню ей сам. Пока! — Стой, К… — …ольт обрывает разговор, хорошо, что это можно сделать одной кнопкой. Звонить Белль совершенно не хотелось, но Булл уже выбирал зал и покупал путевки для их медового месяца. Кольт даже не прощал его, даже больше не носил кольцо, даже не ездил на дорогой машине. Красненькой, блять. С чего такая самоуверенность? Ежедневность Кольта сопровождалась безумной злостью на Булла, которую он не мог выразить из-за страха быть покалеченным вновь. Возвращаться в виллу фамилии Бланко Кольт не мог позволить себе, даже если хотел. Принимать подарки мужчины тоже было небезопасно, но самым бедовым было бы все же пустить его в собственную квартирку. Каждый вечер Кольта встречал Булл за входной дверью с букетом или очередной бутылкой. — Я ненавижу цветы, у меня на них аллергия. И вообще, имей совесть, у меня есть соседи, в отличие от тебя. Но бегать вечно было невозможно. Булл поджидал за воротами ПНД, именно поэтому выходить за пределы учреждения Кольт не спешил. Лучше позвонить ей. Ну, маме. — Мама, что за хуйня? Я только вышел на улицу — мне уже звонит Джесси. Она-то почему обо всем этом знает? Ей вообще ничего знать об этом не надо! И тебе какая разница, что у меня там за диагноз? — Я, вообще-то, переживаю за тебя, сынок, — прохладный тон матери должен был отрезвить, но сейчас лишь раззадорил, и не стесняясь себя, Кольт продолжал кричать. — Я не знаю, что мне делать. Я, блять, выхожу замуж за монстра. Кстати да, ты тоже приглашена. И Джесси, блять, и Биби. Я думаю, все придут. Принеси в знак памяти одну лилию — это мои похороны, блять. Станцуешь на моей могиле, как и мечтала. Теперь меня точно не будет рядом с тобой. В абсолютной тишине по ту сторону послышался хруст разбитого стекла. Кольт тотчас хотел, как и та чашка, разбиться насмерть, чтобы труп его, изуродованный, был непознаваемым. Разбитую чашку можно склеить по частям, но будет ли она так же привлекательна и не будет ли течь через трещины? Кольт услышал шорохи и через динамики оглушительным воплем неожиданно зазвучал голос сестры: — Кольт, прекрати нас пугать! Прекрати так говорить! Ты сам ни разу не написал ни мне, ни маме, ты вообще пропал! И про свадьбу твою мы узнаем вот так — будто ты вообще не хочешь нас видеть. Неужели ты не понимаешь ничего? Мы — твоя семья, несмотря ни на что! — с треском в нежном голосе, сдерживая слезы искренних переживаний, она горланила, не подбирая слов. Хотя для девушки всегда сложно было злиться — она была чересчур эмпатична. — Кольт, мы тебя любим. Наблюдая за Буллом, следящим за каждым его движением, он пугался. Как в первый раз. Он правда не может больше убегать, но семья, висящая на проводе, ждущая в гнете его ответа, не стояла в сравнении. — Я тоже люблю вас. Все так сложно. Я очень устал. И его я люблю, но мне так тяжело, — он замерз, сидя посреди теплой калифорнийской зимы. Тревожно дотлела сигарета, Кольт осознал, что курит горький фильтр. — Пойдем, — Кольт не заметил, как материализовался прямо перед ним Булл и взял его под руку. — Мне пора, пока, — бросил трубку Кольт, не в силах противостоять возлюбленному и ждать разочаровывающих слов от Белль. — Зачем столько бегал от меня? Я чист уже три дня, — Булл гордо показал значок из «Анонимных Наркоманов» на его груди. — Ни крошки целых три дня. Все для тебя. Я серьезно настроен, — голос четкий, ровный, тихий и слишком спокойный. — Я не смогу простить тебя. Для меня измена — это финальная точка, — качал головой Кольт. — О каких изменах речь? Я не изменял, — тот же умиротворенный тон. — Забыл уже, что Эдгар мне все сказал? — Не забыл, но это разве измена, если ты платишь деньги за секс? Кольт, если бы мог, растворился килограммами порошка для Булла. И исчез из этого мира навсегда. Да и Булл, наверно, был бы не против. Но, сжимая до посинения собственное запястье, рыжий прошептал: — Это измена, медвежонок. Он натянул слабую улыбку, устав бороться с принципами старшего. Какая глупость. Хотелось спросить, если он потрахался бы с любым желающим, но потребовал потом три бакса, что бы сделал Булл? Кольт сомневался, что не полетел бы с лестницы, балкона или крыши после таких выкрутасов. — Я же люблю тебя, — как железный аргумент, серьезно ответил Булл, перехватывая его руку, поглаживая красный след на ней. Прикосновение родной ладони, чуть шершавой и теплой, заискрилось на коже Кольта. — Ага, а трахаешь совершенно другого. Булл, так не должно быть вообще! Измена — это измена. Условий, пощадивших тебя, я придумать не могу. Да я вообще, блять, думать сейчас не в состоянии. — То-то и оно, что не в состоянии. Байрон, по твоим же словам, умный человек, считает иначе. Шлюхи, которыми я пользуюсь, лишь вещи. Это — не люди. Я никогда не позволю такого с тобой сотворить, что делаю с ними! Ну, делал, конечно же. Я не привязывался, не запоминал имен или дат дней рождения, для меня это ничего не значит — как просто сходить в туалет. С тобой я не трахаюсь, Кольт, с тобой я занимаюсь любовью. Ты озаряешь мой мир. Из-за тебя и ради тебя я готов и буду меняться. Уже меняюсь. Но тебе должно быть стыдно, что ты осуждаешь мужчину за его потребность. Последняя извилина в мозге Кольта, послушав этот монолог, собрала вещички, и, помахав рукой на прощание, покинула его. Как ему должно быть? Стыдно? — Да, я не прав. Кстати, меня давно мучил один вопрос… Не знаешь, какой знак зодиака у Эдгара? — Кольт закусил губу. — Нет, не знаю, но он родился девятнадцатого июня девяносто шестого. Погугли сам, что это за знак зодиака, — вновь спокойно, без колебаний и задумчивости, не замечая подвоха, как и всегда, тупо ответил Булл. — А когда мой день рождения? — глаза Кольта уже наполнились слезами, и он в который раз благодарил Булла, что теперь постоянно носил солнцезащитные очки. Булл замер, и руки его похолодели. «Черт, я же знал это! Но знал когда? Когда был под коксом? Как без него теперь это помнить?!» — Если дашь снюхать дорожку, я скажу, — без зазрения совести предложил Булл, снова не замечая, что это проверка на вшивость. — Ты же чистый третий день, не нужно, — задыхался, но слова все равно выскользнули легко из горла. Чашка, даже если будет склеена самым стойким клеем на свете, очень легко могла рассыпаться в руках в самый неподходящий момент. Лучше завести новую, а осколки любимой выбросить в мусорный бак. — Помнишь, после нашего первого свидания я загадал тебе желание и оставил его себе на потом? — Булл мотнул головой, соглашаясь. — Я придумал, чего хочу от тебя. — Я сделаю все, чтобы ты простил меня, — Кольту показалось, что слова Булла были неискренние, будто он даже не осознавал, что именно обещал. Блаженное выражение лица — нихуя он не чистый, а даже если и так, наверняка, делал это для себя, чтобы потом лучше перло. — Оставь меня в покое, — Кольт вытащил из кармана кольцо и попытался отдать Буллу. — Я не возьму. — Это желание, ты обязан, ты обещал. Со злостью Булл выхватил кольцо и, умостив руки в карманы, яростно зашагал в сторону выхода. Кольт забыл, как вызывать такси самостоятельно. С трудом он добрел до остановки общественного транспорта. Единственный автобус придет в лучшем случае через два часа. Кольту похуй на себя с удвоенной силой. *** — Какой Ваш самый большой страх? — Раньше я считал, что боюсь одиночества. Теперь я боюсь, что рядом со мной будут не те люди. — Какие у Вас отношения с матерью? — Не знаю, плохие. Она ненавидит меня, а я ненавижу за это ее. Никому не хотелось бы такого сына, как я. — Почему Вы так думаете? — Я не думаю, я знаю. Она много раз говорила, что я обуза для нее. Даже после того, как я съехал. Не оправдал ее надежд, получается. — А свои надежды Вы оправдали? — Нет. Думал, что мне нужны просто деньги, думал, что хочу, чтобы меня заметили. Но когда ты в центре внимания — это приносит только боль. — Чего Вы хотите больше всего на свете? — Умереть. *** — Как продвигаются наши успехи? — Я ничего не чувствую. Мне кажется, прозак не помогает. — Почему? — Потому что я не чувствую изменений. — Как Вы спите? — Как и раньше, плохо. Мне снятся кошмары. — Что происходит в Ваших снах? — Меня преследует стая дворняг. — Она Вас настигает рано или поздно? — Каждый раз. — Что Вы испытываете, когда она Вас настигает? — Облегчение. *** — У Вас есть мечта, Кольт? — Да, доктор. Конечно. — Какая? — Забыть свою прошлое. То чувство, которое меня убивает. Я погряз в боли, а той жизни и нет вовсе. — Что за чувство Вас так тревожит? — Привязанность. *** — Я хочу прекратить лечение. — Что Вас сподвигло на это решение? — Я все такой же другой, я не меняюсь. — Разве отличаться — так плохо? Что гложет Вас? — Никто не хочет меня понять. — Никто? — Я не знаю. *** — Я снова боюсь одиночества. — Почему Вы боитесь одиночества? — Потому что меня некому похоронить. — Почему Вы думаете о похоронах? — Я купил недавно веревку, сегодня попытаюсь повеситься. — Почему Вы хотите повеситься? — Потому что Вы уебищный врач. — Госпитализация. — Что? — Мы Вас госпитализируем, чтобы Вы не нанесли себе увечий. — Я пошутил. Разве не было смешно? — Не было. — Просто шутка. Погода сегодня отличная, правда? — Отличная. *** Булл не видел Кольта уже месяц, дел стало намного больше, чем когда тот работал замдиром. Конечно, штрафы он выписывать не собирался и не хотел, но переживал страшно. Биби сказала, что видела Кольта, что он жив и почти здоров. Большего Буллу не требовалось, но разглядывая то, как бессменного протеже Байрона ебут его так называемые друзья, он думал только о том, как не сорваться тоже. Он обещал измениться. Алкоголь никак не мог покинуть его рутинную жизнь, что не радовало, но, гордясь собой, все попытки заняться с кем-либо сексом или принять наркотик он пресек. Этот обет, посвященный Кольту, должен доказать, что силой воли он все еще обладал. Он докажет, обязательно, что готов любить, готов быть достойным верным мужем. Но предательская ревность просачивалась через его зубы, когда он пересекался взглядом с Байроном, сидящим на диване напротив. Они сидели в одинаковых позах, с одним выражением лица рассматривали новые увечья на кричащем мальчишке, которые причиняли их друзья. Их взгляды пересеклись: «Зачем?» «Я и сам не знаю» «Мне он нравится» «Я тоже испытываю к нему противоречивые чувства» «Но у меня есть жених» «А у меня была жена» «Разве так можно?» «Мужчины полигамны» «Но я люблю его» Байрон покачал головой, заканчивая их телепатический разговор. Хитрый прищур глаз снова переместился на месиво из стонущего тела Эдгара. — Хватит, остановитесь. Он уже не дышит, — не позволил продолжать издевательства Булл. — Бланко, остынь. У самого не стоит уже месяц, хули другим нельзя? — Всего лишь не хочу опускаться до вашего уровня, животные. — Ревнуешь к шлюхе? — Ничего я не чувствую к Эдгару, — прозвучало как-то неуверенно, — Только жалость. Дайте ему воды. — Байрон, он ревнует к твоей шлюхе. Чего мы не знаем? Мнимые друзья выводили из себя даже стойкого Монро. — Вы ничего не знаете, мальчики, — тростью указал на бутылку воды Байрон. — Дайте ему воды. Пусть отдохнет. *** — Я считаю, что он простит тебя, Булл, — встрял в разговор трясущийся Эдгар. — Тебя спросить забыли, — огрызнулся Булл. — Просто нужно красиво извиниться, — проигнорировал колкость юноша. — Например, как? — Например, свозить его в Амстердам. Он там проникнется культурой, станет толерантнее. Может, узнает себя лучше. Излечится от своей депрессии… — Я насильно не могу его увезти из страны. Да и не такой он. Не проникнется. — Тогда придется больше ему не врать, — Эдгар осторожно начал массировать зажатые плечи мужчины, прижимаясь ребрами к хребту. — Не трогай меня, я сейчас злой, переломлю тебя, как ссаный веник. — Ты просто давно не нюхал, вот и злой. Ломает? Булл не увидел, но бледный лик Эдгара озарился ехидной улыбкой. — Да, сильно. Только и делаю, что бухаю. Нихуя не помогает, кстати, — голос Булла, раньше глубокий и сильный, выцвел. Он разговаривал так, будто знал, что умрет со дня на день. — От того, что ты пьешь, лучше не станет. Если ему не нужен наркоман, значит и алкоголик не нужен, — совершенно справедливо резюмировал Эдгар. Что интересно, Байрон был немым слушателем. Когда его протеже бесстыдно встрял в разговор, он затих. Вникал в доводы, на которые, к удивлению, был способен его прожженный мальчик. — Алкоголь социально приемлем, хотя бы. Так в любом случае лучше — денег меньше уходит. — Хочешь, я напишу ему? Не может же быть такого, что к Кольту твоему подхода нет. — Не смей, шавка блохастая. Сунул свой нос длинный, блять, в чужие дела, а теперь советы раздает. И так много наворотил хуйни. Молись, чтобы я тебя не убил. Все равно ведь никто тосковать не будет. Мамочка с папочкой где? Бросили? А воспитатели из детдома? Забыли? Друзья твои где из хваленного колледжа? Пишут? Вообще знают, где ты живешь теперь? Никого кроме Байрона у тебя нет, но и ему ты по горло уже давным-давно. Предлагал мне купить тебя за сотню. Чувствуешь, насколько сильно ты никому уже не нужен? И даром бы не забрал. Поток несусветного бреда было не остановить. И про сотню Булл наврал. Несложно догадаться. Эдгару не было обидно. Его эмпатия с каждым днем теряла свою значимость. Тем более, человек, ранивший его особенно больно каждую сессию, жалости не вызывал, как и искреннего желания помочь. Он лишь тренировал социальные навыки, мало ли понадобится в будущем. — Не трогают меня твои слова, Булл. Знаю сам, что не нужен никому. Но смирился и живу дальше. А ты вот на чудо надеешься. Не было бы у тебя должности, нужен бы был ты хоть кому-то? Не такие уж мы и разные, такая же ты блохастая шавка, как и я, — парень хлопнул по спине, ставя точку, и легко отпрянул от широкого тела, уходя с веранды. Байрон с нескрываемым интересом во все глаза следил за их перепалкой. Опять же, он был порадован тем, как Эдгар мог защитить себя. Поражался стойкости, умению парировать. Постепенно смута перед глазами, застилавшая их с момента знакомства с Эдгаром, рассеивалась. Было в нем все-таки что-то от настоящего человека. — Такая же блохастая шавка, — вторил себе под нос в задумчивости эти слова Булл. — Подарить ему, может, щеночка? *** Побочки прозака для Кольта стали последней каплей в чаше терпения. Таким уязвимым и никчемным он не был никогда в своей недолгой жизни. Даже когда лежал в психиатрической больнице в детстве. Даже когда головой макали в унитаз в юношестве. Даже когда за спиной шептали «шлюха» пару месяцев назад. Спал он долго, минимум двенадцать часов, потом просыпался либо из-за судорог, либо от невозможности больше смотреть кошмарные сны, которые теперь не пугали его, а просто надоедали. Спать хотелось после пробуждения даже больше, чем ночью. Сил ходить на работу не было, так же, как и давать отпор Буллу. Отвечать на звонки сил не было тоже, да и вообще, где был его телефон и как давно он разряжен — было неизвестно и неважно. Все казалось серым и бессмысленным, есть не хотелось, а учитывая то, что для этого нужно вызвать курьера — иссыхали последние крупицы мотивации. От недостатка пищи и воды энергия скатилась до нуля, во рту царила Сахара, а голова заполнилась густым туманом настолько, что, казалось, чернеющий дым вытекал сквозь ноздри. Вместо завтрака, обеда и ужина Кольта ждала паническая атака. В полутьме своей квартиры он стал замечать некие сутулые, пепельно-серые силуэты. Было тревожно, но в то же время апатично. Вроде тошнит, голова кружится, а вроде плевать. Вроде хочется убить себя, а вроде астения достигла пика. Вся жизнь утекала сквозь пальцы, и он никак не реагировал на это. Просыпаться, засыпать, курить, думать — не хотелось ничего. Раствориться хотелось таблеткой от похмелья в прохладной чистой воде. Быть испитым до дна, а затем забытым. Вот, чего хотелось — понять, когда эта бредовая череда бессмысленных пробуждений завершится. Если недоедать и недопивать, можно умереть, да? Когда удавалось добраться до ванной, то в зеркале встречал какой-то незнакомец со впалыми щеками и залегшими под глазами тенями. Так похож на маму… Трясущимися руками Кольт пытался смахнуть челку со взмокшего лба, но она все никак не поддавалась и падала на глаза в очередной раз засаленными прядками. Грязная одежда болталась, словно на вешалке, на его обессиленном, тощем теле. Кольта окутывал сладкий запах пота, усталости и немытого тела. Поступки Булла должны были заставить его почувствовать хотя бы ненависть, но в голове пусто, нет ничего, зато очень одиноко и хотелось вновь его простить. Может, Булл поступал правильно, а Кольт, в силу неопытности, не мог этого понять? Может, действительно, мужчина — полигамен? Может, действительно, кокаин — это способ держать себя в руках? За что-то ведь Кольт любил Булла. Не за эту ли черту — делать жизнь красочнее и ярче? Не потому ли, что брюнет умел вовремя сказать ему слова любви и дать время на передышку? Дорогие подарки смущали, но Кольт осознавал, что действительно чувствовал через них заботу Булла, в отличие от того, как откупалась от него мать. Булл не забывал детали: разбитый телефон — значит нужен новый, любит музыку — значит нужны наушники, забывает поесть — значит нужно принести ланч, в тягость заказывать такси — значит нужна машина. Все так очевидно, все так логично. Что дарить Буллу, Кольт не знал, просто интуитивно, по наитию, решил, что хотел оставить след в памяти, чтобы грустными вечерами его тусклый образ всплывал перед прежде любимым мужчиной, когда их дороги разойдутся, а в этом Кольт не сомневался нисколечко. Все рано или поздно расстаются. *** Игнорируя свою виллу, Булл до поздней ночи бродил от стенки к стенке по коттеджу Байрона, надоедая своим видом Эдгару, играющему на фортепиано вечерами. Сам Байрон отмалчивался, не торопил Булла, зная, что скоро он сам попросит о помощи, ведь без совета он не справлялся совсем: Кольт становился от него все дальше и дальше, а работа, напоминающая о нем, вызывала тошноту. Если честно, напоминало о Кольте вообще все. Каждая деталь жизни Булла была пропитана тонким ароматом духов рыжего замдира, отчего было так худо, что Булл беспрерывно метался в агонии. Голову разъедали дурные мысли, занюхать и запить которые он уже не мог. — Я не знаю, что сделать еще. Я скучаю, — шептал он, сидя на крыльце рядом с Байроном. Он курил вторую кряду сигарету, крепко сжимая пачку рукой. Вдыхать табачный запах сигарет Кольта было больно, удушающе, но он заставлял себя. В дыму он видел силуэт любимого, такой сгорбленный и мрачный, равнодушный. — Эдди был прав, послушай его. Ты нас всех уже заебал порядком, Эдди нервничает из-за тебя, а из-за него нервничаю я. Ты вроде адекватный мужик, что сложного вернуть себе этого Кольта? — Эдгар ничего не понимает. Я так не могу — он же не хочет знать меня. Как я его заставлю? — голова Булла разрывалась от противоречивых мыслей. — Не надо так про Эдди, он нас обоих вместе взятых умнее, — Байрон откровенно злился, что Булл не осознавал важности идей любимого протеже, но губы растянулись в горделивой улыбке от мыслей о высоком интеллекте Эдгара. — Я поеду к нему сейчас. Похуй — откроет или нет. Будет гореть свет — значит живой, и на том спасибо. Я жених его, был, по крайней мере, а узнаю о его здоровье какими-то окольными путями. Позорище, бля. — Езжай, оставь нас наедине хоть ненадолго. Свою тревогу за друга Байрон прятал так умело, что позабыл о ней сам и, только когда на улице он остался один, равнодушно вздохнул, утомленный бесполезными перетираниями одной и той же темы. Тишина вечера перекликалась с мягкой клавишной мелодией. Вскоре он услышал, как потух звук пианино и вернулся домой. *** Дорогу до дома Кольта Булл помнил наизусть и, не имей возможности видеть, доехал бы вслепую. Разум пьянила мысль о Кольте, который будет рядом с ним, по ту сторону двери. Его Кольт, наверное, прислонился бы к стене, положил руку на шею, туда, где старые метки Булла уже посветлели, и молча бы ждал, когда Буллу надоест сторожить его. А может сегодня он прогонит его с криками, но все же откроет дверь, и Булл уедет обратно счастливый и уснет, вспоминая его светлое лицо. Как же, блять, он хотел его увидеть. Жаль, нет в его доме ни трубы, не пожарной лестницы, Булл бы с удовольствием забрался к нему через балкон и дело с концом. Выгнать из квартиры тяжелую тушу серьезно настроенного Булла Кольт бы точно не смог, а там уже и примирение не за горами. Как назло, по радио играли песни, в каждой из которых он слышал отражение Кольта. Даже свет фонарей и тени деревьев напоминали его. На балконе он заметил кого-то курящего. Возможно, он? Булл поднялся по лестнице за считанные секунды, и знакомая дверь сразу же распахнулась, являя взгляду Булла жалкую пародию на прежнюю красоту Кольта. — Прости. — Прости. Отчаянные объятия, окутанные родным ароматом сигарет. Он уперся носом в мягкие отросшие волосы у виска, вдыхая сладкий запах, и будто наполнился им изнутри. — Поклянись, что никогда больше не убежишь от меня. Я без тебя не смогу, — искренне умолял Булл, утопая в теплоте тела возлюбленного. Еще секунда в его руках, и Булл воскреснет, обернется могущественным, всевластным, эфемерным созданием, существующим, чтобы быть живым щитом Кольта. — Я обещаю. Я так скучал по тебе. Отпускать не хотелось, и все же Кольт отстранился, но лишь для того, чтобы взглянуть в глаза Булла, все такие же синие. Трезвые. — Расскажи мне, пожалуйста: что ты делал, чем занимался, с кем был, что ел, что пил, о чем думал, — Булл держал его за предплечья, наблюдая за его лицом, тревожась о том, какое оно болезненное, страшное, зеленоватое. И голос у него тихий, блеклый, безжизненный. — Прозак я ел. Мне так постоянно… никак. Плохо. — Я приготовлю тебе поесть. Будешь рыбку? — Буду. Только не уходи. — Я никогда не уйду, — знал бы Кольт, под каким углом стоило смотреть на эти слова… — Я привезу тебе еды, ладно? Поедешь со мной? Останешься дома? Ты еще что-то хочешь? На секунду Кольт почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он будто вынырнул из своего тела и наблюдал за собой, становясь сизым призраком. Руки онемели, но по телу прошел гадкий жар. Он прислонился к груди мужчины, крепко сжимая веки. — Что с тобой? — Это все ебучие таблетки. Никуда не уезжай, мне ничего не нужно. Мне тяжело стоять. Давай ляжем, — робко попросил Кольт. Булл повел его к постели, усадил. Он выключил везде свет, и силуэт Кольта освещал только просачивающийся сквозь шторы свет уличного фонаря. Они лежали, одетые, поверх одеял. Булл обнимал его со спины, кутая его, словно в плед, в свою заботу. Гладил его ладошку, смиренно покоящуюся на кровати, и понимал, что чего-то не хватает. Вспомнил, что Кольт просил забрать кольцо, открещиваясь от их брака. А оно лежало в его кармане с этих пор и прожигало грудь. Лежало рядом с трубкой, которая уже давно пуста от порошков. Осторожно, Булл надел обручальное кольцо на безымянный палец Кольта, и это было настолько правильно, что зубы свело. Намного правильнее, чем когда он сделал предложение. — Никогда не снимай его больше. Что бы ни случилось. Просьба осталась без ответа. Кольт развернулся к нему лицом, и блестящие слезы не успели скатиться — Булл вытер их большим пальцем. Слегка навис над ним, чтобы поцеловать, вложить в него всю нежность, на какую было способно его тяжелое сердце. Показать, как сильно он скучал. Кольт уснул в слезах, чувствуя нежность любимого и прячась в ней. Булл не спал до утра, трепетно перебирая медовые волосы и разглядывая свои любимые синяки. Жаль, конечно, что побелели, но новые не заставят себя долго ждать.