Hurt

В последующем эта запретная история повторяется снова и снова: с каждой их встречей или звонком разгневанного её безрассудством мистера Старка на бледных и тонких, но таких сильных руках появляются новые порезы. Со временем она привыкает, и больше ей не приходится подолгу стоять в ванной, решаясь провести лезвием по коже. Всё происходит быстро и уверенно, как будто в порядке вещей, словно ничего ужасного в этом нет, потому что ты должна стать лучше, Паркер. Кровь тонкими струйками стекает в раковину, запястья невыносимо щиплет, а Петра крепче сжимает кулаки, закусывая губы до крови и бесконечно повторяя: «Будь сильной, Петра. Ты должна быть сильной. Тони хочет, чтобы ты была сильной». Это ведь совсем не сложно, правда? Раньше у тебя получалось Это совсем не больно. Абсолютно. Совершенно безболезненно на фоне бесконечного равнодушия человека, ради которого Петра была готова пожертвовать жизнью. И, возможно, физическая боль помогает заглушить моральную, но девушке не нравится думать об этом. Порезы даруют облегчение, на время вытесняя другие мысли, и этого достаточно. Когда в голове немного проясняется, Петра останавливает кровь смывает её остатки в раковине заклеивает свежие раны пластырем прячет лезвие в ящик стола и для всех вокруг снова становится неунывающим ботаном-задротом Петрой Паркер. Человеком-Пауком, у которого никогда не закрывается рот. Племянницей, подругой и подопечной, которая совсем не похожа на человека, способного собственными руками причинить себе вред. И всё остаётся в порядке, пока Петра не понимает, что Мэй беспокоится о её выгорании на фоне чудовищной загруженности в школе и на стажировке, а Нед однажды серьёзно интересуется, когда она в последний раз спала или ела. На самом деле она валится с ног от усталости, но не может позволить себе признаться хоть кому-то, что у неё просто физически не получается уснуть ночью, сколько бы она не пыталась. Каждый раз закрывая красные от постоянного недосыпа глаза, мысленно девушка возвращается к десяткам ситуаций, когда с губ Старка срывалось беспощадное «Опять влезаешь во взрослые дела, Паучок? Кажется, кто-то давно не оставался без костюма» или «Иди спать домой, Петра, ты здесь не для этого», а иногда «Что, пустилась во все тяжкие, Паркер? У тебя руки трясутся хуже, чем у меня с похмелья. Странно, что ещё не свалилась где-нибудь с собственной паутины». Я не пью, мистер Старк. Всего лишь ненавижу себя каждую ночь за собственную незрелость и зависимость от вас. А ещё Петру мучают кошмары. Те, в которых Тони не возвращается из Сибири живым. И это ещё хуже. Но она, правда, не хочет никого беспокоить такими глупостями, поэтому вяло улыбается на любые расспросы: «Всё в порядке, честно. Спасибо за беспокойство, но я справляюсь» и натягивает посильнее рукава кофты или толстовки. Чтобы вечером раз за разом умирать от невыносимой тоски внутри себя, не желая признавать, что тонкое холодное лезвие стало для неё чем-то вроде наркотика. Сразу после Тони.

***

А потом случается эта изматывающая совместная битва с очередным недо-злодеем, после которой Петра подбирается ближе к Старку, застенчиво прячет руки за спину и опускает голову. Она ждёт, когда он скажет: «Спасибо, Петра. Ты отлично справилась сегодня». Но Тони, не поднимая маску брони, равнодушным взглядом проходится по её тонкой фигуре, обтянутой в спандекс, и отстранённо замечает: — Тебе нужно больше есть, Паркер. Слишком тощая. И сердце девушки падает вниз, отпечатываясь гулкими ударами откуда-то из желудка, когда мужчина, не утруждаясь больше разговорами, взмывает вверх и уносится в сторону Башни. Вечером она вырезает новый отпечаток на тонкой руке. За то, что слишком худая. За то, что вновь не оправдала ожиданий наставника. Так продолжается ещё полгода, прежде чем Петра узнаёт, что от Тони Старка невозможно скрыть ничего. Особенно, если дело касается одного крайне мнительного членистоногого.