По лесным тропам

Опаньки, шизик на горизонте! Илай Локер (Eli Loker) Она засоряет мой мозг больше, чем все человечество планету. Доктор Кэл Лайтман (Dr. Cal Lightman) — В принципе бомбы нет! — То есть вы уверены на все сто?! — Да!.. Но я бы очистил территорию, на случай, если я ошибся.

«Лесной» заместо «Стрельцовский» Гавриил звали жители деревни. На природе никогда не было тихо: мёртвая тишина, неприятные воспоминания не мучали девчачью душу Марии, а у самого бывшего Гавриила её и так не было. Если так вообще посчитать, то Мария для Гавриила — Бог. Она его создала, породила, так сказать, наградила талантами, написала историю и будущее, через что ему придётся пройти. «Взрослые посоветовали мне не рисовать змей ни снаружи, ни изнутри, а побольше интересоваться географией, историей, арифметикой и правописанием. Вот как случилось, что шести лет я отказался от блестящей карьеры художника. Потерпев неудачу с рисунками №1 и №2, я утратил веру в себя. Взрослые никогда ничего не понимают сами, а для детей очень утомительно без конца им все объяснять и растолковывать. Итак, мне пришлось выбирать другую профессию, и я выучился на летчика. Облетел я чуть ли не весь свет. И география, по правде сказать, мне очень пригодилась. Я умел с первого взгляда отличить Китай от Аризоны. Это очень полезно, если ночью собьешься с пути.» Бабуля Энн гремела на кухне, к неё приезжает её родная внучка: ей, кажется, почти девять, ему восемь, и на неизвестную внучку он заранее старается не обижаться. Выходит не очень: и как можно не любить Энн? Игнорировать её теплые свитера, отказывать в грубой форме приезжать. «У меня есть дела поважней», — девчачий наглый голос, с нотками самодовольства. Он как-то слышал телефонный разговор, после которого бабуля едва сдерживала слёзы горя и печали. Не злиться было действительно сложно. В дверь зазвонили, бабуля, радостно подняв голову, положила последнюю тарелку на праздничный накрытый стол, и быстрым-быстрым шагом пошла открывать. Она действительно рада, а внучка-поганка к ней приехала только из-за того, что оставаться на каникулах ей не с кем, одну не оставят, а родители уезжают на какую-то экскурсию. Можно многое узнать, если правильно слушать. Гавриил демонстративно приподнял «Маленького Принца», продолжая читать. Да, ведёт себя так по-детски, но это явно лучше, чем сразу кидать в девчонку злые взгляды, полные презрения. «Итак, в первый вечер я уснул на песке в пустыне, где на тысячи миль вокруг не было никакого жилья. Человек, потерпевший кораблекрушение и затерянный на плоту посреди океана, — и тот был бы не так одинок. Вообразите же мое удивление, когда на рассвете меня разбудил чей-то тоненький голосок. Он сказал: — Пожалуйста… нарисуй мне барашка! — А?.. — Нарисуй мне барашка… Я вскочил, точно надо мною грянул гром. Протер глаза. Стал осматриваться. И увидел забавного маленького человечка, который серьезно меня разглядывал. Вот самый лучший его портрет, какой мне после удалось нарисовать. Но на моем рисунке он, конечно, далеко не так хорош, как был на самом деле. Это не моя вина. Когда мне было шесть лет, взрослые убедили меня, что художник из меня не выйдет, и я ничего не научился рисовать, кроме удавов — снаружи и изнутри.» Тонкий голос из коридора что-то говорил, бабуля энергично отвечала: я выглянул за угол, смотря как бабушка помогает снимать курточку, ласково приглаживая буйные тёмные кудри, лезущие к лицу. Девчонка грозно супила брови, что-то тихо, — но яростно, — шипела, но одежду послушно снимала, надевала тапочки и вышла на кухню, да так и застыла: я, поднявший свой взгляд от книги в её сторону; и она, шокировано распахнув глаза от удивления, чуть ли не пальцем тыкая в мою сторону. Лай тихонько мяукнула у меня на плечах, ленивый тёмный хвостик мазнул меня по щеке, а мокрый язычок лизнул шею. Поддержка моя любимая. — Это ещё кто?! Ба! — Требовательный голос, тонкий и противный, — словно мы ей все что-то должны. — Это Гавриилушка, Миона, — ласково позвала меня бабуля, взлохматив волосы. Я чуть прищурился, но старческую нежную руку не убрал, терпеливо дожидаясь когда Энн прекратит свою этакую «пытку». Каждый день мне приходилось укладывать волосы, чтобы они не были в беспорядке, только если искусственно наведённом. Все труды как под коту под хвост, — волосы теперь снова во все стороны, не удивлюсь, если найду их уже в своей еде. Грейнджер зло на меня зыркнула, — как можно не узнать персонажа, которого ты сам переписал?.. — нахмурившись ещё больше, а губы надула, став больше похожей на бурундука, чем на кого-то серьёзного и страшного. С высоты моих лет — это смешно. Хотя бабуля немного не до этого, — она волнуется, боится, что мы не поладим. И знает, что конфликт будет исключительно со стороны своей внучки, так как я слишком ленив и пофигистичен, что бы затеять какой-нибудь конфликт. Да и не дело это — взрослому человеку с малолеткой измерять, кто дальше прыгнет. — Почему он у нас в доме? Разве ты не сказала, что я приезжаю? Пусть идёт к свои родителям, — Ревностно выдала свою «тираду», усевшись напротив меня, и взгляда, впрочем, не отрывая. О как. Уже «наш» дом. И ничего, что от силы ты тут появлялась раз пять-шесть, длиной максимум в месяц?.. Я вообще-то живу дольше, чем ты тут, а то понаходят всякие, потом доказывай, что не вор или соседский мальчик. — И вообще, — продолжила девчонка, — за столом с животными приличные люди не сидят! В еду же шерсть попадёт! О. Боже. Наладить контакт, хоть в плане и было, походу придётся вычеркнуть — с яростной заучкой этой я дружить не буду. В свою сторону, конечно, недовольные возгласы переносить легко, но наезд на Лай или бабулю… Чую, будет война. Холодная и односторонняя.

***

Забавная штука эта — Судьба и ревность. Гермиона, не будь меня здесь, готов поспорить — даже внимания на бабулю бы не обращала, уткнувшись в свои заумные книжки, а сейчас, посмотрите только! Стоило мне только приблизиться, как пышногривая шевелюра неизменно оказывалась рядом, теснила с боку, глядела грозными глазами да всем видом показывала, что я тут чужой. Что она — первая, родная и единственная внучка. Не я. Не ребёнок из интерната, которого «милосердно» забрали. Гермиона была шумной, утомляющей — дольше часа с ней я находится не мог, голова болела как никогда, и единственный плюс этих летних каникул — возможность почти круглые сутки пропадать в лесу. Хотя всё равно — приходить пришлось к девяти вечера, когда я привыкла гулять до полуночи, смотреть с высоты на звёзды, засыпать под завывания ветра, тихий шелест травы… А теперь каждый вечер — в комнате, в постели, где окна закрыты, где нет ласкового шёпота, где нет чувства… свободы. Не то чтобы там — в доме у бабули, — как-то не уютно, просто ощущения… разные. Их не сравнить: тихую комнату и завораживающий лес. Не то чтобы я не делал это и в другие времена года, — летом просто теплей, ничего личного. Англия дождлива, и пусть я хоть трижды люблю грозу с молниями, грохотом и ливнем, но находится в такой среде круглый год, — почти, но мы же не считаем? — слегка утомительно. Гермиона диктует свои — никому не нужные, возмущающие, — правила. Я злостно их нарушаю. Прихожу поздно, ем непонятно что, гуляю непонятно где, смотрю пустым высокомерным взглядом, таскаю на плечах Лай. Её ещё, казалось, возмущало что меня назвали в честь архангела — такому как ты это имя совершенно не идёт! — но исключительно ради своих нервов и бабули я проглатывал всё, что она говорила. Обидно-не обидно. Он взрослый человек. Это она — пигалица с самомнением. Я зачитываю книгу «Маленький Принц» ещё раз, ещё раз, ещё раз и ещё раз. Я знаю это пагубное состояние: мой мозг устал, он хочет чего-то родного, что была там, и я перечитываю книжку раз за разом, мой мозг расслабляется, я не вдумываюсь в текст, просто… читаю. Не думаю, почему так, — а никак по другому. Почему такие слова, странные предложения, такое описание. Я уже читал это — я уже думал об этом. Я знаю, что будет дальше, заучиваю невольно чуть ли не наизусть. И сказал малышу: — Вот тебе ящик. А в нем сидит такой барашек, какого тебе хочется. Но как же я удивился, когда мой строгий судья вдруг просиял: — Вот это хорошо! Как ты думаешь, много этому барашку надо травы? — А что? — Ведь у меня дома всего очень мало… — Ему хватит. Я тебе даю совсем маленького барашка. — Не такой уж он маленький… — сказал он, наклонив голову и разглядывая рисунок. — Смотри-ка! Он уснул… Так я познакомился с Маленьким принцем. Я расслабляюсь. Не думаю — не устаю. Хороню вздёрнутые нервы. — Ты читаешь это уже неделю, — Говорит громко, в ушах неприятный звон, а мои руки чуть сильней сжали тонкие страницы. — Ты так медленно читаешь?.. Я поднял ленивый, — готов поспорить что он почти равнодушный, невидящий для неё-ребёнка взгляд, — и уставился. Смотрел и думал. А затем решил: «А почему бы, собственно, и нет?» Да и дружить с одной из главных героев — это удобно. Чистый меркантилизм. — Нет, просто перечитываю уже в двенадцатый раз. — И пытаюсь улыбнуться. Выходит откровенно криво, я это просто чувствую, но вижу — в глазах напротив загорается что-то. — Зачем? — Девочка, кажется, действительно удивлена: она присаживается рядом, напротив в кресло, поджимает ноги под себя и приобнимает руками какую-то энциклопедию, уткнувшись в неё подбородком. — Просто нравится. Да и вообще — мозг расслабляется, если читать что-то, что ты уже знаешь, уже не так важно следить за сюжетом, просто расслабляешься, от-ды-ха-ешь. В чужих глазах — непонимание. Неприятие, но сильно подкупает то, что она пытается понять. Представить, какого это — перечитывать «детскую» сказку раз за разом, улыбаться как впервой и просто… наслаждаться?.. Но она ведь и так наслаждается, когда читает, разве нет?.. Я делаю первый шаг — я же взрослый. Я так должен был поступить с самого начала. — Хочешь, почитаю? И совершенно тихое, неумелое-смущённо в ответ, с искорками в глазах: — Хочу. «Жил да был Маленький принц. Он жил на планете, которая была чуть побольше его самого, и ему очень не хватало друга…». Те, кто понимает, что такое жизнь, сразу бы увидели, что все это чистая правда. Ибо я совсем не хочу, чтобы мою книжку читали просто ради забавы. Сердце мое больно сжимается, когда я вспоминаю моего маленького друга, и нелегко мне о нем говорить. Прошло уже шесть лет с тех пор, как он вместе со своим барашком покинул меня. И я пытаюсь рассказать о нем для того, чтобы его не забыть. Это очень печально, когда забывают друзей. Не у всякого есть друг. И я боюсь стать таким, как взрослые, которым ничто не интересно, кроме цифр. Вот еще и поэтому я купил ящик с красками и цветные карандаши. Не так это просто — в моем возрасте вновь приниматься за рисование, если за всю свою жизнь только и нарисовал что удава снаружи и изнутри, да и то в шесть лет! Конечно, я постараюсь передать сходство как можно лучше. Но я совсем не уверен, что у меня это получится. Один портрет выходит удачно, а другой ни капли не похож. Вот и с ростом тоже: на одном рисунке принц у меня вышел чересчур большой, на другом — чересчур маленький. И я плохо помню, какого цвета была его одежда. Я пробую рисовать и так и эдак, наугад, с грехом пополам. Наконец, я могу ошибиться и в каких-то важных подробностях. Но вы уж не взыщите. Мой друг никогда мне ничего не объяснял. Может быть, он думал, что я такой же, как он. Но я, к сожалению, не умею увидеть барашка сквозь стенки ящика. Может быть, я немного похож на взрослых. Наверно, я старею.» За окном пошёл дождь. На кухне улыбнулась бабуля. Мальчик с интонацией зачитывал «Маленький Принц», а девочка, укрывшись пледом, засопела.