Обыденность счастья

Этот год вышел каким-то ну очень отстойным – на этих мыслях себя Итачи ловил, пока они подъезжали к столице. Скоростной поезд был бесшумным и почти невесомым, а хотелось, чтобы громыхал, сходил с рельс и страшно раскачивался. Чтобы хоть какая-нибудь причина плохому настроению была. Но, хн, выходные удачно выпали, и зимние каникулы начались на двое суток раньше, сам он чудесно сдал все проекты, легко отпросился с работы на рождество, а Саске предвкушал сразу после праздников поездку в его первый футбольный лагерь со школьной командой. Они с Наруто только об этом последнее время и трещали. И всё бы хорошо, но что-то пахло тухлым. И началось это всё со звонка. Фугаку Учиха, тот самый, который на девяносто девять процентов бизнесмен и на один процент простой смертный, который Саске видел в жизни раз десять – тот самый Фугаку, решил, вдруг, позвать детей на праздник. В Токио. К себе. На нечто семейное. И Итачи сначала не смог придумать ни одной причины, почему это такой сложный вопрос, а тем же вечером не смог придумать ни одной для отказа. Он же отец. Не самый, кстати, плохой. То есть… Появляется примерно с периодичностью циклично залетающей в Млечный Путь кометы, но интересуется сохранностью отпрысков, вроде бы, искренне, оплачивает их существование и щедро позволяет оставаться в Осаке, хоть и мог бы за это заработать проблем. И не игнорировать же его, правильно? У него в руках как-никак вся их жизнь. Саске всего восемь лет, а это оставляет Фугаку ещё двенадцать на то, чтобы забрать этого мальчика себе, не спросив при этом мнения у старшего сына. И не то, чтобы Итачи было действительно страшно… Но да, чёрт возьми, ему было до ужаса страшно, что это случится. Да и раз уж мы о возрасте разговор завели, ему самому ещё всего девятнадцать. Хоть его тут и держал почти законченный универ, это тоже можно стереть с лёгкой руки, если бы кто захотел. В общем, они согласились. У них выбора не было. Но, чёрт, выходить на станцию было не по себе. В первый раз, а кажется, будто и в последний. Как в фильмах, где герой ещё не подозревает, что в его жизни вот-вот начнётся трешак, но зритель это по одной фоновой музыке чувствует. Саске крепко сжимал руку брата, оглядываясь по сторонам в поисках какого-то лица. Тоже нервничал, но ничего не говорил. Те чертовски меткие слова Минато невовремя завертелись в голове. Фиксатор с руки уже сняли, но следы от того перелома на них всех, похоже, до гроба останутся. – Смотри, – потянул мальчик за руку, кивнув влево, – это он? Итачи повернулся в нужном направлении и дышать, кажется, перестал. – Это он. Никогда ещё не чувствовал себя таким незначительным. Таким слабым перед человеком, который – повторяй себе сколько угодно – ничего не значит. Но вот как посмотришь в глаза, так похожие на твои, и поверить не можешь, как сильно всё внутри завязалось узлом. И в глазах мерзко щиплет. И говорить тяжело. – Итачи, – протягивает удивительно тепло на последних шагах, а омега будто врос в этот пол. Ноги дальше нести не хотят. Умоляю, только не обнимай. Не трогай вообще. Не притворяйся, что мы такая же семья, как и все остальные. Просто будь таким, какой ты в сообщениях: кратким, серым и без видимой мимики. Рука альфы трогает локоть. Намикадзе так делает, когда я иду не туда и не слушаю. Это не наш с тобой жест. Что ты делаешь? – Саске, – перекладывает руку, но уже мальчику на плечо, и приходится бороться с порывом прижать этого ребёнка к себе, – ты так вырос. Вырос, да. Дети так, знаешь ли, делают. Или ты думал, что он с шести до восьми вообще никак не поменяется? – Мне так все говорят, – хмыкает мелкий. – Это все ваши вещи? – оглядывает два жалких рюкзака, так и не убрав руку с худого плеча. – Мы до послезавтра, – напоминает Итачи. – А, – кивает он коротко. Как же это неловко. – Ну, идём, машина нас уже ждёт. А Мей ещё с прошлой недели в доме всё украшает. Мей? Кто такая Мей? – А Мей – это кто? – метко спрашивает младший брат, пока они проходят к эскалаторам. – Мей живёт со мной ещё с прошлой зимы, – пропускает детей чуть вперёд, – она вам понравится. Удивительный факт. Он в отношениях. Серьёзных, вроде бы, раз уж вместе живут. Это не лучше и не хуже, чем если бы был одинок, но мерзкая мысль на ум всё же приходит. А её руку ты бы держал, умирай она в больнице от рака? – Так, ты играешь в футбол? – интересуется сзади, и Итачи, честно, передёргивает. – Ага, – бросает брат, обернувшись. – Ещё с октября. – Хм, я тоже когда-то был в той же самой команде, – добавляет зачем-то. – Правда? – удивляется Саске. – Интересно, Гай-сенсей тебя помнит? – Навряд ли, – усмехается омега, находя его потерянность во времени очаровательной. – Гай? – прилетает, вдруг, от Фугаку. – Майто Гай вас тренирует? – Вы правда знакомы? – уже даже Итачи бросает ему беглый взгляд, едва сойдя с эскалатора. – Так и он в ту же школу ходил, – поясняет, вновь ловя локоть парня и утягивая его в нужную сторону. Это у всех альф фишка такая или что? Приходится ненавязчиво высвободить конечность, а то сустав уже практически зудит. – На несколько лет позднее меня, но в спортивных клубах он засветиться успел ещё до моего выпуска. Машина поразила своей роскошью начиная хотя бы с того, что водитель был отделён перегородкой, а пассажирская часть автомобиля имела два ряда сидений один напротив другого. И опять этот неловкий зрительный контакт. Альфа изучал своих отпрысков, не упуская ни единой детали. А Итачи старался не прятать свой взгляд, чтобы слишком уж явно не показывать, насколько ему это не по душе. Дискомфорт копился, омега тихонько про себя закипал, и держать правду внутри становилось физически больно. – А ты, Итачи, на каком уже курсе? – объяснимый, конечно, интерес, но ощущается всё равно, как допрос. – В этом году выпускаюсь. – В этом году? – роняет он брови. – Тебе разве не девятнадцать сейчас? Кивок. Разумеется, ты не знаешь. Зачем тебе знать? – Я окончил школу в пятнадцать. Хандай предложил мне место ещё до того, как учебный год закончился. Принял без вступительных. Происходит какой-то крайне одобрительный кивок, и зубы почти что скрипят. Не надо никем тут гордиться. Ты не участвовал в этом успехе. Всё то гениальное, на что Итачи со слов наставников был способен, было заслугой лишь одного человека. Одного родителя, который до последнего вздоха своего любил детей и воспитывал. – Электроника же, верно? – И материальная физика, – нехотя тянет. – Смесь программирования, кибернетики, интегральных схем… – замолкает, получив тот самый потерявший осмысленность взгляд, который у многих случается, когда он пытается им объяснить, чем он таким занимается. Такой реакции и ожидал. Дорога заняла достаточно времени, но разговаривал альфа, к счастью, в основном с младшим сыном. И про школу узнал, и про друзей, и про любимую мангу. Посоветовал даже пару магазинов, где её в особо большом количестве продают, спровоцировав настоящее расследование по картам Токио. Особняк, к которому их машина подвезла, походил больше на место, где реалити шоу снимают, чем на жилой дом. Неуютно. Вот эта вещь – не единственная, но одна из многих – заменила мужчине семью. Именно на эту роскошь он работал так усердно, во имя неё были все его жертвы. Неодушевлённые предметы. Ценнее, чем ты. Высокие потолки ужасно давили. Блестящий пол отражал что-то очень уродливое. Всё, будто, сияло, но как-то совсем неестественно. Мей встретила их таким крепким объятием, будто знает их тысячу лет. Хотя стоит признать, женщина эта с первых секунд показалась приятной. Искренней – это как минимум. И настоящей. Сразу видно, что тут не одни из тех отношений, где один притворяется ради денег, а второй – чтобы было кому вставлять вечерами, да держать близ себя на шумных встречах в качестве украшения. Тут была какая-то любовь, какое-то понимание, забота. Круто, конечно, хотя проще было бы верить, что Фугаку на подобное вообще не способен.

***

Токио был для Минато городом непонятным. С одной стороны, родной до дрожи. Здесь он вырос, здесь же получил каждый важный опыт – плохой и хороший – что сделал его тем человеком, которым он сегодня является. Здесь он впервые дружил, впервые любил и впервые терял. Терпел неудачи и взлетал на вершины. Бегал от своих страхов, бегал за одной крайне строптивой рыженькой девушкой, бегал просто так, оставляя за спиной квартал за кварталом. Этот город – его душа, если утрировать. Тут всё до последней капли: от блестящего и прекрасного до самого уродливого. Прощание с этим местом далось ему с трудом. Но, блять, ещё труднее было сюда возвращаться. Когда Хирузен его ещё только поставил в известность о позиции в Осаке, ему подумалось, что Сарутоби уже, знаете, того. Ну кто отправит человека с ребёнком в середине, блять, учебного года в другой город, когда он тебе здесь, в главном офисе, приносит миллионы? И правда, только идиот. Но сейчас, спустя всего четыре месяца вдали отсюда, он осознал, насколько этот город его прежде душил. – Минато, ну порезче-то давай, – тянет Фусо с упрёком, – проходи, чего как не родной? Ладонь прилетела в аккурат альфе в плечо, сорвав тот самый печальный смех, что навеки будет его с этой женщиной преследовать. Фусо была практически копией Кушины. Со спины так и вообще не отличишь. И привычка с ним драться проявлялась в его жене в той же степени, что и в её троюродной сестре. Они не росли вместе. Да что там, они постоянно ругались друг с другом. Но каким-то образом повадки имели схожие, и тогда это было забавным, а сейчас как ножом, блять, по сердцу. Как на приведение смотреть. На то, которое его по секрету чутка недолюбливает. – Сжалься надо мной, у меня ностальгия, – оправдался, доставая один-единственный чемодан, что с ними приехал на два жалких дня, из багажника автомобиля. – Какая у тебя тут ностальгия? – не поняла женщина. – Ты у меня в доме был раза два. – Да какие, блять, два? Мы праздники только у тебя и отмечаем, – проследовал за ней неторопливо. – Пап, – нахмурился на него сын. Услышит же, блин. Культурная полиция. Хорошо хоть, что баночку для ругательств ещё отцу не завёл, у него бы все средства закончились. – Вот именно, в этом доме матерюсь только я, так что прикуси-ка там себе что-нибудь, – посоветовала, скидывая с ног обувь. – Так точно, – усмехнулся, не смея спорить с беременной женщиной. Наруто унёсся в комнату к Карин, удивив этим абсолютно всех. Отношения у них были примерно такие же, как и у Фусо с Минато – они любили, конечно, друг друга, но выражали это косолапыми подъёбами и вывозили друг друга без вреда для здоровья максимум пару часов. Но – удивительно – разлучившись на один триместр, они, вдруг, открыли друг к другу какие-то нежные чувства. Никто ни на кого ещё голоса даже не повысил. Нагато же, будучи классическим нелюдимым подростком, по привычке махнул гостям за место приветствия и исчез в своей комнате, намереваясь избегать все и каждый из семейных разговоров. Кровь клана Узумаки, оказывается, производит на свет не только позитивных экстравертов. – Ну, ты знаешь, куда вещи нести, – помахали на него через плечо. – С какой это стати? – дёрнул бровью блондин. – Я же тут во второй раз. – Ха. Ха, – выдавила из себя саркастично, даже не удосужившись это всё взглядом своим подкрепить. – Ты шути, шути свои шуточки. Исэ ещё на работе, и спасать тебя будет некому, когда терпение иссякнет. – Я быстро бегаю, – напомнил, очаровательно ей улыбнувшись. Пусть даже в спину, она и ей это почувствует. – Посмотрим ещё, – вбросила ответ, исчезая на кухне. Мужчина втянул полными лёгкими знакомый запах этого дома. Он любил его и ненавидел. Ассоциировал с воистину семейными моментами, но и с временами, когда только учился быть отцом-одиночкой. Фусо не просто видела его отчаяние, она протащила его через эту эмоцию на собственных, считай что, плечах. Свою потерю перенесла, ему нырнуть совсем в депрессию не позволила, да ещё за семилетним сыном успевала смотреть. И всё на предпоследнем месяце беременности. Если кто спросит, то это всесильная женщина.

***

Хатаке пришлось откосить от работы, чтобы встретиться со своим старым другом, и этот засранец умудрился даже настроение блондину поднять. Ну как… Они вместе пьянели. А это уже на ступень выше того, чем он часа два назад занимался. Десятое июля – единственный день, когда Минато навещает могилу любимой. Её день рождения, солнечный день. Хоть один раз в году обязательно, чтобы у Наруто с матерью была хоть какая-то связь. Но в этом решено было до лета не тянуть. Хотя тащиться на кладбище в дождливый декабрь, наверное, идеей было всё же тупой. Место выглядело таким унылым и одиноким, слёзы на глаза навернулись ещё при входе. Ну как его две солнечные женщины лежат в этом унылом болоте? Немыслимо. Дико. Несправедливо. Они сначала прогулялись до его мамы, а потом – фух – добрели и до Кушины. Намикадзе всегда постигает страшное чувство диссоциации рядом с тем надгробным камнем, и он очень искренне не может понять, как это вот эта жизнь его? То есть как это он потерял жену? В смысле? Вдовец – это, вроде, настоящее слово, в словариках там где-то есть, но, бля, это слово к нему не относится. Вообще ничего из вот этого к нему не относится. Так не бывает. Не должно быть. Просто не может. Восемь лет прошло уже с её смерти, но он до сих пор так отчётливо помнит, как они ехали к роддому в такси. Помнит, что на ней было надето, где она находилась и чем занималась, когда почувствовала, что воды отошли. Помнит, какое выражение было у неё на лице, когда она говорила, что сын их родится вот-вот. Помнит, как руку держал, как пытался словами поддерживать. Как ужасно он нервничал, как не мог стереть с губ глупой улыбки. Тот счастливый момент отпечатался в памяти с предельной допустимой чёткостью изображения, и тем не менее происходил как в другой жизни. То были их последние минуты вдвоём. Если бы они только знали… Наруто никогда не встречал свою маму. Что за дикая вещь? Никогда не прочувствовал той безграничной любви, что в женском сердце копилась для него столько лет. Не вспомнит ни мягкости голоса, ни нежности рук. Целый человек, целый мир. Будто и не существовал никогда. Настоящий ураган из невыносимых мыслей обрушился на него, как и делал всегда, и альфа рухнул на колени. Застрял на границе самых счастливых воспоминаний и той минуты, когда ему сообщили о смерти. Первые делали последнее особенно болезненным. Последнее делало всё остальное каким-то нереальным. Фусо позволила им посидеть там вдвоём, а потом забрала Наруто домой. И Минато плакал, столько плакал, сколько в теле слёз не бывает. Проходил по новой каждую ступень до принятия снова и снова. И всё равно не принимал. Отрицал, торговался и злился одновременно. И всё пытался вспомнить, каково было держать Кушину в руках. Но то воспоминание было утрачено им безвозвратно. Там его Хатаке и нашёл уже после захода солнца. Фусо сто процентов позвонила. Хотя Какаши вполне мог притащиться на кладбище и просто так. Он в этом плане был полной противоположностью блондина – торчал в таких местах, теряя ощущение летящих мимо минут. Ему помогало расслабиться. А вот Намикадзе душило. Так они и оказались в баре через дорогу. Он был так же тосклив, как и укрытые тьмой могилы, но приятно согревал человеческой температурой и выпивкой. – Рассказывай, – протянул Хатаке, откинувшись на мягкую обивку диванчика. Они тут были узкими, неудобными и, верно, покрытыми мерзкими субстанциями, но под настроение очень подходило. Если и напиваться в хламину, то где-нибудь здесь. – Что рассказывать? – даже не пытался уже свою улыбочку тянуть. Заебало. – Что угодно. Как Осака? – не пытался в оригинальность. В том и была его прелесть. – Маленькая, – единственное, что на ум пришло. – Это всё? – Это всё.