Зависимость

По итогу дня Харучие мог сказать только одно: Нахоя его задрал. Не только его, близнец Кавата, похоже, считал долгом дня доебаться до всего, что в его мировоззрении воспринималось триггером: Нахоя то скалился на Санзу, когда тот по-интровертски сидел в компании молчаливого Сои и жевал паровую булку, то зыркал на Риндо — у последнего сегодня смены нет, он просто приперся всех побесить, по мнению Нахои. Но Харучие понравился Мочидзуки. Нормальный мужик, похож на огромного плюшевого медведя. Ясухиро тоже огромный, но что ли жилистее? и шея у него длиннее, не такая массивная, как у Канджи. Не то чтобы у Харучие много «огромных» знакомых, у Харучие социальный опыт небольшой, а тот, что имеется, принято обзывать неблагополучным: банды янки, где он толком ни с кем не сдружился, и соседи в психиатрической палате. Психолог Харучие говорила, что во время так называемого переходного возраста ребенок, являясь нигилистом, тем не менее, находит себе бунтовских кумиров: скандальную рок-звезду, эпатажного актера, да даже шакального героя манги… Харучие, как ни пытался, не смог выцепить у себя такого кумира. Он раньше, да и сейчас тоже, не задумывался о будущем и куда всё это может прикатить, не смотрел передачи по телеку, не читал умные книжки как Ясухиро, не слушал музыку в моднявых наушниках, он… ничего не делал? Харучие очень сильно выбивало и выбивает до сих пор на групповых сеансах, когда дело доходит до хобби и любимых вещах. Все в группе говорят о своём времяпрепровождении, а Харучие жмёт плечами, отмалчивается, давится злобой, когда его донимают с этим вопросом. Потому что у Санзу нет хобби. И нет любимых вещей. И, он уверен, даже нет любимых людей. Нет самого понятия «любимый». У Кават всё по-другому. Они хотят накопить и открыть свой ресторанчик, они охуенно готовят и у них всё получится. У Мочидзуки всё по-иному, он после двух отсидок нашел легальный заработок и хобби, воркует над своей классической японской выпечкой и европейскими тортами-пирожеными, Харучие дал всё попробовать — готовит Канджи действительно невероятно. И у Мучо, наверное, появилось свое место. А Харучие без цвета, без запаха, просто полый сосуд, то и дело доставляющий неприятности. Харучие было хорошо, когда он баловался запрещенными веществами. Мимолетные ощущения чего-то веселого, яркого, приятного. Ему было хорошо, когда Майки вдруг разрешил Санзу прокатиться на его байке пассажиром: свист в ушах, ветер бьет в лицо, адреналин хреначит в сердце, удивительные ощущения. Харучие, возможно, хотел бы себе байк. Или не хотел? Его раньше отчасти задевало, что все катаются на своих мотоциклах, а он на машине, как будто это выстраивало стенку между ним и остальными свастонами. Вон даже у Сои, заместителя четвертого отряда, есть свой байк. Красивый байк. К концу дня в кафешке Соя пообещал покатать Санзу. Хаккаю, у которого пьянка-праздник в субботу, как раз подарят мотоцикл — Санзу узнал от Сои. Кавата скооперировались с кем-то из старых знакомых, может, даже с Юзухой, вложились всем старым свастонским составом, хватило на модель прошлых лет. Шиба праздновать будет в своей квартире, Мучо хочет туда сводить Санзу для «лучшей социализации». Харучие не приглашали. Соя заверил, что туда может прийти любой член Тосвы, похрен, но его, Харучие, не приглашали. Хотя чего это Санзу волноваться, у Хаккая даже номера Санзу нет. и у Санзу тоже — на мобильнике всего пять контактов: Такеоми, Сенджу, Муто, психолог и служба спасения. Но всё это почему-то обидно. Санзу припоминает, что «пробовал» такое тесто из злых, обидных эмоций, когда на рождество люди массово вываливаются на гулянки компаниями или семьями, ходят праздничные, веселые. Или когда свастонские капитаны и замы гурьбой шли за баблти, сидели где-то, пили, а Санзу всё никак не мог к ним попасть (молчал много, на вопросы отвечал кивками, не знал, что о себе рассказать такого, чтобы собеседник слушал именно его, а не переключался на другого человека). Даже Соя Кавата с таким недовольным лицом вписывался в коллективы, хотя характер у него тоже необщительный, но Санзу — это Санзу. Еще ядреную смесь из удручающих эмоций Харучие испытывал, когда в детстве видел взаимоподъебки между Шиничиро-саном и Майки с Эммой. Он, Харучие, тогда даже отказать старшему брату в мелочи не мог, а у Такеоми шутки несмешные, дедовские, ни посмеяться, ни тыкнуть, чтоб перестал солить своими анекдотами. Даже сейчас Харучие под взглядом Такеоми теряется немного, нагрубить хочется сильно — за всё былое, но выплевывает Санзу и половину не того, что хотел сказать. (может, даже не из-за детской неуверенности, а потому что рядом Сенджу и Харучие очень сильно не хочет перед ней говниться на Такеоми). …Психотерапевт Харучие говорила отмечать в ежедневнике свои эмоции и мысли. Говорила, что сначала появляется Ситуация или Образ в голове, потом Мысль, потом уже Эмоция, а на нее — Реакция. Харучие послушно вел ежедневник первые четыре дня, потом не то забыл, не то потерял, не то специально выкинул: в тот период Санзу пичкали галоперидолом, а столь сильные препараты не способствовали ясности ума. А может, тогда он принимал трифтазин. Или аминазин. Или вообще флуфеназин с циклодолом, хотя, возможно, эти препараты принимал не он, а его сосед по палате, Харучие не уверен, да и неважно это. Важно то, что Харучие правда старался отследить Мысль и глубоко разочаровывался в себе и в мире, когда ее находил. «У меня не получается быть таким как все» «Почему у них есть то и это, а у меня ничего» «Хочу друзей» «Хочу чтоб обнимали» «Почему я не испытываю сильных эмоций» «Почему я не испытываю счастья» «Почему мой рот не может нормально улыбаться» «Почему Изане простили Эмму, а мне не простили игрушечный самолет» «Почему мама умерла так рано» «Почему меня всегда ругают за сестру» «Почему Таке-нии так строг со мной» «Почему никто не приходит ко мне в больницу» «Почему ко мне в больницу пришли именно они» «Я хочу перестать существовать» «Я хочу жить как все» «Я всегда буду таким несчастным» И Харучие действительно чувствует себя глубоко несчастным, когда вечером субботы Ясухиро садится на водительское сиденье, а Харучие — пассажиром рядом. — Всё в порядке? Харучие не знает, поэтому привирает безличным «да». Муто сосредоточен на дороге, а Харучие скидывает с себя оба шипастых (шипастых! жалко, на них нет черепов, тогда цены бы им не было) ботинка на резиновый коврик, пятками залезает на широкое сиденье, упираясь коленями в грудь. Плохая привычка еще с детства осталась с ним до сих пор: Санзу то и дело поджимает пальцы ног, как младенчик, когда нервничает. А нервничает он, оказывается, часто. Машина в конце концов паркуется в приличном спальном районе. Санзу выпрыгивает из машины, тянется кошкой вверх, разминает мышцы. Санзу, ну, не знает, как вести себя на праздниках, в чем приходить, потому что свои дни рождения он никогда не праздновал в сознательном возрасте, а на чужие не приглашали, поэтому за час до выхода наэсемесил Сенджу вопросы. Вынарядился он в итоге в свои новые темные джинсы, шипастую обувь, первую попавшуюся футболку-однотонку, а уже на пороге метнулся в комнату Ясухиро и стащил у него более-менее глаженую светлую рубашку сверху. Для Харучие она оверсайз. И причесался еще. Мучо ему резинки для волос купил еще очень давно, они лежали где-то в комоде, поэтому Харучие сделал себе пучок на затылке (почти без петухов). Под дверью семьи Шиба Харучие снова занервничал. Ситуация. Мысль. Эмоция. «А вдруг меня прогонят?» «А вдруг меня не узнают?» Муто его по спине похлопал почти успокаивающе. Взгляд у Муто внимательный, Муто вообще похож на человека из этих, как там их, Харучие постоянно слова забывает, эмпатов, вот! И Санзу, возможно, тоже из их общины. — Если не понравится — уйдем. …И жмет на дверной звонок. Харучие напрягается, как перед дракой: как будто человек, скребущий замком в замочной скважине, тут же кинется на Санзу с ломом. Но лома у человека этого нет. И он даже ниже Харучие ростом. У человека пшеничные волосы, бездушно-темные глаза и кривая улыбка. — Приветики, ребята. И голос у Майки такой же — по-лидерски глубокий, чарующий. Глава смотрит дольше положенного на шрамы Харучие, улыбка идет рябью, но говорит Майки без речевых торможек: — Давно не видел тебя без маски, Санзу. Рука Ясухиро между лопатками Харучие давит. Санзу делает шаг вперед, у него мир немного качнулся, здоровается негромко с главой. Бывшим главой. И суется вперед, в просторную шибовскую квартиру. Чуть не спотыкается об пустую инвалидную коляску. Аккуратно проходит туда, где шум и люди. Много шума и много людей. Почти все капитаны и замы старого свастонского состава, Харучие выцепляет взглядом Сою, ему активно что-то щебечет Мацуно. Хаккай в центре внимания, пытается на котацу победить в армрестлинге Рехея. Санзу кажется, что если он сейчас подойдет и попросится тоже проверить силы в армрестлинге, его даже не заметят. Он выбирает самый истоптанный своим опытом путь: осесть в уголке молчаливым наблюдателем. Садится в угол буквально, у Шиб полы теплые, немного подтаскивает длинные крючковатые ноги к себе, с раздражением понимает, что пальцы снова по-глупому поджались. Он сосредотачивается на том, чтобы полностью выпрямить пальцы, поэтому на нововошедших людей из кухни и соседних комнат не обращает внимания. — Я тебя помню. Санзу приходится задрать голову кверху. Блять. Курокава, ебаный, Изана. Санзу прикладывает все усилия, чтобы не сболтнуть «Ты же умер?» Потому что Изана умер. И тот разноглазый пацан рядом тоже. И Эмма Сано, подруга детства Харучие. И Мучо — Санзу скинул его истекающее кровью тело в воду. И Кейске… — С тобой всё ок? Санзу опускает голову вниз. Рядом с его ступнями пара чужих ног в длинных красных шортах, кожа под линией ткани по-филлипински темная. Его, Изаны, ебаного, Курокавы, быть тут не должно. И пальцы Харучие снова подогнулись. Санзу делает глубокий вдох носом, полной грудью, в уме считает с семиста сорока шести до семиста пятидесяти девяти, этих проносящихся в голове чисел хватает на то, чтобы выровнять пульс и немного прийти в себя. Но не хватает, чтобы красные шортики развернулись и пошли искать себе новое развлечение. Изана Курокава стоит там где стоял. Санзу в который раз спасает Муто. Курокава переключается на него, а потом в комнату приходят еще люди, Санзу их даже не знает, много людей, а потом оказывается, что в комнате почти два десятка голов, и Харучие мерещится, что эти головы высасывают весь кислород. И Мучо, назло судьбе, увалял куда-то с Изаной. И малообщительный Соя всё еще с кем-то говорит. И по-хорошему только Санзу совершенно по-лошьи сидит один. И даже когда Такаши Мицуя принес с собой пять коробок пиццы, а у пиццы просто очаровательный аромат, а Харучие не ел ничего с утра и есть ровно до этой секунды не хотелось вообще, Санзу не поперся к столику. Совсем какой-то жалкой получается его «социализация». — Ты такой грустный, будто хуй сосал невкусный. Рыжая чмоня (Харучие мысленно окрестил так Нахою, когда тот заебал его в их единственную встречу в кафе) протягивает ему треугольник пиццы, плюхается беспардонно рядом, когда Харучие молча забирает кусок, и как деревенская бабуля начинает на всех бубнить. В основном на то, что некоторые посетители их кафе — уроды. И по налогам прошелся. И по грузовику, который довозит муку, но урод-водитель такой уродский, что мешки порвались и часть муки просыпалась на пол грузового отсека. А еще что Риндо заебал. Мочи хотя бы не заебывает, у него малинный чизкейк вкусный, простить Канджи в любом его проебе можно хотя бы за чизкейк, а у Риндо руки из жопы — не так сильно, конечно, как у старшего «Хайтанчика», но всё равно из жопы. Нахоя умело оперирует ругательствами, быкует на всех с улыбкой-оскалом. Нахоя Харучие, конечно, бесит, но Санзу не надо ему отвечать и выдумывать какие-то ответы, поэтому бесительный монолог Нахои Санзу более чем устраивает. — Как же тяжело жить без пизделовок. Как же тяжело было не отпиздить одного педика, захаживал к нам по пятницам. А с нами девочка-припевочка работала, низенькая, юркая, этот хер к ней под юбку полез, а Аомо-тян побоялась сказать. Соя заметил как-то, бля, Муто его выпнул из кафе просто за шкирку. Хер этот еще приходил как-то, когда Муто не было, выучил смены, пидор, если бы не Соя, я бы ему лицо на три части сломал и член открутил… …Санзу иногда даже немного улыбался. Нахоя смешной — но только временами. Потом Соя пришел спасать, видимо, Харучие от болтовни своего близнеца. И два картонных стакана с газировкой принес — брату и Харучие, Харучие к тому времени уже дожевал пиццу, а сладкая водичка была очень кстати. — Через десять минут все во двор, Дракен и Инупи в пробке. С Харучие так-то не делились, но он слышал за сегодня обрывками: Кен Рюгуджи и парень с ожогом на пол-лица, Сейшу Инуи, сработались в одном магазине мотоциклов. И они же на рабочей машине привезут в кузове подарок. Хаккай о таком подарке даже не догадывался. Майки в какой-то момент резко хлопает в ладоши, приказывает громко, чтоб все вытекли на улицу, главный подарок прибыл! Харучие честно хочет отсидеться в углу, не всем же гостям обязательно выходить? Но Майки — шустрый Майки, быстрый Майки, — в два прыжка оказывается перед Харучие с протянутой рукой. — Идем, Санзу. Санзу не хотя вкладывает свою ладошку в чужую и Майки резко и с силой тянет Санзу на себя, так, что Санзу шлепается в грудь и плечо главы. Майки шепчет, пока другие громко просачиваются в коридор и ищут свою обувь среди двадцати с хером пар: «Нам надо поговорить наедине, Харучие». За спиной Майки и перед лицом Харучие, всего в метре от них обоих, стоит Ясухиро. Лицо у него странное, Санзу отстраняется от Манджиро, одними губами отвечает «хорошо» и идет за своей шипастой обувью. …В пустой коляске, о которую Санзу навернулся на входе, сидит человек, который сидеть здесь не должен. Харучие чуть не падает набок, и это всё можно списать на то, что координация при стоянии на одной ноге у него хуевая, а не на то, что поганое чувство дереализации нахлынуло и тут же отхлынуло обратно. —  Порядок? — почти нянькой спрашивает Ясухиро и Санзу вдруг раздражается. Но Санзу не хочет врать, Санзу не хочет срываться, поэтому просто жмет плечами и быстро семенит вниз по ступенькам, перепрыгивая по одной. Старательно не смотрит на человека в коляске, уверяется, что повышенный пульс у него от спринта по лестнице, а не от тревожно-творожной обеспокоенности. Дракен с Инупи уже подъехали. На кузове старого авто зафиксирован новехонький байк, красивый, блестящий. Санзу как ворона: ему нравится всё блестящее. Шиба очень рад, искренне рад, Харучие давит из себя улыбку, чтобы не выделяться на фоне других, и запоминает каждую черту на лице Хаккая. Надо научиться управлять мимикой так же. Санзу вообще уверен, что у него лицо кирпичом, и никто пока не разуверивал его обратно. Хаккай от счастья кидается всех обнимать. Ну, всех, кто рядом, кого помнит. Санзу стоит вообще-то между Соей и Нахоей, немножко сзади, конечно, но всё равно; Хаккай тянется с медвежьими объятиями к Сое, мажет взглядом по Харучие, после тянется к Нахое и дальше, дальше… У Санзу ни в коем случае не было цели в жизни заобниматься с каким-нибудь Шибой. Санзу на самом деле за много лет своего существования обнимался только с сестрой, Эммой (потому что она мелкой шкеткой ко всем лезла, этакое исключение) и Ясухиро. Но всё равно как-то, ну. Тараканы несправедливо чешут лапками черепной короб. Стало еще обиднее, когда все вернулись в квартиру. Кен, Майки и именинник приковывают к себе внимание, даже Нахоя смылся, и таких необщительных и неинтересных людей без целей и будущего в большой комнате внезапно оказалось в количестве всего одного человека. Муто подходил пару раз с едой, Харучие по-птичьи склевал всё. Соя кидал иногда взгляды. Санзу в основном слушает народ: много-много людей обсуждают учебу, не так много — работу и отношения. Интересности из жизни всякие. Забавные моменты. «Всем привет, меня зовут Харучие Акаши, я почти год проебланил в психушках после того, как чуть не прирезал своего любовника» — пожалуй, единственное интересное и смешнозабавное, что мог вынуть из себя Санзу. В девять вечера Харучие осторожно подкрадывается к Мучо сбоку, тот рассуждает о чем-то с Курокавой, дергает за футболку. — Я это, домой поеду. Муто замолкает, переводит взгляд на Харучие. Не любит вообще-то, когда его перебивают, а Харучие его сейчас перебил. Кивает. Санзу уже делает несколько шагов вперед к коридору, как голос Ясухиро — громкий, блять, голос, — его останавливает: — У тебя хоть ключи есть? Адрес помнишь? Харучие знает, что в вопросах нет издевки. Харучие понимает это. Харучие интепретирует вопросы «У тебя дома-то нет, куда прешься». Коляска с человеком, которого здесь быть не должно, въезжает в коридор из кухни. И Харучие кажется, что все до единого заткнулись и смотрят на него, ждут реакции. Ситуация. Мысль. Эмоция. Реакция. Харучие быстро оказывается в коридоре, еще быстрее — за дверью, прямо в носках. Глупо, по-идиотски, спонтанно, Харучие сам по себе глупый спонтанный идиот, что делать дальше - непонятно. Психиатр предупреждал, что после смены препаратов первое время может колбасить, накатывать чувство дереализации, иногда галлюцинации. Только люди, которые в живых числиться не обязаны, таскаются по дому Шибы, с ними говорят, они крошат крошки на пол, они ругаются, они скрипят на коляске — Харучие уже не уверен, до конца ли эти люди мертвы. Муто ведь жив. Наверное. И дверь громко хлопает: Ясухиро стоит на лестничной площадке, в руках у него — пара шипастой обуви. — Поехали домой? Муто не злится, у Муто ни капли злости в голосе, Харучие всё равно чувствует себя неправильно. Это глупо так: он не знает адрес дома, где живет, не помнит остановки и станции рядом, хотя не единожды проходил мимо, не знает даже адрес Такеоми и Сенджу… Такеоми и Сенджу. «…до утра смотрим фильмы, семейная традиция…» — Харучие нет даже в этом. И вопреки всему Санзу просит: — Отвези меня к Такеоми. Пожалуйста.

***

По дороге они молчат. Ясухиро просто не привык молоть языком, Санзу пытался запомнить город таким — другим. Харучие не было всего год-полтора, а всё вокруг неумолимо изменилось, всё странное, другое, непонятное. Харучие думает, что никогда никогда никогда с этим не уживется. Сенджу встречает брата в домашних штанах и футболке AC DC. Харучие помнит, что видел эти англицкие буквы, но не может вспомнить где. А Такеоми во всём сером, у него футболка сигаретами пропахла. Такеоми хочет потрепать Санзу по макушке, и Харучие даже дается это сделать, стоит только с недовольной миной, как у кричащего помойного опоссума, Сенджу рядом улыбается. Еще Муто не уезжает, хотя мог бы довезти Харучие и уехать на пляски обратно. — Вы внезапно, конечно, — по-доброму говорит Сенджу. — Проходите. Я с Таке-нии как раз собрались фильм смотреть, но ниче страшного. Садитесь за стол, я сейчас… Санзу ловит ее за руку белыми пальцами. Останавливает. — Фильм хочу посмотреть. С вами. Можно? — Можно. Такеоми кряхтит в гостиной, перетаскивая котацу, Мучо ему помогает. Такеоми накидывает персиковых подушек так, чтобы на футонах уместились все четверо. Харучие зажался между Мучо и Сенджу, Такеоми рядом с сестрой, тоже с краю, как Муто. Фильм выбирала Сенджу, потому что Харучие не разбирается. Такеоми поделился с ним своей футболкой, от которой меньше всего пахло табаком, и шортами. На Муто тоже нашлись какие-то растянутые штаны (Ясухиро подозревает, что Бенкей оставил), и они улеглись шпротками. Фильмом Харучие особо не проникся, зато Ясухиро, Сенджу и даже Такеоми он очень понравился, те внимательно пялились в экран. Мальчик-сирота оказался волшебником и попал в школу магии и волшебства, Харучие понимает, почему это нравится Сенджу — она мелкая и ей может нравиться всё выдуманное и надуманное, но Харучие не понимает, почему это нравится Такеоми и Ясухиро. И не понимает, почему это не нравится ему. Он даже в милую семейную традицию своих брата и сестры вписаться не может. Закрывает глаза, притворяется спящим. Муто на него плед повыше натягивается, наклоняется близко-близко, так, что его губы почти касаются виска Харучие. Санзу думает, что Муто его поцелует, всегда целовал, раньше всегда целовал, но Ясухиро отстраняется и, похоже, продолжает смотреть фильм. Психолог говорила, что мужчинам надо плакать чаще, чем они себе позволяют, обязательно надо. Или выговариваться. Но лучше выговариваться после того, как поплакал. Харучие вспоминает об этом случайно. Психолог говорила: жалко, что так много людей запрещают самим себе говорить о том, что они чувствуют. И Харучие думает: действительно жалко. Плакать у него, сколько бы он ни пытался стоять перед зеркалом и кривить лицо, никогда не получается.