Зависимость

Ясухиро не сразу подметил, что Харучие заснул. Улегся на боку, по-кошачьи ткнувшись щекой в плечо Ясухиро, сопел еще через нос шумно. Мозг Мучо закоротило немного, когда тот споткнулся взглядом о густые длинные ресницы — такие не у каждой девушки есть, а у Харучие с Сенджу это прямо-таки семейная черта. Вслед за Харучие заснула Сенджу. Она прижалась к спине Харучие, пухлой щекой легла на пшенные локоны. Помимо ресниц у младших Акаши была еще одна черта: во сне у них пробуждался хватательный рефлекс, Харучие вытянул худосочную ногу на бедро Ясухиро, Сенджу обвила рукой и ногой тело Санзу. Как будто они оба лианы. У Ясухиро было несколько полезных, но болезненных привычек со времен детской колонии. Он очень чутко спал, и если к возне со стороны Харучие он привык — просыпался, конечно, понимал, что всё хорошо, гладил буйного по голове, чтоб не вертелся, и отрубался обратно — то тут целых три Акаши. И, как назло, все трое немного похрапывали-посапывали, Санзу пинался еще, слюнявился, вертелся. В предрассветной темени Санзу проснулся, вылез из-под утяжеленного одеяла, пнул случайно острой коленкой руку Муто и потянул за волосы Сенджу, она сонно ойкнула, зашипела и, насколько Ясухиро умел определять с закрытыми глазами, хорошенько шлепнула Санзу не то по ягодицам, не то по бедрам. Санзу достал из кармашка свой телефон-раскладушку, чтобы проверить время, наверное; Ясухиро через плотно закрытые веки «увидел» неприятный слепящий белый свет. А потом почти бесшумно вслед за Харучие поднялся Такеоми. Мучо провалился в сон с мыслью «они друг друга переубивают». …Не переубили Харучие не пил свои таблетки на ночь, у него глаза-аквамаринки чистые, ничем не замутненные. И лицо отдохнувшее, не такое изнеможденное. Он всего-то хотел по-быстрому отлить, умыть лицо; Такеоми поставил на газовую плитку чайник и выудил с кухонной полки две однотонные кружки — темно-изумрудную и фиолетовую. На последней всё ещё приклеен ценник, Такеоми его отодрал. Харучие ниже брата почти на полголовы, он хорошенько подрос (на три дюйма) за последние два года, даже заметил, что Ясухиро-сан не зовет его больше мелкашкой. Хотя, Санзу уверен, он больше не зовет его идиотскими прозвищами из-за попытки убийства. Разница в росте с Такеоми всё еще не радует. Харучие усадился за котацу, вытянул под низким столом ноги. Такеоми поставил с тихим стуком кружки на стол, одну, фиолетовую, поставил перед лицом Харучие. — Поговорим? Не то чтобы Санзу давали выбор. — Тебе становится лучше? Хоть немного. — Да. Да? Или нет. Не очень. Харучие не знает. Зато он четко знает одно — дедовские монологи его вымораживают. — Хару-чан, я знаю, что я плохой старший брат. Ты пережил по моей вине… …Если Санзу плеснет кипяток в лицо Такеоми, это тоже будет считаться попыткой убийства и его надолго запрут в городской психбольнице? Или сразу в тюрьму? Или проснется Сенджу и отпинает их обоих? — …Муто хороший мужик, дельный, ответственный. Я сначала думал, что твоя любовь к мужчинам связана с пэрээл или депрессией, я и Сенджу много читали про гомосексуализм… Харучие резво отпил глоток чая, вода горячая, жжет язык, щеки изнутри, небо, горло. Глотать больно, Санзу нужна эта боль, чтобы не вспылить. — Сенджу за тебя волнуется. Я тоже волнуюсь. Э, знаешь, если хочешь, можешь отучиться в вечерней школе, я заплачу. Если что-то надо, говори сразу, я исправился, я смогу потянуть нас троих, так, как раньше, не будет… Харучие считает про себя до десяти. Психиатр в госбольнице говорил, что он бесится на нытье и сентиментальность из-за недостатка эмпатии, сочувствия к другим людям. Психотерапевт в частной лечебнице утверждал, что это из-за бессознательного осуждения собственных недостатков: якобы Санзу в других людях раздражает то, чего он не принимает в себе. Санзу не смог парировать ответом, у него понятия «принять себя» вообще отсутствует, мыслит он по-военному просто: получил шрамы — значит за дело, побили — значит из-за слабости. Принять себя — а какой он сам, Харучие Акаши? И что значит «принять», он что, токийская почта, а его загоны и характер — хреново упакованные посылки? Санзу не знал. …Еще один психолог выдвинул предположение, что Харучие раздражается из-за бессознательного чувства зависти или внутренней обиды. Харучие на это предположение заагрился. — Если не хочешь жить с Муто, ты можешь в любой момент переехать к нам. Правда, которую Такеоми не хотел говорить вслух, в том, что в психушку просто так не забирают, а ежемесячные визиты к психиатру, на которых Харучие обязан появляться — проверка того, насколько Харучие (не)стабилен: доктора знают, что Харучие Акаши опасен не столько для себя, сколько для окружающих. И Такеоми об этом осведомлен. Такеоми следовало бы подумать, что если Санзу чуть не прирезал своего недолюбовника, то что он может сделать с такой доверчивой Сенджу и чувствующим постоянную вину Такеоми? Санзу всю жизнь был уверен, что он в порядке. Понятие «проблемы с головой» транслировалось как то, что некоего индивида хорошо избили и сломали ему лицевые кости. Санзу, в общем-то, был уверен, что он как все. И что он всегда сможет вернуться к нормальной жизни. И что он запросто слезет с ЛСД и других лёгких наркотиков, так популярных среди молодых янки. Он даже сейчас себе ощущал здоровым, только чуть-чуть отстраненным и страшно грустным. Но с головой у него порядок, он не кидается на людей просто так, не промышляет членовредительством и у него нет шизотипичных припадков, как у его многочисленных душевнобольных соседей в блочной палате. — Не надо быть со мной добрым, — с удивлением для самого себя выдает Санзу. — Не надо. Пусть всё будет как раньше. Как раньше: равнодушный отец, скинувший всю ответственность на сына от первого брака, старший брат, который в свои молодые годы вынужден опекать двух противных и бедовых малолеток, а еще непрекращающаяся ругань за то, что Санзу недостаточно хорошо следит за младшей сестрой. Младшая сестра как кость в горле. Санзу в глаза-аквамаринки в отражении многочисленных зеркал смотрел и убеждал, что Сенджу его бесит, бесит, бесит, что он никогда с нею больше не свидится, что она слабая слабая слабая, а слабаки долго не живут. Санзу, когда услышал еще в лечебнице о намерении Сенджу создать свою банду, фыркнул глубоко внутри роя мыслей в голове: столкнись Санзу и Кавараги в битве, Санзу бы, не раздумывая, сломал ей спину. Сейчас он уже не уверен. Очень непонятно, странно было увидеть, как малышка Сенджу выросла. Она не слабая, какой Санзу хочет ее видеть, у нее крепкие руки, крепкие бедра, у нее пугающе уверенный голос, когда она отвечала на звонки во время «шоппинга», она сильная, она лидер, у нее действительно своя банда. И они бы дрались на равных. Санзу в какой-то момент осознал, что произошла рокировка: Сенджу и Такеоми с ним, со своим «больным братом», ласковые, милые, домашние, до тошноты заботливые. И что Харучие не несет больше ответственность за Сенджу, наоборот, это Такеоми и Мучо вверяли ей Харучие в торговом центре, чтобы она следила за ним. Кавараги и Санзу дрались бы, конечно, на равных, но Кавараги просто позволяла бы Харучие наносить удары и ни за что не била бы в ответ. Санзу уязвленный. Санзу завидует, что у всех его знакомых жизнь наладилась, какие-то мечты, цели, а его планы, связанные с янки, рухнули после битвы с Поднебесьем. И он без банды вообще из себя ничего не представляет, хоть иди к дому Такаши Мицуи и проси взять его в клуб кройки и шитья от отчаяния. И Харучие страшно озлобленный на брата не из-за обид детства, а из-за того, что сейчас Такеоми говорит правильные вещи, говорит слова, которые Харучие хотел бы услышать лет пять-десять назад. Было бы замечательно, если бы с такой душной заботой к нему относились не сейчас из-за медицинских справок, а когда Сенджу косячила, но наказывали за ее ошибки только его. Или когда Майки изрезал ему рот. Или когда… — Такеоми, я хочу спать, — врет Санзу и одним глотком выпивает порядком остывший чай. — Конечно. Вернешься в гостиную или расстелить тебе в моей комнате? Как там говорил Ясухиро? Харучие обязан социализироваться, находиться среди человеков, с этими человеками всячески взаимодействовать. Но Харучие уже съездил сегодня на вечеринку, ему не понравилось, слишком много людей, слишком много всего, и половину фильма в мини-компании посмотрел, а еще Сенджу шумно посапывает ему на ухо, похрапывает тоже, и рука у нее дергается, Харучие за одну только эту ночь два раза получил по лбу (и один раз по заднице)… — В твоей. — Подожди минуту. Минутой позже у Санзу зачесались кулаки. Санзу еще в комнате Такеоми не был, она не маленькая, но и не особо просторная, зато в ней кровать-матрас просто огромный, три Харучие влезут либо: — Не хочу будить Сен-Сен и Муто-сана. Ты ведь не против, если ляжем вдвоем? Плед, правда, один. — Против. Не то чтобы Санзу спрашивали всерьез. Он снова разозлился, когда Такеоми завошкался и лег рядом. Злость другая, спасательная, живительная — она не вгоняет в тоску и безнадегу, она дает силы бороться. В случае с Санзу, ослабленным приемом всяческих синтезированных нейролептиков, то Харучие просто от злости попинал голенью Такеоми (тот не отбивался, Харучие разозлился сильнее) и отобрал одеяло. Полностью. Энергии злиться, брыкаться и драться, когда Такеоми неловко приобнял его и пододвинулся так, что лоб Харучие уперся в грудь брата, не осталось, энергия и силы вообще сами по себе быстро иссякают. А еще Такеоми ладонью гладил его по голове и спине, скованно гладил, как зверька неприрученного, и Санзу солгал бы, что физический платонический контакт ему не по нраву, но на самом деле это очень даже, ну, нормально. Неплохо то есть. Санзу разрешил себе «проиграть» и уснуть вот так. Утром он проснулся один на матрасе-кровати, проснулся и первым, что восприняли-поймали его органы чувств, это аппетитнейший запах. На удивление, Харучие не тошнило от аромата еды, его желудок даже немного заболел от голода. Только вот настроение упадническое, вчерашний день, да и ночь как будто высосали у Харучие жизненные силы. Телефон-раскладушка в широком кармане шорт (шорты стащены у Такеоми, тот дал вчера гостям что-то из своих вещей, чтобы они не смотрели фильм и не спали в джинсах) завибрировал, Харучие встрепенулся даже, отвык от того, что ему звонят. Раньше только Муто звонил. И вице-капитан. Ну и еще пара-тройка бандовских знакомых, Санзу свой старый мобильник потерял, уже не актуально. Номер неизвестный. — Слушаю. — Приветик. Не разбудил? У Санзу определенно не лучшее начало дня. — Привет, Майки. Откуда у тебя мой номер? По ту сторону узкого прямоугольного экрана шум, голоса, возможно, даже музыка, Майки не один. — Долгая схема, но было нелегко. Ты вчера ушел рано, я расстроился. Харучие, нам надо встретиться с глазу на глаз… — Это Хару-чан? — голос человека-который-не-должен-быть-в-живых. Санзу видел его тело вчера на инвалидной коляске. — Хару-чан, привет! Сенджу влетает ураганом в комнату Такеоми, на ней растянутая футболка с СейлорМун и белые шорты, Санзу старается сакцентироваться на принте — самая выделяющаяся вещица перед глазами, его так психотерапевт учил, надо только сосредоточиться по максимуму и… — Хару-нии, утречка! Ясухиро готовит как бог, идешь завтракать? — Хару-чан, мне хотелось с тобой вчера поговорить, но всё никак не получалось… Санзу без вежливых прощаний захлопнул раскладушку, будет еще так делать, мобильник откинется раньше времени. — Не голоден. Еще посплю. Спать больше не хотелось. …Мучо вытряс его из одеяла через двадцать минут, отправил умываться, после усадил за стол, как ребенка. Все заботливые рядом, добрые, еду в тарелку подкладывают, спрашивают о самочувствии, Санзу тошно от этого утра, еще тошнотворнее, чем когда в него впихивали херову дозу галоперидола. И снова неприятная, непонятная, неправильная мысль «хочу домой». Хочется спрятаться от всего этого. От Такеоми, который переквалифицировался к хорошего старшего братца, от Сенджу, которая теперь заботится о Санзу, а не наоборот, от Ясухиро, который по-хорошему обязан просто впечатать Харучие лицом в пол и бить до тех пор, когда у него предсмертно не хрустнут шейные позвонки и не лопнут глазные сосуды, и от Майки с его ебнутым желанием встретиться. Неправильно «хотеть домой», когда дома нет.