Зависимость

Отношения Ясухиро и Харучие трудно было назвать нормальными. Майки сунул Санзу в руки Мучо со словами, что Санзу не ужился нигде, пусть хоть в твоем отряде отсидится, ты его, Мучо, в случае чего приструнишь. Приструнять было нечего. Харучие родился с удивительной способностью жить в круговороте проблем, но не являться её эпицентром. Иногда — такое бывало — он сам учинял неприятности, но чаще либо оказывался не в том месте и не в то время, либо не мог удержать жопу ровно на провокации. А еще у Харучие и главы тоже странные отношения. Майки хороший парень, ровный, но панибратства к себе не потерпит от сторонних — даже от Муто или близнецов Кавата. Кен и Баджи-сан совсем другое дело, они друзья детства, от Па-чина, Пеяна и Мицуи с Шибой Майки себя немного дистанцировал. Вроде как друзья, но не очень-то близкие. А Харучие прямо обратился к нему по имени, неуважительно совсем, не Майки-кун или Майки-сан, а просто Майки. И Сано пропустил мимо ушей. И Баджи к Харучие странно относился, смотрел внимательно, когда они оказывались рядом, Мучо сразу это подметил, трудно не подметить. Уже Такеоми потом рассказал Ясухиро, что Харучие, Манджиро, Сенджу, Эмма и Кейске дружили в детстве, еще до основания Тосвы. Муто об этом не знал. А Харучие, в общем-то, не считал нужным рассказывать о таком. Если удариться в воспоминания, то Харучие скудно говорил о себе, привирал там, где обычный человек привирать не станет. Мучо увидел Санзу как-то, когда тот забирал остатки картофеля со стола уличного кафе, доедал объедки. В то время Санзу совсем пацаненком был, худым — живот прилипал к спине, волосы не такие длинные, пыльные, торчащие в разные стороны, одежда пованивала потом и грязью временами, с лица и рук не сходили ссадины. Мучо за шиворот забрал его в свою квартирку, доставшуюся от матери. Харучие из вежливости мало ел, порывался помыть за собой посуду и убраться во всем доме, чтобы, как он выражался, не быть бесполезной обузой. А по ночам иногда кричал во сне. И мерз постоянно, подтаскивал худые колени к груди, сжимался в клубочек, как животное, Мучо всё предлагал ему с футона на кровать к нему залезть, без задней мысли, правда ведь холодно, а отопления пола у Ясухиро нет. В совсем дерьмовый январский день Мучо завернул Харучие в плед, на полу еще завернул, и таким рулетом кинул себе под бок. Лучше просыпаться от криков и невнятного бормотания ночью, чем не мочь заснуть от щелканья зубов. А потом они… ну, не то чтобы переспали. «Легкий петтинг», — удобно называли игры такого рода Хайтани. Дальше взаимных ласк ладошками и губами у них не заходило. Иногда они целовались. Иногда Мучо, ну, от комка непонятных эмоций тянул Харучие за шлевки к себе и чмокал губами по беленькой макушке, Харучие напрягался, как дикий зверек, опоссум помойный там или дикий еж, но не рыпался, давал себя потрогать. Ясухиро никогда не говорил Харучие, что любит его. И это было взаимно. Харучие никогда не говорил, что за бесы носятся у него в голове. Сложно было понять, нравится ли Хару ночные поцелуи или взаимодрочка, нравится ли ему тактильность — они оба не особо-то тактильные, просто Харучие хочется пожамкать иногда. Муто на самом деле не скрывал ничего, если бы Санзу спросил — он бы ответил. Сидел в колонии за гнилое дело, барыжил, по найму разбивал окна в домах, ходил «нанятым коллектором» по должникам, приходилось выбивать зубы и мозги. Свастоны из другой плоти и крови, они добренькие, херней не маются, у Майки вообще принципы железные в правилах морали, Поднебесью до такой идеологии как от Токио до Будапешта. Мучо в железные рамки вписался с трудом. Нашел полулегальный заработок, такой, чтоб в тюрьму не загребли, следил за свастонскими ушлепышами, чтобы те не накидывались на запрещенку. Майки наркотики не любил, оказывается, и пункт «не шныряться херней» стоял сразу после пункта «не бить девушек» в их кодексе чести уличных янки. Харучие этот пунктик нарушил. У Муто и Харучие были такие отношения, чтобы притираться друг о друга под одеялом, пачкать себя и партнера спермой, но не такие, чтобы Мучо отчитывал Харучие за мешочки с травкой в карманах. Муто торговал этой дрянью, Муто помнит, как выглядят люди, эту дрянь покупавшую. Муто полночи просидел у толчка, пока Харучие трясся, пока его рвало непонятно чем, держал его волосы в кулаке, пытался напоить водой с марганцовкой, для Санзу же лучше пережить интоксикацию дома, чем в больничке — и Мучо на допрос попрут, поднимут старое дело, и Санзу от уголовки не отвертится. На утро, когда бледно-зеленый Харучие полумертвой кляксой развалился на футоне, Мучо пообещал: — Еще раз таким припрешься — не пущу домой, передам главе про твое увлечение. Майки запретил колоться наркотой, помнишь?  Лицо Санзу мгновенно посерело. И «таким» он больше не припирался, боялся, думал Ясухиро, главу. А через месяц случилась бойня Поднебесья против Свастонов, и после Свастоны, как говорили Кавата, распались быстро, Санзу эти полгода никто особо не видел. Санзу и так человек не компанейский, интроверт, по-умному как-то заявил Мацуно, друзей среди банды у него так и не завелось, максимум мог иногда постоять в сторонке с Соей или послушать россказни Хаккая о Такаши-чане. Короче говоря, Санзу катился по наклонной. А потом больничка, где Харучие не жрал таблетки, прятал в наволочку подушки, потом выпил залпом — еле откачали. Потом частная лечебница, куда Такеоми пропихнул своего младшенького всеми правдами и неправдами, огромными деньгами, где к нему хоть по-человечески относились и следили. Мучо по-хорошему не следовало ехать туда, к Харучие, на «свидание». Надо было оборвать все контакты, послать Такеоми, когда тот второй раз появился уже на пороге мутовской квартиры, вычеркнуть всё напоминающее о Тосве из головы — и так шрам крест-накрест уродует грудь, извечное напоминание об ошибках и заблуждениях. …Но Харучие сейчас и Харучие тогда, с катаной наперевес без глубины в глазах, абсолютно разные Харучие. Мучо опирался на стену, смотрел, как Сенджу лезет обниматься к Санзу, а Хару выскользает из ее рук, вальсирует по комнате между пакетами, чтобы сестра до него не дотянулась.  Харучие не любит, когда его трогают. Мучо понятно это сейчас, понятно, как два плюс два будет четыре, а года три назад Ясухиро по-простецки считал, что Харучие скован в физических ласках и их проявлениях. В конце концов, он ни разу не просил прекратить их «легкий петтинг». Риндо, пронырливая задница, намекнул, что Санзу так-то мог не ерничать и позволять Мучо делать всё, что тот захочет, потому что не хотел терять крышу над головой. Он ведь уличный почти, спал черт знает где, питался непонятно как и чем, Такеоми говорил, что месяцами его не видел, не среагировал, слишком утонул в долгах и призраках прошлого. Такеоми — тоже пронырливая задница. Понял сразу, что отношения между его младшеньким и Мучо выходили за рамки командир-подчиненный. Такеоми прямо не спрашивал, но всматривался к Мучо иногда чересчур внимательно, задавал осторожные наводящие вопросы. …И Сенджу, в конце концов, брата всё-таки поймала и повалила на пол. Харучие так-то больше, метр семьдесят точно есть (подрос, пока Ясухиро мотал второй срок), и в плечах шире, но у Сенджу бедра широкие, плечи тоже шире, она вообще девушка боевая с крепкой жилистой фигурой, возможно, сильнее обоих братьв. — Попался! — Слезь с меня! — Харучие придавленным тараканом заелозил на полу, постарался оттолкнуться вместе с сестрой — не вышло. — Да хватит убегать! — Уйди! Кыш! Такеоми пришлось за ворот кофты с кряхтением оттаскивать Сенджу от Харучие. Харучие вскочил быстро на ноги, удивительная вообще прыткость и скорость для человека, который пьет транквилизаторы, и сунулся за спину Мучо. — Не хотите к нам на вечер кино? — Такеоми обшарил взглядом громоздкие кучи из пакетов, которые Санзу и Мучо еще предстоит разгрести. — Через недельку-вторую. — Вечер кино? — Санзу наполовину высунулся из-за плеча Ясухиро. — Это что? — Покупаем пиццу, берем диски в прокат, до утра смотрим фильмы, — Сенджу подмигнула. — Крутая семейная традиция. Ну что, вы с нами? Мучо кивнул, мол, да-да, с вами. Почувствовал спиной, не посмотрев даже на лицо Хару, что тот расстроился. Санзу вообще-то маску носил почти всегда, Мучо иногда чувствовал его настроение даже без оглядки на мимику — да и сам Санзу растерянность, злость или недогование почти не показывает. Как будто маска намертво прилипла к коже лица.

***

— Ты же Санзу Харучие, верно? Щуплый какой. Санзу не очень-то вежливо пялился на человека перед ним, щурился. Мужчина в бело-розовом фартуке, шире в плечах даже Мучо, шея короткая, мощная, как у гориллы. И пахнет сахарной пудрой и джемом, сладкой выпечкой. — Это Мочидзуки, — подсказывает Ясухиро и ладонью давит Харучие на лопатки, тот встал растерянно, маску новую нервно на нос повыше натягивает,  не ожидал увидеть кого-то из бандитского юношества так скоро. — Моччи десерты готовит. — Там через двадцать минут монака будет готова, усади Санзу куда-нибудь. Ты завтракал? Хорошо, если нет, потому что моя монака пиздец какая вкусная… На громкий бас высунулись Кавата. Нахоя с неприятной улыбкой, Соя немного растерянный.  До открытия их кафе считанные минуты, но народа, по опыту Ясухиро, по утрам немного. Харучие хоть поест вкусненького. И «социализируется», ему полезно иногда оказываться среди людей. Но Нахоя знал больше, чем ему следовало знать. На Санзу он вначале поглядывал с едва скрытым презрением, потом подметил, похоже, нездоровую худобу, взгляд переменился с недовольного на заинтересованный. Харучие сильный, он жилистый, как и его сестра, но мышцы высохли, да и вес на транквилизаторах, оказывается, теряется. Психиатр сказал снижать дозу, Харучие теперь хоть не зависает в пространстве каждые пять минут и не засыпает в любой позе и в любом месте каждые десять. — Привет, Санзу, — Соя хотя бы вежливый. — Давно тебя не видел. — Как делишки, Санзу? — Нахоя не прекращал улыбаться гротескной улыбкой злого чудака. — Куда пропал, что делал? Мучо пришлось по губам посылать Нахою нахуй, потому что он, Ясухиро, порядочно предупреждал Кават не лезть и не дразнить Санзу, даже если он им совсем не нравится — почему-то не нравится даже больше, чем Курокава или Кисаки. Соя намёк от Муто сразу понял и утек обратно на кухню, а Нахоя — слепой тупица. — Чет ты совсем хреново выглядишь, Санзу. Харучие только в тринадцать мог кинуться за явную издевку на оппонента-задиру, Мучо долго его приручал и приучал не пороть с горячего сердца. Поэтому Санзу ничего не ответил. Вместо него — и до того, как Мучо успел открыть рот — вмешался Канджи: — Слыш, рыжий, чего ты к нему пристал? Дел на кухне нет?  — Канджи, ушлепыш, ты… — и, пока они отбривали друг другу ругательства, Мучо усадил Харучие в самый угол зала, там, где до кухни всего несколько шагов — самое нелюбимое место посетителей. — Они каждое утро начинают с взаимных скандалов, — разоблачил их Мучо перед Харучие. — Но готовит Моччи просто отпадно. И близнецы тоже. Тянуть Харучие в общепит — так себе идея, но Харучие вянет дома, спит или просто прожигает взглядом дыру в стене часами напролет. Ничего не делает, ест не чаще одного раза в день (кроме выходных, на выходных Ясухиро как-то следит за питанием). По-хорошему Санзу надо на какую-нибудь лёгкую работу, чтоб он особо не напрягался, но у Ясухиро постоянно вылетает из головы обсудить насущный вопрос с Такеоми, у Акаши-старшего много связей, может, куда удастся пристроить. И поговорить об этом нормально с Харучие, но он вряд ли знает, чего хочет; Санзу из того типа несчастных людей, которые не могут определиться, какой их любимый цвет и куда в жизни двигать дальше. …Свою монаку в форме цветка Харучие все-таки дождался. С бобовой пастой и орехами. Соя ему ещё баночку бананового молока аккуратно положил из личных стратегических запасов, запомнил отчего-то с эпохи свастонов, что Харучие их пьёт (при Каватах Харучие вряд ли ел и пил, но носиться с пакетами из супермаркета вполне мог). — Приятного аппетита, — вполне дружелюбно пожелал Соя. С его мимикой эти слова можно интерпретировать как «ты скоро сдохнешь на толчке от пищевого отравления», но Харучие замечательно читал людей — поэтому относительно искренне ответил: — Спасибо. Соя в розово-белом фартучке и со стянутыми назад волосами казался не столько обозленным,  сколько постоянно растерянным. У него из кармана торчал блокнот в форме клубники и жёлтая ручка, а еще маленький веснушчатый нос летом отдавал в рыжину из-за веснушек — маленькие, но значимые детали, которые сразу бросаются в глаза. Ну и Злюка добрый. Хороший. Более искренний,  чем многие харучиевские знакомые, потому что такую хрень,  как сказал он, мог сказать либо очень честный, либо очень глупый человек: — Я рад, что ты вернулся. Муто-сан кажется рядом с тобой живее, чем раньше.