Зависимость

Санзу вплыл на кухню растрепанной сонной мышью: волосы после ночных копошений еще не расчесанные, распущены ночным кошмаром парикмахера по плечам, на самом Харучие измятая светлая пижама с принтом спящего опоссума, подарок Сенджу. На кухне Ясухиро занят готовкой: жарит что-то вкусное и ароматное на сковородке, Ясухиро вообще вкусно готовит - намного, намного лучше, чем два года назад. А еще Ясухиро привык спать без верха, без верха и ходит по квартире: Санзу разглядывал с минуту чужую крепкую спину. Санзу широко-широко зевнул, потянувшись руками к солнцу. Завис вот так, с поднятыми ввысь руками, на несколько секунд. Опустил руки. Почесал оголенную полоску кожи между краем кофты и домашними штанами. – Ты сегодня не на работе. Мучо пришлось обернуться вполоборота, чтобы встретиться глазами с Харучие, осмотреть наспех с поджатых кончиков пальцев до светлой макушки. На лице Ясухиро опечатались розовым следом края подушки, и сам Ясухиро кажется на редкость невыспавшимся, неотдохнувшим. – Поменялся с Нахоей сменами. Позавтракаешь со мной? Когда Ясухиро стоял вот так вот, не совсем спиной к Санзу, хорошо видны края крестообразного шрама на его груди. Рана пересекала мышцы от его плеч до нижних краев боков. Харучие – Муто это заметил – очень изменился в лице, когда увидел шрамы – Я не голоден, – Харучие подташнивает по утрам из-за вечернего приёма нейролептиков. Он не подаёт виду, что ему дерьмовеет: может, от собственных ошибок на чужом теле, может, от современного аналога галоперидола вместо печенья к вчерашнему чаю. Санзу умеет владеть собой, чтобы незначительным закрывать значимое. Санзу почти правдоподобно мучит вместо этого: – Но я могу с тобой пообедать. Что-то меняется. Несущественно. Муто занят скворчащей сковородкой, молчит. Санзу понимает задней мыслью, что невыспавшийся человек – крайне раздражительный человек. Санзу понимает хорошо, потому что сам бесится, что баловливые, беспечные, постоянно мельтешащие перед глазами люди заслуживают, чтобы на них накричали. А ещё Харучие действительно долго ждал, когда же наконец у Муто начнут сдавать нервы. Ясухиро отвечает – он, похоже, пытался подобрать правильные слова, нужные слова, но получается у Ясухиро всё равно как ножом по пальцам: – Зато не могу. У меня тоже бывают планы на день, Харучие. Санзу сунулся уже настороженно мышью к чайнику, плеснул горячей воды в свою кружку. Кинул в воду пакетик, Мучо искоса поглядел на это: Санзу недолюбливает пакетированные чаи. Если не нарушить молчание, в нем можно умереть, задохнувшись. Харучие себя спасает легированным вопросом: – А ты куда? – К Какуче. Помнишь Какуче? – Ага. Санзу в чай выдохнул бы, что Какуче этот ему никогда не нравился, ему вообще из ужасного поколения кроме Муто по душе никто не пришелся, но Ясухиро ценил отношения со всеми ними, с Изаной Курокавой, на которого у Санзу аллергия, с братьями Хайтани, вычурными и далекими, с Мочидзуки, с Шионом, а еще с Каватами – не из ужасного поколения, но бесили они Санзу раньше очень сильно… Харучие как-то вычленил в своей памяти, что в Древнем Китае ревность называли уксусом, а испытывать ревность – испить уксус. И Харучие не испивал уксус. Если бы у Муто появилась сейчас девчонка какая-нибудь хорошая, добротная, спокойная и беспроблемная, Санзу бы и слово не сказал против. (Сказал бы, конечно, сказал, но совсем не из ревности) ... И когда Мучо избил до потери сознания зама Ханагаки Такемичи, Инуи Сейшу, и самого Ханагаки, и когда ушел из свастонов беззаботно-равнодушно, что-то маленькое и злое шипело, свиристело, ревело в груди Харучие: а я? а как же я? а Майки? ты предаешь Майки? ты предаешь меня? ты предаешь нас обоих? а мне что делать? Мучо, уверен Харучие, всегда выбирал кого-то, кто не Санзу. Санзу сам бы выбрал кого угодно, только не себя. С ним возиться приходится много, ездить с ним в больничку постоянно, за руку выводить гулять, терпеть раздражающих родственников... делать то, что должен делать родитель, но никак не товарищ по банде и бывший почти-любовник. Харучие, когда оставался совсем наедине со своими тараканами, со своими пугающими, ядовитыми мыслями, считал себя даже немного, ну, неправильным. Не таким, как все. Неполноценным. Некрасивым и больным, слабым и безвольным, нуждающимся в постоянной опеке и заботе. Просмотр посредственных программ и поверхностное чтение манг, где у героев обязательно есть цель, мечта, призвание, веселый досуг и замечательное чувство юмора, делали Харучие до болезненного странно в груди. Еще Харучие болезненно неприятно ревниво неправильно, когда он вспоминал про стайность ужасного поколения, такая непривычная, выдержанная забота нескольких человек, которые абсолютно друг с другом связаны быть не должны – после детской колонии точно. Или свастоны эти. Подарок для Хаккая. У Харучие день рождение было летом, его эсэмэской поздравил Такеоми от себя и от лица Сенджу. У Хаккая так много людей было, все веселые такие, радостные, вовлеченные, цельные шестеренки цельного механизма, в который Санзу как сломанная проржавевшая деталь никак не входил. Хочется, в глубине души очень по-детски хочется, чтобы кто-то пришел, превозмогая отталкивания Санзу, и сгреб его хоть куда-нибудь. Или, как говорил Такеоми-нии-сану преумный мозгоправ за закрытыми дверями, правильно социализировали. Беда только в том, что люди по обыкновению своему карабкаются наверх в одиночестве. . . . . Вечером настроение Санзу значитально улучшилось, он устал лежать щекой на подушке, вспомнил всё то, что ему говорили про продуктивность, планы, про – фу, фу, фу – помощь и о том, как эту помощь просить. И тем же вечером, возможно, нашёл ниточку к решению своей проблемы. Санзу не хотел говорить это словами через рот, нашел разряженную мобилку, подождал, пока появится хоть одна полоска заряда на дисплее. Пока ждал, уверенности и продуктивности в нем поубавилось, взамен появилось что-то кисло-горькое в груди, Санзу сказал бы, что это страх, только причин для страха не было. Кислая горечь в груди как будто действовала как оттек Квинке, Санзу подумал, что у него набухает горло. И сосредоточиться на лепке цельных последовательных предложений из каши слов стало в разы труднее. Харучие старательно тыкал в кнопки на мобилке-раскладушке. Ругался, потому что не выходило написать с первого раза, стирал, писал снова. И так несколько раз, пока мобилка опасно не запиликала о сдыхающей батарее. А потом Харучие не понравилось написанное. И он, совсем раскиснув и потерявшись, сократил текст до сухих приветствий, удалив труд последнего получаса. Санзу: Сенджу, здравствуй. Сенчан: Привет, Хару. Что-то случилось? Санзу: Почему это у меня должно что-то случиться. Сенчан: Ты впервые мне пишешь первым Сенчан: И отвечаешь не через полчаса Сенчан: Ты пообещал Оми-нии: никаких трупов. Сенчан: так что случилось? Санзу: . Санзу: Ничего, уже всё решил.

***

Экстра Нахоя сказал с порога больничной палаты, что будет от всей души ждать скорейшего выздоровления Ясухиро Муто, чтобы его отхуярить: за "предательство", за Поднебесье, ещё за то, что рожа у Мучо больно серьёзная и Нахою это очень бессссит. Нахоя приносил ему в лоточке вкусный нежирный суп для выздоровления, клялся, что плюнул туда столько раз, что испытал страшное обезвоживание. Соя толкал его в плечо, бормотал тихо, что близнец врет, не плевался никто в супы (даже если очень хотелось) Но Нахоя вместе с супами приносил новости: дурацкий план Кисаки не сработал, Эмма Сано выжила и даже быстро очнулась от комы.. И Майки теперь не горит желанием разрушать всё направо и налево, у него с Курокавой что-то вроде перемирия – Изана кармически дольше валялся прикованным к постели, чем Эмма. Однажды Нахоя вместе с новостями принёс с собой Хайтани – они как репей приперлись следом: Риндо молчуном сидел на стуле, негромко рассказывал, что вообще творится в мире, пока Ран и Нахоя грызли словами, обличенными в фантомные пасти, друг другу глотки. Соя тогда был солидарен с Риндо и всячески игнорировал, что один из макабрического дуэта псовых – его родной брат. Иногда они захаживали к Ясухиро четверкой. Но чаще всё-таки по парам: Хайтани отдельно, Кавата отдельно. А однажды Ран пришёл один, совсем один, без Риндо – Ясухиро на несколько секунд подумал, что его убили. Ран пришел посоветоваться, потому что мозговых клеток Хайтани-старшего не хватало на разрешение одной проблемы: а что делать, собственно, с тем, что оставило после себя Поднебесье? Изана так рвался к солнцу Японии, что сжёг себе крылья, он не боец больше, самое большее, что Курокава может – затыкать насмерть костылем. И Майки чуть не лишился кое-кого невероятно важного – снова, еще в день рождения старшего брата, Майки поставил семейственность и безопасность выше детских планов и юношеских амбиций. За Раном и Риндо, только за ними двумя Роппонги – шпана какая-никакая, янки низкосортные, которым до настоящих якудза далеко, но которым до виселицы только руку протянуть. И Хайтани придётся рано или поздно ступить на дорожку, с которой будет невозможно сойти без фатальных потерь. Это Майки легко может отказаться от своего места, он районы не крышевал, с наркотрафиком незнаком от слова совсем, с ним считалась-то только шпана средней-старшей школы, но Майки подрос бы чуть-чуть – и мог стать постоянным членом синдиката. У Изаны тяжелее случай, но хорошенько намусолил перед тем, как в него выстрелили. Найдется обязательно кто-то, кто захочет довести до конца незавершенное дело Кисаки. А у Хайтани самое плачевное: они Короли Роппонги. Им вообще-то убить пришлось, и не просто мелкого школьника-янки, а поставленных членов якудза, Рану надо было учитывать херову тучу мелочей, контролировать, чтобы его люди не переходили дорогу другим людям. Ран так глубоко погряз во всё этом, достиг много, что выпутаться просто так сродне попытке мухе выбраться из паутины, когда паук уже подъедает задние лапки. И Ран, так уж вышло, ставил безопасность Риндо выше всего достигнутого. И Рану нужен был чей-то здравый голос. Не Изаны, не Моччи, не даже Какуче и тем более не Шиона. И Мучо – по собственному грустнопечальному опыту – ответил ему, что Ран всё делает правильно: иногда то, чем мы очень дорожим, может нас убить. Хайтани надо было уйти с постов тихо, залечь на дно, назначить преемников и стараться жить жизнь максимально так, чтобы их не застрелили в подворотне. ...И сразу после разговора с Раном всё стало как в солевом сне: к Ясухиро пришёл Такеоми, Ясухиро выписали из больницы – с горой штрафов, разумеется, и с горой чеков, Такеоми разобрался с ними мало-помалу, Такеоми бегал за ним, потому что опасался его и вместе с тем нуждался в нем, потому что.... Потому что Ясухиро Муто, по иронии судьбы, знал Харучие Санзу лучше всех. Или ему позволяли думать, что он знал Харучие Санзу лучше всех. И Такеоми, человеку, у которого в мозгах коркой застыл налет от сигарет вперемешку с чувством вины, очень, очень желал благополучия для своего младшего брата. Он и Ран Хайтани могли бы стать друзьями. …Нахоя сдержал обещание, ударил по лицу ровно три раза: за “предательство”, за “Поднебесье” и за больно серьезную рожу. Потом Нахою пнул Соя. У Кават хотя бы было всё более или менее: они вдвоем копили деньги на поступление, кулинарили, стряпали. Валились с ног после двенадцатичасовых смен, завязывали кудряшки в тугой пучок, благоухали специями в радиусе трех улиц. Ясухиро устроился в мастерскую на треть ставки, таскал крупногабаритные тяжелости, чинить машины его не подпускали – шкет еще. Нахоя ляпнул как-то, что пусть Мучо к ним устраивается, платят всё равно примерно одинаково, только в машиночинилке можно надорвать спину на всю жизнь, а в полутрадиционной японской кафешке всего лишь нервный срыв. Муто не надо было предлагать дважды. Четвертым членом клуба кухонных янки – внезапно – стал Мочидзуки. Моччи бегал за Соей Кавата с упертостью послушной собаки, просил реванш в память о задетой чести, получил в лицо пару раз, успокоился. Моччи открыл в себе страсть к десертам и выпечке. И избежал участи бегать по залу: однго крупного по всем японским стандартам Муто среди посетителей кафе более чем достаточно. Два уставших шкафа вызывают больше опасений, чем один уставший. Нахоя и Соя загорелись мечтой открыть свою раменную, нашли “свое место”. Моччи пробовал новое, и ему, в целом, нравились руководящие должности, вот только с Каватами на одном поле битвы главой ему не стать. Муто после долгих размышлений и просмотров французских комедий одинокими вечерами с банкой пива (он не любит французские комедии, так совпало) пришел к выводу, что открыть свою кофейню было бы неплохо. В крупных городах Европы кофейни набирали популярность, Токио – как губка, если иметь хватку, тут уживется всё. И еще Муто любил только тот кофе, который он готовил сам. …А потом Ясухиро под нос и за шкирку сунули Риндо. У Хайтани (по крайней мере, у младшего) внезапно появилось столько свободного времени, сколько они никогда не имели. Члены Поднебесья куковались рядом, как стайные волки, там, где один, там обязательно второй. Риндо между Моччи и Муто – такая идея показалась Рану просто замечательной (а Рин-Рин не очень-то показывал признаки сопротивления старшему брату), поэтому Риндо стал бессменным членом клуба кухонных янки. Хорошим бонусом шло то, что Соя и Риндо спелись-сдружились. …У Ясухиро последние пару лет слишком насыщенные: колония, покушение, больница, реабилитация, одна работа, вторая работа, лезущий в душу и в прошлое Такеоми, переезд. И – вишенка на торте – Санзу Харучие. Что там Нахоя говорил про нервный срыв?.. Муто близко.