Не все птицы певчие🕊

С заходом солнца одна из наложниц, разряженная в шелка и щедро украшенная драгоценностями, неизменно преодолевала Золотой путь, ведущий от гарема в главные султанские покои. Со всех сторон на неё смотрели десятки завистливых глаз других девушек, неделями, месяцами, а порой и годами ждущих своей очереди, счастливого часа. Чем звонче гремели на руках фаворитки золоченые браслеты, чем сильнее развивалось лёгкое платье, тем темнее становилось на душе у несчастных. Так заведено, так положено — сегодня лишь одной выпадет шанс. Но как в один прекрасный день удача повернулась лицом, так однажды могла и забыть о счастливице. Впрочем, та, что шла по Золотому пути, об этом никогда не думала, другие же только на то и надеялись.  — Султан Ахмед снова послал за Махпейкер, в который уже раз подряд, — зло прошипела мать единственного шехзаде, мечтавшая укрепить своё положение рождением других наследников, но Повелитель уже полгода как игнорировал её. — Не берите близко к сердцу, Султанша. Всё в жизни временно. Как только эта хатун надоест нашему Падишаху, он переключит своё внимание на другую, потом на третью. В лучшем случае, увлечённость продлится до первой беременности. Я здесь служу много лет, знаю, о чём говорю, — успокоила мудрая служанка. Однако семнадцатилетняя девушка, переступившая порог султанских покоев, так не думала. Она была влюблена и верила, что это чувство будет взаимным, единственным, на всю жизнь. Именно она, Махпейкер, сделает то, чего не удавалось другим её предшественницам — влюбит в себя Повелителя настолько, что гарем перестанет его интересовать навсегда. Такова была её мечта. Наивная, чистая, несбыточная. — Ахмед! — склонила голову, улыбаясь, и он тут же заключил её в свои объятья. — Как ты красива сегодня! Как ночное светило, как каждая из звёзд на небосклоне! Проси, что хочешь, моя Махпейкер, всё брошу к твоим ногам. — Правда? — хитро улыбнулась. — Тогда возьми меня в пятницу на главную площадь. Хочу увидеть, как будет заложен первый камень Голубой мечети вместе со всеми, — выпалила, понимая, что просит невозможного. — Не положено, луна моя. Там не будет женщин. К тому же, моей Валиде не понравится, что ты покинешь гарем, такого никогда не случалось, чтобы наложница выходила за стены дворца, и, тем более, сопровождала Султана. — Значит, не любишь, — погрустнела и уставилась в разожжённый камин, ловя взглядом языки бушующего пламени. — Тогда чего стоят слова Величайшего из Великих, если ни одно из них не может быть доказано на деле? Махпейкер с самого начала была необычной, не похожей ни на какую другую девушку в гареме. Ахмед, которому к тому времени исполнилось уже двадцать пять, замечал её острый ум, настойчивость, женскую хитрость. Она никогда не устраивала скандалов и истерик, не делала обиженный вид, но всегда добивалась всего, чего желала. Каждое произнесённое ею слово било точно в цель, в самое уязвимое место. Вот и сейчас она задела его самолюбие. На самом деле, не он ли Правитель мира и Великий Халиф, способный вершить судьбы мира? Неужели он настолько несвободен, что не может ни на шаг отступить от старых традиций, хоть ненадолго, но изменить правила? Если уж он не горазд осчастливить любимую, то кто? — Хорошо. Постоишь недалеко, только наденешь паранджу, чтобы никто не смог ослепнуть от твоей неземной красоты. Она предназначена лишь для меня. Довольно повела глазами. Ещё бы! Ей ли, Махпейкер, не добиться своего? То ли ещё будет!

***

С опасением озираясь по сторонам, Валиде Хандан Султан пересекла двор, потом ещё один и оказалась у здания, где трудились во благо Империи десятки государственных мужей. Сейчас там было темно и пусто, все давно разошлись по домам. Лишь в одном из окон мерцал слабый свет. Несложно было догадаться, кто ещё остался в Порте, был только один человек, никогда не уходивший дотемна — Великий Визирь Дервиш Мехмед Паша. — Султанша! — склонит голову перед круглолицей госпожой, заворожённо смотря на её чувственные тонкие губы и выразительные серо-голубые глаза. Она ощутила неловкость, спрятала взгляд, думая о своём. — Есть повод для столь позднего визита? Если нас заметят, ничего хорошего не будет. Могут доложить Повелителю, обвинить в заговоре или ещё чего похуже. — Знаю. Я встревожена. Получила письмо от Диляры-ханым из Бахчисарая. Мой двоюродный брат, Хан Газы Гирей, взял её в жёны, чтобы укрепить своё шаткое положение. Не ровен час, Ахмед примет решение о смене власти на полуострове и назначит нового Правителя. — Что ж, это будет разумное решение. При всём уважении к вашему родственнику, Газы стал совсем неуправляем, осмелился дерзить. Он уже терял ханский трон однажды и только благодаря вашей протекции вновь был назначен. Но урока так и не извлёк. Что ж… Дервиш не знал, не мог знать, настоящую причину тревоги Хандан, крывшуюся совсем не в непокорном Хане. В письме Диляры было и другое, куда более важное известие, сильно взволновавшее её. — Мой сын-Повелитель велел всем наследникам рода Гиреев, которым на данный момент от шестнадцати до двадцати лет, явиться в столицу для обучения, — голос дрогнул. — Ах, вот в чём дело! Это я посоветовал Султану Ахмеду так поступить. Диван и духовенство проявляют озабоченность относительно будущего династии. Во время последней эпидемии мы потеряли двух шехзаде и несколько маленьких султанш. Единственному выжившему наследнику нет и года. Что будет, если, упаси Аллах, на наши головы упадёт великое горе? — Даже думать не хочу. Я хоть и сама из рода Гиреев, меньше всего желаю, чтобы кто-то из племянников претендовал на престол, — Хандан нервно перевела взгляд, поймав себя на мысли, что слишком пристально смотрит на Дервиша. — Мы должны подготовить их, в первую очередь, как преданных Султанату крымских ханзаде, будущих Правителей своего народа, способных выполнить любой приказ Повелителя. Их отец и дядя не даёт должного воспитания, настраивает на сопротивление, губит своим примером. Да и муфтии успокоятся, зная, что на крайний случай есть ещё наследники, обученные османским традициям. А там, глядишь, на свет появятся ещё шехзаде и всё успокоится. Не переживайте, я буду следить за ними очень пристально, за каждым. Последние слова не только не успокоили Валиде, но наоборот, добавили тревоги. Меньше всего на свете Хандан хотела, чтобы отпрыски Гиреев появились в Стамбуле. Их присутствие могло всё изменить, перевернуть с ног на голову.

***

Газы II расположился на бархатных диванах в центре Золотого кабинета Ханского дворца в Бахчисарае. Больше двух десятков окон делали его хорошо освещённым и придавали уют роскошным интерьерам. В тёмное время суток, как сейчас, слуги зажигали сотни свечей в хрустальной люстре под деревянным резным потолком работы иранского зодчего Омера. Крымский Хан был суров, имел непростой характер, за что получил прозвище Бора — «Буря». В результате интриг и смуты, несколько лет назад был смещён с престола собственным братом Фетихом, но позже смог вновь обрести власть при поддержке Султана Ахмеда и его Валиде, приходившейся ему близкой родственницей. Несмотря на это, нещадно критиковал Падишаха, периодически проявляя неповиновение, продиктованное мятежным духом. Дверь отворилась, и в Золотой кабинет вошли трое юношей. Старший — его родной младший сын Шахин, унаследовавший от родителя вздорный непокорный характер, служивший источником вечных проблем. Даже внешность Шахина говорила о многом: густые жёсткие локоны тёмно-каштанового цвета тяжело поддавались гребню и нередко торчали во все стороны, живя собственной непослушной жизнью, карие глаза подозрительно сверлили каждого встречного, ища во всём подвох и повод для сопротивления. В то же время Шахин обладал непревзойдённой мужской харизмой. И простолюдинки, и дочери из почитаемых крымских сословий теряли дар речи, когда он проходил мимо. Отец как раз подыскивал ему достойную невесту, когда пришёл приказ из Стамбула. Двое других юношей помладше являлись племянниками Газы, сыновьями погибшего старшего брата Мехмеда, так же какое-то время занимавшего ханский престол. Не так давно Газы женился на его вдове Диляре, что было распространено и даже принято в династии Гиреев. Она принадлежала к знатному роду Ширин — самому уважаемому на полуострове после правящего. Это давало Газы поддержку со стороны её многочисленных родственников, долгие годы занимавших важные религиозные и государственные посты. Кроме того, после этого брака два племянника, сына Диляры — Девлет и Мустафа стали для Газы пасынками и перешли под его опеку и прямое влияние во избежание появления собственных преждевременных видов на ханский трон. Мустафа и Девлет родились в один день и им только-только исполнилось восемнадцать. По характеру, да и внешне они отличались друг от друга как солнце и луна. Более странного нрава, чем у Мустафы, найти было сложно: замкнутый, немногословный, никогда не улыбающийся и редко проявляющий какие-либо чувства открыто. И если от Шахина девушки были без ума, то его кузена со слегка изогнутым, как у хищной птицы, носом, не замечали в лучшем случае, а зачастую предпочитали сторониться. Родной отец Мустафу не очень жаловал, возможно, именно за характер. Или же наоборот, замкнутость стала причиной родительской нелюбви. Никто уже и не помнил, что являлось причиной, а что следствием. В жизни наследника Гиреев было только два человека, к которым он был сильно привязан: мать и брат Девлет. И если к последнему он проявлял сдержанные покровительство и заботу, то оставшись наедине с Дилярой-ханым, мог позволить себе молчаливую нежность. Она же всегда относилась к сыну с трепетом, проявляющимся не только в материнской любви, но и в особом переживании, связанном с его дальнейшей судьбой. Уже сейчас было понятно, что Мустафа, не способный найти общий язык с кем бы то ни было, вряд ли когда-нибудь сможет претендовать на место Хана или калги — старшего наследника, в лучшем случае — нурэддина, третьего по значимости, больше война, чем ответственного за судьбы мирного населения и налаживание отношений с русским Царём и османским Султаном. Это подтверждала и не дюжая сила, с которой Мустафа с ранних лет управлялся с мечом и булавой. Но больше всего он любил свой тяжелый лук, слыл метким стрелком, отчего и получил прозвище «Кеманкеш» — лучник. Из трёх братьев самым сговорчивым слыл Девлет. Несмотря на осознание своего высокого происхождения, он совсем не был ни заносчив, ни тщеславен. Такой же черноволосый и темноглазый, как Мустафа, но ростом гораздо ниже и профилем намного миловиднее. Девлет увлекался поэзией и подолгу засиживался в семейной библиотеке, за что у Шахина получил обидное прозвище «романтик». — Славные мои ханзаде, я должен сообщить, что Султан Ахмед велел прибыть вам к османскому двору в течение месяца, — начал сразу с дела Газы и поймал на себе удивлённые три пары глаз. — Причина мне ясна. Пока вы в Стамбуле, я буду покорен. Но не только. Верные мне люди донесли, что каждый из вас является претендентом на султанский трон до тех пор, пока в Топкапы не появится достаточное количество шехзаде. Вы будете заложниками Повелителя, его гарантией, но также и моей большой надеждой. Смотрите, учитесь, замечайте, пользуйтесь каждой предоставленной судьбой возможностью, однако не рискуйте. Я же сделаю всё, чтобы мы, потомки Великого Чингисхана, обрели свободу наших земель от вассальной турецкой зависимости, свободу, которую мы заслужили. Если кому-то из вас однажды суждено взойти на трон, всегда помните о нашей великой миссии. — Конечно, отец! — подхватил Шахин. Весть о поездке в Стамбул, центр всего мусульманского мира его невероятно вдохновила. Его братья были куда более сдержаны, впрочем, от Мустафы Газы и не ждал никакой реакции. Иногда он вообще сомневался, умеет ли его племянник говорить. — Идите же, собирайтесь. Я же попрошу упомянуть о вашей лёгкой дороге во время пятничного намаза, да и толстую свечу русскому Богу пусть тоже поставят, как водится, лишним не будет.

***

Народ столпился на площади на месте древнего римского Ипподрома, украшенного двумя колоссами — Египетским обелиском и обелиском Константина, между которых торчала спиралевидная Змеиная колонна, по преданию привезённая из святилища Апполона в Греции больше тысячи лет назад. Ахмед в сопровождении янычар отошёл от них примерно на пятьдесят метров правее, туда, куда где ещё лежали руины старого византийского дворца под снос, а рядом одиноко лежал на траве большой гранитный камень. Махпейкер, покрытая паранджой, как и обещала, стояла под присмотром охранника. Всё происходящее вокруг вызывало у неё невероятный восторг. Эта площадь, здания, окружавшие её, всё она видела впервые, хотя жила во дворце уже больше двух лет. «Вот она, свобода! Однажды я получу право выйти из гарема, чтобы гордо пройти от Айя-Софии до Голубой мечети. Все будут кричать мне вслед «Махпейкер Султан, живи долго!», а я, жена Султана и мать наследников, буду мило им улыбаться. Так будет, клянусь». Она повернула голову в сторону, туда, где был расположен хамам Хюррем Султан и увидела странного человека в чёрном, с закрытым лицом, но значения не придала. В конце концов, площадь переполнена янычарами, ей ли заботиться о безопасности? Вместо этого переключила всё своё внимание на Ахмеда, готовящегося сказать торжественную речь после молитвы муфтия. — Мы заложим главную мечеть здесь, в самом центре города, рядом с древностями, что оставили бежавшие от нашей мощи и праведности византийцы. Мы не тронем ни эти обелиски, ни Айя-Софию. Пусть они станут молчаливыми свидетелями торжества ислама на этих благословенных землях! Во имя Аллаха, мы построим здесь самую большую мечеть в мусульманском мире и сложно будет найти равную ей по красоте и величию. Да будет так! Когда Ахмед заканчивал речь, молодая наложница обернулась, чтобы взглянуть ещё раз на того незнакомца, но он загадочным образом исчез из поля зрения. Все воины, как зачарованные, следили за происходящим, и никто не заметил, что из глубины развалин Большого византийского дворца в самую гущу народа спрыгнул человек с ножом в руках. У Махпейкер, узнавшей его, было всего несколько секунд, чтобы принять решение. Она рванула вперёд и закрыла собой Султана, получив тяжёлое ранение в живот. Последнее, что она запомнила, это боль от провернувшегося внутри острия.

***

Пока лекари пытались спасти наложницу, Хандан отчитывала сына. — Ахмед, видишь, к чему приводят такие вольности? Как ты мог взять её с собой? Я с самого начала была против этой затеи. — Валиде, она спасла мне жизнь. Этот кинжал был предназначен для моего тела. Будьте же благодарны, что Махпейкер поехала со мной! — терял самообладание, сходя с ума от переживаний. Юная гречанка украла его сердце почти сразу, как появилась в Топкапы и он с нетерпением ждал, когда же закончится её обучение, чтобы пригласить на первый хальвет. Султан любил её и очень ценил, возлагал большие надежды. — Известно, кто убийца? — Он умер на месте. Перед нападением принял яд, который начинает действовать через несколько минут. Никто не знает его, не местный. Из покоев вынесли глубокий таз, до краёв наполненный кровавой водой, потом ещё один. Это не сулило ничего хорошего. Лекари отчаянно боролись за жизнь девушки. Наконец. пожилая уставшая женщина покинула комнату, и к ней тут же бросился Ахмед. — Говори! — Надеюсь, выживет, Повелитель. Нужно молиться. Только останется порченной, рожать не сможет. Никогда. Её чрево разодрано в клочья.