Друг или...?

Прошло два года. Уже наступила зима и снег хлопьями сыпался с неба. Пейзажи природы с красочных сменялись на белые. На улице слышались радостные крики детей, играющих в снежинки, гулы машин и… Абсолютное отсутствие пения птиц, к которым уже успел привыкнуть. Даже не смотря на эту холодную, и одновременно прекрасную, погоду — все работали. Все, кроме Джона. Парень, в легком пальто, точно не подходящим для такой погоды, но ему не мешало это ходить по улице. Работу выполнять не хотелось, снова… Не долго расхаживая он решил сесть на ближайшую скамейку в парке, неподалеку от кофейни, куда направился его друг. Картина была прекрасна. — Тебе стоило бы одеться потеплее, Джон — сказал парень в длинном и теплом, черном пальто. Шапка, согревающая уши, очень ему шла. Друг протягивает горячий напиток и садится рядом. — Ничего — грустно усмехнулся Джон и, словно насквозь, смотрел на напиток — Горячий кофе согревает быстро… — вздохнув, и теперь смотря куда-то в даль, парень еле слышно сказал — Ведь мы всегда любили так сидеть после тяжелого дня и выпивать по чашечке… Парень, сидящий рядом, обнял Джона со всей силы, которая только была. Даже не смотря на то, что писатель пытался сдерживать себя и казаться сильным, все равно проронил слезу. — Прости… Прости меня, я виноват — сказал настолько нежный, настолько успокаивающий шепот. Джон бы просидел так вечность, даже не боясь превратиться в ледышку. — Я должен тебе кое-что сказать — прошептал Джон и убрал крепкие руки со своего тела — Слушай меня молча и не перебивай, понял? — Конечно — сказал парень и провел взглядом по Джону, вставшего напротив. _ я знаю, что сейчас могу испортить нашу дружбу — сквозь забитый нос, писатель вздохнул. — Но я не могу больше молчать… Эти два года стали для меня самыми мучительными, самыми ужасными и отвратительными, что… Я пытался покончить с собой… Да. Я пытался, но ничего не получилось, и тогда… Тогда-то я стал просто верить в лучшее, понимаешь? Мне больше ничего не оставалось, кроме этого… После того дня, как пульсометр запищал об остановке сердца, я упал в обморок… И знаешь… Достаточно долгое время провел в мире грез. Когда меня выписали, то прописали антидепрессанты, думаю, ты понял почему. Я очень переживал и волновался. Итог — я впал в депрессию. Эти два года — самые ужасные, что у меня были. Я всегда боялся… Боялся потерять самого дорогого человека на земле… Боялся, что больше не увижу… Боялся, что навсегда останусь один… Тогда, когда наступила наша ссора, наверное, самая серьёзная, которая только была — я пожалел. Я успел пожалеть тысячу раз. Миллионы раз, понимаешь? Но жизнь оказалась слишком жестокой для меня… Она отыгралась на мне по полной… Скорее всего — это и есть та самая карма, не щадящая никого… И свои чувства… Боже, я настолько эгоист, что свои чувства полностью осознал, дал им понятие, только тогда, когда ты впал в кому… Черт возьми… Два года страданий, два года мучений… Будто я прошел целый ад и смог попасть в рай. Спасибо тебе, спасибо, что ты выжил, пусть и очнулся спустя такое время. — Джон поднял парня, сидящего в шокированном состоянии, и взял за руки, крепко сжимая их, будто если отпустит, то все исчезнет. По телу проходила мелкая дрожь, а с глаз скатилась слеза, почти сразу застывшая на лице от холода. Писатель прошептал. Прошептал так, чтобы было слышно только им двоим — Я люблю тебя. Я люблю тебя больше жизни, Егор Линч. — Джон… — еле слышно прошептал журналист и притянул Кэрролла к себе. Их лица разделяли всего чертовых пару сантиметров, а ком в горле прерывал ровное и спонтанное дыхание обоих — Прости меня… Ты столько настрадался. Я тоже люблю тебя, Джон… И знаешь… — шепча в губы своим горячим дыханием — ты уже достаточно давно засел в моем сердце. Линч касается губ Джона и тут же отстраняется. Лёгкие касания губ чередуется с каждым нажимом языка, создавая тёплые, и в то же время, страстные чувства. Это наверное был самый лучший момент жизни, когда ты много настрадался из-за этого человека, а теперь он отплачивает тебе и извиняется с такой нежностью. Воздух вокруг, не смотря на суровый холод, стал жарким, горячим. Ком в горле Джона мешал ему, слезы поступали к глазам, может, как и у Линча, но прерывать этот момент не хотелось. Ни одному, ни другому. Сейчас было плевать абсолютно на все, даже на косо смотрящих людей. Пускай идут себе дальше, не до них. Им до парней вобще не должно быть никакого дела. Темп поцелуя то усиливался, то снова становился нежным и драгоценным. Хотелось большего, хотелось, чтобы Джон стал одним целым с ним. Стал самим Линчем, но казалось даже этого было бы мало… Журналист изучал все в парне. Он словно изучал все языком в его рте: изучал то нёбо, то проходился по зубам, забираясь под самый язык, или вообще его пытался забрать себе. Продолжался этот момент, действительно очень долго, несколько минут, а самое обидное было то, что вечно не хватало воздуха в лёгких, что и в первый раз, что и сейчас. Парни медленно отстранились друг от друга. — Джон… — Ты станешь моим парнем? — перебил писатель друга, а друга ли теперь? — Джон — повторил Линч и улыбнулся, — луна в ту ночь действительно была красива… — Что… — если бы Линч не держал Джона, то тот свалился бы на пол — Ты… — Даже не смотря на то, что меня выписали только вчера, я до сих пор помню все тобой сказанные слова, приятель — эта нежная улыбка могла свести с ума — тогда, я даже не знаю как описать, я слышал все… До остановки сердца… Но не мог проснуться, понимаешь? У меня работал мозг, а мышцы… Они, от слова совсем, нет. — Если бы ты не был перебинтован и слаб, я бы тебя стукнул. — Да за что? — Нечего смущать, придурок! Наверное, вы спросите где же стаканы кофе, за которыми ходил журналист? Я вам отвечу. Они оба находились на скамье и ждали, когда же их наконец заберут.