Он тебя любит

То насколько это очевидно, предсказуемо, даже не смешно, он поддаётся каждый раз, может спорить до хрипоты, но всё равно чаще всего соглашается. Вот и сейчас так. Хесус скучающе болтает виски в стакане, обтирая задницей подоконник, и не смотрит даже в центр комнаты, где в сверкающих огнях передвигаются его друзья. Братишкин выныривает откуда-то сбоку, улыбается как чеширский кот и так же, как и он, не направляет, а только ещё больше запутывает. — Так я и знал. — фыркает Вова, запрыгивает на подоконник и зашторивает их внутри, дёргая Хеса за край кофты. — Забирайся тоже, тут полно места. Подоконник действительно достаточно широкий и длинный, но зачем на нём сидеть Хесу совершенно невдомёк. Тем не менее он садится, только ноги так и остаются висеть, торча коленками. Они словно в домике, Братишкин, заговорщицки улыбаясь, наклоняется к нему. У Хесуса за спиной за тонким стеклом весь город как на ладони, далеко вниз и ещё дальше вперёд, но на него он не смотрит, только на лицо Вовы, который берёт его за руку, сжимая крепко запястье. — Что это? — спрашивает Хес, не сопротивляясь, пока Братишкин завязывает на его запястье бантик из серебряного дождика. — Зачем. — Чтобы ты не забыл, что ты чей-то подарок, Хес, кто-то будет пиздец счастлив, когда встретит тебя и полюбит. Хесус вдруг по-настоящему задыхается от слов, нежной улыбки и тёплых пальцев, скользящих по коже, а выдержать прямой взгляд серых глаз вообще выше его сил. — Я сейчас так пьян, что даже тронут. — в конце концов признаётся Хес, прижимая к губам стакан, и делает из него глоток. — Только хуйня всё это. — Почему сразу хуйня? Я знаю, что с надеждой у тебя всё хуёво, но с верой-то норм? Вот и верь. Хесус ухмыляется, прожигая взглядом штору и её же пиная. А Вова всё не сдаётся, вечно чересчур упрямый где не надо. — Хес, я серьёзно. Ты вот думаешь, что ты одинокий и всеми брошенный, а в мире есть кто-то, кому ты очень дорог. — Кроме того, что это пиздец банальщина, так ещё и говоришь за других людей. Откуда тебе знать? Ты можешь только за себя говорить. — Хес выдёргивает свою ладонь, которая уже слишком пригрелась в чужих руках, и отодвигается ближе к стене. — А я за себя и скажу! — заявляет Братишкин и съёживается под внимательным взглядом, глазки сразу бегают. — Я… Хес, я… Я тебя… Я твой друг… И очень тобой дорожу, нашей дружбой. Не забывай об этом. — С тобой забудешь. Я мирюсь со всеми твоими ёбнутыми сторонами, зря что ли страдаю? — ворчит Хес, но улыбается и, когда Вова притягивает его за плечи, обнимая, хлопает его по руке и трётся виском об его лоб. — Всё в порядке, Вов. Можешь вокруг меня так не скакать. — Пиздабол, лучше бы не пиздабольством занимался, а перестал убиваться из-за всяких сук. — Не называй её так. Я не хочу всё это обсуждать. Братишкин вдруг крепче сжимает его в руках, что Хес почти дышать перестаёт, это ощущается по-особенному, не как обычно, жарко и колет где-то в груди, там же где от объятий всё сжимается в тисках. Хесус поджимает губы и зажмуривается, утыкаясь носом ему в макушку, ему хочется разрыдаться по-настоящему, горько и тихо, так, как он даже в одиночестве в самые хуёвые моменты не плакал. Поэтому он Вову спешит оттолкнуть, а на его удивлённый взгляд натянуто улыбается. — Чуть не задушил в объятиях. — поясняет Хесус и двигает плечами, разминая их. — А я думал, что просто задушил. — хмыкает Братишкин, тянется через него и забирает с подоконника его стакан. — Иди себе сам налей. — Не жадничай. Хесус думает, что в их маленьком островке безопасности стало слишком душно, ещё немного и запотеют стёкла. Он отодвигает штору и спрыгивает на пол, чуть не сдирая её, его качает от выпитого алкоголя, хотя он и не знал, что столько выпил. — Эй, ты как? — спрашивает Вова, ещё больше отодвигая штору. — Охуенно. — отвечает Хес, обмахивая себя рукой. — Точно? Или мне тебя ловить? — Ты себя там лови. Я без тебя справлюсь. Брошенный Хесусу в спину взгляд не выражает уверенности, но Вова ничего не говорит.