Он тебя любит

Вова заходит в ванную, прижимается спиной к двери, переводит дыхание, подходит к раковине и умывается. — Привет, Вов. — слышится откуда-то сбоку. Братишкин отскакивает к противоположной стене, удивлённо поворачиваясь, в ванной свернувшись клубком сидит Хесус, из-за шторки от двери его не было видно. — Пиздец, Хес, ты чего тут сидишь? — Да просто. Вова вздыхает, подходит к нему и забирается тоже в ванну с другой стороны, она оказывается достаточно широкой, чтобы сидеть вдвоём, прижав к себе коленки. — Чувствую себя так мерзко, что всё же тебя заставил, тебе совсем не весело. — говорит Братишкин. — Похуй. — отмахивается Хесус, дёргая коленкой. — Блять. Хес отворачивается, ему не хочется смотреть на расстроенную морду Братишкина, только самому расстраиваться ещё сильнее. — Ты её прям так любишь, до сих пор? — спрашивает Вова. — Нет. Не говори ерунду. — фыркает Хесус. — Тогда почему? Я правда не понимаю, почему ты так убиваешься. За что ей такая любовь? — Да какая любовь, блять?! — Да такая! Меня бы так кто любил, нахуй, чтобы всё, чтобы защищал, даже когда я нихуя не прав. — Я тебя защищаю, когда ты не прав! — возмущается Хесус и толкает его ногой. — Что ещё нужно-то? — Ага, а при этом сам ругаешь. — ворчит Вова, хватая его за коленки, вдруг садится, поджав под себя ноги, и нависает над ним. — Вов, я тебя вообще не понимаю. — Это я тебя не понимаю. Что в ней такого, что в человеке вообще может быть такого? — Почему ты меня об этом спрашиваешь? Какая тебе разница? — Хес чувствует некоторое напряжение от прижимающегося к его коленкам грудью Вовы, но деваться некуда, он как в ловушке. — Ты ведь сам влюблялся, разве не знаешь, как это бывает? — Влюблялся… — Вот именно, иногда просто так бывает, что ты помнишь человека всю жизнь, как бы он с тобой не поступил. — И ещё хуже, готов прийти к нему на помощь в любой момент. — кивает Братишкин и утыкается носом ему между сведённых плотно коленок. — Не мог бы ты уже прекратить? Я имею в виду трогать меня, ты слишком близко. — просит всё-таки Хесус, чуть отодвигаясь, но всё равно соскальзывает по гладкой поверхности. Ему жуть как интересно в кого Вова был так влюблён и почему он никогда не рассказывал, хотя казалось, что он рассказывает ему обо всех своих тревогах. — А в постели она хороша? — Что? — Сосала охуенно? — у Братишкина глаза странно сверкают, словно рассерженно, когда он резко поднимает голову и крепче сжимает ладонями его коленки. — Мы не… — Сука! Хесус только поджимает губы, отворачиваясь, пока Вова похоже пытается проткнуть пальцами его штаны. Говорить об этом особенно не хочется, от этого он чувствует себя ещё большим дураком, и почему-то это ещё сильнее бесит Братишкина. Вова прижимает его коленки к стенкам и наклоняется над ним ещё ближе. Хес упирается руками ему в плечи, обниматься ему в таком странном положении вообще не хочется и ему уже плохо от всего этого, но тот вдруг ныряет вниз, хватается за бока, задрав кофту, и проводит большими пальцами по ямочкам на тазобедренных косточках. — Бля… — Хесус вздрагивает от контраста горячих ладоней и холодной поверхности ванны, голова кружится от алкоголя и ощущений. Братишкин совершенно бессовестно трётся носом об его живот. — Блять, хватит, что за хуйня? — возмущается Хес, дёргая ногами, в которые Вова упирается локтями, пытается оттолкнуть его за плечи, но безуспешно. — Я сосу лучше. — Еблан. — Хесус откидывается назад, сползая ниже, упирается задницей ему в колени и зарывается пальцами в волосы у него на макушке. — Я тебе на слово верю. Он ещё верит, что это всего лишь тупая пьяная шутка, но потом Братишкин тянет его за штаны и проводит до жути влажным и горячим языком по его члену через нижнее бельё. У Вовы лицо при этом ебанутое, а Хес дрожит и громко дышит, у него встаёт на это до безобразия быстро. И как же плохо, что в ванной такая тишина, потому что Хес слышит и чмоки губами, и хлюпанье слюны, и это возбуждает сильнее, чем приводит в раздрай сам Братишкин, который во всю скользит ртом по вытащенному из трусов члену. — Вов… — стонет Хесус, пытается вырваться, но Вова хватает крепко его за бедро и сжимает член у основания, предостерегающе. — Бля… Хес себя больше всего ненавидит в момент, когда толкается бёдрами вверх, чёрт, а он хорош, не соврал. Вова погружает в рот его член, жёстко проезжаясь по головке языком, медленно надрачивает рукой и скользит пальцами другой по нежной коже бедра. Хесус всё ещё сжимает в кулаке его волосы, но больше не тянет за них, мешая двигаться, его трясёт, уносит, он даже стонет тихо, больше мычит в сжатые губы. Точно возненавидит, если тот остановится. Но Братишкин и не думает останавливаться, на мгновение только отстраняется, глубоко вздыхая пару раз, отчего Хеса дёргает и размазывает по поверхности ванны, а потом он скользит по члену вверх языком по всей длине и вниз посасывая губами. Откуда-то знает, что яйца Хесу трогать не нужно, а может и сам не любит. Хесус отдёргивает свои же мысли, не делает же это Вова постоянно? А если делает, то кому? — Блять, пиздец. — ругается Хес, он это не вывозит, он должен был это прекратить, но теперь, просто не в состоянии. — Вов, стой, я… Я больше не могу, сука! Хмыкнув, Братишкин насаживается особенно глубоко и быстро, сглатывает, щекоча головку самим горлом, и до ужаса пошло сверкает глазами, когда Хес кончает ему прямо на язык, заполняя рот спермой. Хесус больше ничего не в состоянии сказать, у него горит лицо, что он, наверное, такой же красный как Вова, влажными ладонями хватается за бортики, стараясь отодвинуться, и неловко подтягивает штаны с бельём. Что удивительно, приподнимаясь, Братишкин не сводит с него взгляда, и тот свой не может отвести, насколько бы это ни было странно, он смотрит горячо и опасно, словно хищник, а не тот, кто только что отсосал чужой хуй. Ни стыда, ни совести, нахуй.