Он тебя любит

Хесус не был уверен, когда оставлял Братишкина ночевать у себя в квартире, но Вова всё ещё дрыхнет, минув завтрак и обед. Хес приводит себя в порядок, кое-как запихивает в себя лёгкий перекус, а заодно таблетки от головы, которая исправно трещит. Ему даже страшно, говорить с ним, сейчас он без тумана в голове может прогнать всё случившееся по-новой. И случившееся это лютый пиздец. — Блять. — Хес трёт лоб ладонью, приваливаясь бедром к кухонной тумбе, смотрит в окно, уже темнеть начинает, солнца уже вообще не увидеть. Хесус нервно проходится по кухне, открывает холодильник, закрывает, размышляя, что ему предложить Вове, когда тот проснётся. Предложить особо и нечего, может получится доставку заказать. Хес волнуется, что Братишкин всё ещё не вышел, ходит перед дверью пытаясь прислушаться, вроде тихо, не храпит, не шароёбится. Слух его обманул, потому что дверь резко открывается и по лицу Вовы сразу видно, что он вообще не был настроен общаться прямо сейчас. — Хес? Караулишь? — спрашивает Братишкин, нервно топчась на месте, ещё и в одних трусах. — Нет, просто волновался, прости. — Хесус направляется обратно на кухню, чтобы не смущать его. Вова заходит на кухню спустя пятнадцать минут, умывшийся и одетый, кидает на него хмурый взгляд и плюхается на стул. — Что? Будешь на мозги капать? — И не думал. Хочешь что-нибудь? — предлагает Хесус и открывает верхние шкафчики, изображая бурную деятельность. — Есть колбаска, кофе вроде где-то был, сыр и кашу можно заварить. — Давай по факту говорить, а не вот это всё, ладно? Не делай вид, что всё в порядке. — Всё на самом деле в порядке. — Да, блять, неужели? — бесится Вова, вскакивая, и подходит к Хесу вплотную, но понимает это и отходит назад, не знает теперь что можно, а что нельзя. — Хес, я может спал дохуя, но, честно говоря, я всё ещё пиздец как устал от всего этого. — Ты… Давно ты понял? — Что? — Что? Да, блять, что тебя хуи привлекают, ты же не вчера это понял? — Хесус качает головой, хватает его за плечи и сажает обратно на стул, себе подтягивая второй. — Прости, я не давлю, если ты не хочешь говорить, то не будем. Просто выскажись. — Что мне высказывать? Будь проще, я подкатил к тебе вчера яйца, а ты устроил какую-то психологическую разборку моего поведения. — Ты что сделал? — А что? Думаешь, я отсосал всем вчера, пока ты не видел? Я уже понял, какого ты обо мне мнения, я, блять, неожиданно стал геем и захотел всех мужиков в мире, так? — Конечно нет, я так не думаю. Ты ведь сам сказал, что доверяешь мне. — растерянно отвечает Хесус. — Точно, сказал… — Вова утыкается лицом в свои ладони. — Я хуйню сделал, и мне нечего сказать. — Но… У тебя есть с этим проблемы? — Нет, то есть, я не набрасываюсь на людей, если ты об этом. — Не чувствуешь к себе отвращение или что-то такое? — Если только из-за того, что натворил. — Хорошо. — улыбается Хесус и треплет его по влажной на концах чёлке. Но по нему не скажешь, что ему хоть немного стало легче, Братишкин затравленно на него смотрит, поднимая голову, и отводит взгляд. Хес чувствует себя беспомощным, Вова всё это время так старался ему помочь, боролся с его депрессией, поддерживал после расставания, а ему теперь и сказать нечего, и помочь нечем. А быть рядом словно бы сделает всё ещё хуже. — Колбаска? — робко спрашивает Братишкин, потирая ладони об коленки. — Конечно, сейчас. — отвечает Хесус, встаёт и метается по кухне, включает чайник, достаёт необходимое и ставит всё на стол. Даже жуя бутерброд Вова не веселеет, Хесус уже предлагает ему заказать что-то получше, но он отказывается и продолжает строить постную мину. И Хес уверен, что если скажет что-то не так, не придумает что-то, то все их отношения в такой пиздец ёбнутся, хотя куда уж хуже? Но ему нечего сказать. — Вов, ты мой лучший друг, и я всегда готов тебе помочь. — говорит Хесус, нарушая затянувшуюся тишину. Братишкин зависает с куском хлеба во рту, хлопает глазами и кивает, опустив взгляд в чашку чая. — А ты мой… Почему-то в это верится ещё хуже, чем в слова «Всё в порядке», но Хес не спорит, тоже глядит в стол, нервно постукивая по нему кончиками пальцев.