Догнать Рождество

🍓🍓🍓

Люцифер привык его ждать. В самом начале их знакомства он ждал, пока Бонт созреет, осознает, примет, что его тянет к мужчине. «Я не гей» — стало девизом начала их отношений. Люци и сам ним не являлся, он просто бесконтрольно, бесповоротно и абсолютно несвоевременно влюбился в своего студента. Между ними было всего пару лет разницы, но Бонт — поздний и единственный сын, — упорно сопротивлялся наследственной стезе юриспруденции, после выпуска из школы предпочитая колесить по миру с фотоаппаратом, а не грызть пыльный гранит науки в каком-нибудь заведении. И только к двадцати семи годам сдался увещеваниям матери и принял веские доводы отца, поступив в универ в родном Миннеаполисе. Где им с Люци и суждено было встретиться. Искра вспыхнула почти мгновенно, когда Бонт, обычно, не утруждающий себя посещением второстепенных предметов, случайно оказался в тот день в аудитории, и внезапно залип на магнетически харизматичного профессора, читающего лекцию о чуме XIII века так, словно озвучивает эротический триллер. Необычными — и в то же время, притягательными, — в нем были не только сексуальный голос, демоническое имя и глубокие, словно кипящая лава глаза, но и молодой возраст, и татуировки, оплетающие шею, и, как Бонт мог лишь догадываться, спускающиеся ниже… Гораздо ниже, чем он позволял себе фантазировать. Молодой человек сам не отдавал себе отчёта, что из вышеперечисленного — или все сразу? — заставило его окликнуть профессора после лекции. У них завязалось общение — что-то между игрой в гляделки и недомолвки, и беседами об увлекательном времени глубокого Средневековья. Почему-то они сразу незримо переступили ментальную грань, отделяющую дружбу от... чего-то большего. Чему Бонт не мог дать названия. Но смог Люци, поцеловав своего студента во время одной из жарких дискуссий на историческую тему. Дальше… Дальше было сложно. Больно, непонятно, тоскливо. Они резко отдалились, и медленно умирали друг без друга. Люци даже не ждал. Терпел, приняв выбор другого человека. А Бонт… Бонт плакал, отрицал, злился, внушал себе, что это неправильно и грязно, и вообще, он не такой. Начал отношения с давней подругой, и даже обручился. Не помогло. Их с профессором так тянуло друг к другу, что хватило одного неосторожного взгляда, одного неверного случайного касания, чтобы сбежать с рождественской вечеринки у общих знакомых, и проговорить в машине всю ночь. «Я не гей...» — Люцифер тысячу раз сцеловывал эту болью и обидой отдающую фразу с дрожащих, соленых от слёз губ. «Я тоже» — пронзительной дрожью растекалось в ответ по коже Бонта, когда смуглые нетерпеливые пальцы забирались под рубашку, разбрызгивая пуговицы по салону. После той ночи стало ясно — врозь им ещё хуже, чем друг с другом. Люциферу понадобился весь его такт, чтобы не упорствовать, не торопить, выжидать, в одиночку прихлебывая горечь непонимания, все ради того, чтобы однажды услышать: «Хочу...». Когда Бонт, наконец, оттаял, подпустил к себе, пришлось ждать ещё два долгих года до выпуска, скрывая их отношения. И все ради того, чтобы буквально за пару месяцев до диплома нелепо спалиться в богом забытом баре на окраине города, куда, по обескураживающему стечению обстоятельств именно в тот вечер нагрянула ректор университета Ребекка Уокер. От публичного скандала Люци спасло только то, что у ушлой ректорши у самой было рыльце в пуху — сопровождающий несносную бабёнку блондинистый длинноволосый хлыщ явно не походил на ее мужа, почтенного учителя никому не нужного естествознания Фенцио. Люцифера уволили по тихому, взяв слово не преподавать минимум пять лет. А потом был нелегкий путь: от бойкота до принятия родителями Бонта факта, что единственный любимый сын, отменив свадьбу с подругой детства, переехал в крохотную квартирку безработного профессора. Они вместе пережили бурю в его семье, когда Бонт не стал работать в фирме отца, предпочитая подниматься с нуля. Люци поддерживал его во всем, будучи свидетелем и поражений, и малюсеньких искорок первых побед. Он ждал его, в энный раз подогревая остывший ужин, сначала в той самой квартирке, затем в апартаментах побольше, и вот, наконец, в загородном доме: почти в глуши, на севере штата, где они создали свой собственный уютный мирок. Люци всегда ждал терпеливо и верно, параллельно батрача на индивах, подтягивая нерадивых студентов по истории, собирая материалы для собственной книги и обустраивая их быт. И даже уже не удивлялся, как он, по сути, опальный профессор, стал свободным человеком именно тогда, когда потерял все, что строил целую жизнь. Но что та жизнь, если бы в ней не было Бонта? Пусть, большую часть времени, на расстоянии. Бонт ценил каждую мелочь, обращал внимание на все, что, благодаря Люци, делало его жизнь лучше, приятнее, легче, но в последнее время дома бывал не так уж часто, разрываясь между работой и все ещё скептически настроенным на его брак отцом. И вот, наконец, неделю назад терпение Люцифера лопнуло. — Чикаго? Ты летишь в гребаный, мать его, Чикаго в канун Рождества, сладкий? От порыкивающих угрожающих ноток в его голосе, Бонта озноб продрал по позвоночнику. В интимном ласковом прозвище сейчас и в помине не было нежности, только обида и яд. Парень мгновенно вскинулся: — Хочешь, откажусь? Пошлю к черту и Шепфакиса с Малумисом, и Эрагона! Сам виноват, что нашел приключения на свою дряхлую задницу в канун Рождества! Бонт сложил руки на груди и капризно поджал губы, выразительным поигрыванием бровей демонстрируя, что он думает и о своих боссах — братьях-греках, — и о несносном клиенте — затухающей рок-звезде, пытающейся взбодрить былую славу актом внезапного эксгибиционизма. — Ну, действительно! Почему я́ должен защищать такого идиота?! Демонстрировать пятую точку в Централ-парке средь бела дня! Да ещё и при скоплении народа с кучей детей! Потрясающий кретин! Люци, изо всех сил стараясь не рассмеяться, шагнул к Бонту, сжимая его в объятиях. — Ладно, ладно! Лети в Чикаго, спасай эту ходячую проспиртованную мумию, получай свою славу и повышение. Бонт непонимающе захлопал глазами: — Но Люци… Ты же только сейчас сказал, что не хочешь, чтобы я летел. — Ага, вот не полетишь, а мне потом все праздники смотреть как ты пялишься оленьим взглядом в телек, жадно глотая репортажи из Чикаго, и вздыхаешь, как умирающий лебедь. Смеясь, Люцифер чмокнул своего благоверного в нос, а затем боднул в подбородок. — Не понимаю о чем ты, — с наигранным недовольством отозвался Бонт, высвобождаясь. — Если бы ты сказал твердое «нет», я бы послушался беспрекословно. Но, собирая чемодан, он не мог сдержать улыбки от теплого чувства в груди. Как же он любит Люци! И работу свою любит, хотя если бы ему пришлось выбирать… Нет, даже думать об этом не хочется! Хорошо, что Люцифер такой понимающий. Тем более, в этот раз его ждало не просто слушание дела — на кону стояло место младшего партнёра в фирме, и Бонт, хоть и был уверен, что заслуживает его как никто другой, не мог усидеть дома в эти дни. — Я вернусь вовремя, обещаю! Мы догоним Рождество вместе! Чмокнув Люцифера в покрасневшие от мороза губы, он хлопнул дверцей такси. Машина, сорвавшись с места, оставила вихрь снежинок, осевших на ресницах бывшего профессора. Люци бездумно крутил кольцо на безымянном пальце — совсем новое, непривычное, — и мысленно прикидывал, каков у него шанс впервые за последние четыре года встретить праздник в одиночестве.