Догнать Рождество

      Оно того стоило. Долгая, изнуряющая терапия, переезд в новый город, появление ещё одной собаки, которому я вначале противился, а потом обреченно смирился, — оно того стоило. Сжав челюсти до скрипа, ходить на сеансы, чтобы вновь стать собой. Трястись за дверью ванной (мой островок спасительных иллюзий), не веря докторам и самому себе, что я, наконец, здоров. Всё, чтобы потом видеть твою улыбку — такую искреннюю за долгое время.       Срываться с места, буквально за считанные дни решившись на переезд, чтобы обрести новый дом, где мы заново нашли друг друга. Заводить ещё один несносный комок меха, чтобы… Коржик тоже был счастлив. Ведь когда счастлив он, счастлив и ты. Ты вообще удивительное создание, Люцифер — чужое счастье тебе важнее собственного.       Черт, ты самый противоречивый и, в то же время, невероятным образом самый гармоничный человек в моей жизни. Самый любимый. Близкий. Родной. Мой.       И сейчас, глядя как ты спишь под аккомпанемент моего сердца (оно бьется так громко, что боюсь тебя разбудить), я как никогда уверен: ты сто́ишь чего угодно. Любого труда, бессонных ночей, преодоления любых препятствий. Даже вырванного сердца, если потребуется. Как повезло, что ты лишь просишь любить тебя в ответ.       Я говорил, что у меня кинк на заботу о тебе? Нет, конечно, мне всегда доставляло удовольствие что-то делать для тебя, но тогда важнее был результат: благодарная улыбка или крепкое объятие, которым ты награждал мои старания. Теперь же я кайфую от процесса. От самой мысли, что буду готовить тебе ужин. От каждого этапа нехитрого процесса, от скрупулезного заваривания твоего любимого чая. По всем правилам и канонам — я научился! Самое время встать и пойти на кухню, но не могу отказать себе в удовольствии напоследок чуточку полюбоваться.       Если бы у меня спросили, знаю ли я восьмое чудо света, я бы ответил: спящий ты. Твоя кожа, что золотится в мягких отблесках камина; густые ресницы, что оставляют на скулах трепещущую бархатную тень, когда закрываешь глаза; глаза… в них так много, они говорят красноречивее слов. За восемь лет я изучил все их оттенки, а ты меня как открытую книгу читаешь и подавно. Так что, захоти мы, могли бы и вовсе отказаться от устной речи.       Сердце бьется неровно, когда перевожу взгляд на твои губы: безупречно пухлые, идеально мягкие, красиво изогнутые, словно лук Купидона. Черт, я стал таким пошло-сентиментальным! Но, удивительным образом, не испытываю по этому поводу никакой неловкости, ведь разве может быть что-то банальное в поклонении тебе?..       Мне не нужно воды, чтобы утолить жажду. Достаточно поцеловать тебя.       Как жаль, что не могу сделать это прямо сейчас — не хочу будить. Ты так много работал перед Рождеством, даже в Сочельник, что, придя домой, уснул прямо в одежде. Но желание прикоснуться слишком велико, поэтому, склонившись, приникаю губами к тыльной стороне твоей ладони. Кожа здесь немного шершавая, обветренная — ты не любишь перчатки да и не мерзнешь никогда, — но мне кажется, что нежнее на свете ничего быть не может.       Коржик у тебя в ногах утробно вздыхает, ворочаясь. Ты, не просыпаясь, поворачиваешься на бок, сгребая в охапку пригретого на груди Персика, подтягиваешь колени к животу. Все, меня окончательно вытеснили с кровати. Уверен, это заговор пушистых клубков, которые, гипнотизируя меня двумя парами глаз-бусин, прозрачно намекают, что ужин сам собой не приготовится. Потрепав Коржика по жирной спинке, осторожно выхожу. Оставляю дверь неплотно прикрытой — не хочу, чтобы псы выли и скреблись.       Спустившись в кухню — такую непривычно маленькую по сравнению с нашим кулинарным полигоном в Миннесоте, — первым делом, включаю радио. Из динамика льется умиротворяющий голос Фрэнка Синатры. Я не питаю особого пристрастия к ретро музыке, но когда за окном густые сумерки и падает пушистый снег, подобный выбор плейлиста кажется закономерным. Какое-то время просто стою, погруженный в сладкоголосые переливы, и пялюсь на медленно кружащиеся хлопья. Собственное отражение в стекле окна, обрамленное миганием развешанных на кухне гирлянд, зачаровывает. Сквозь свои зрачки вижу кадры нашей жизни в этом доме, проносящиеся воспоминания.       Первые шаги по старому, по-деревенски уютно скрипучему полу. Растерянность перед неизвестным и радостное предвкушение нового. Несмелые, обоюдно подбадривающие улыбки. Шутливая возня с распаковываем коробок. Наш первый ужин при свечах прямо на полу. Напряжённость привыкания к новому месту, сменившая крепнущей уверенностью: все будет хорошо. Мы вместе и ничто этого не изменило. Можно выдохнуть, поверив в уютную реальность и твои исцеляющие объятия.       Первый — не только в этом доме, вообще, за долгое время, — секс…       Мои щеки вспыхивают мучительным румянцем — вижу это даже в тускло поблескивающем стекле. И чувствую отчаянно затрепыхавшимся за ребрами сердцем: оно становится центром, от которого сладким ядом по телу расползается легкое возбуждение. Стыдливо-робкое, будто впервые грежу о тебе, Люци. То, как я познал тебя здесь, сродни потере невинности. И дело не в позах, частоте и интенсивности — хотя жар наших тел, без сомнения, помнит каждый уголок этого дома. Даже столешница, за которую я сейчас отчаянно цепляюсь. Дело не в иссушающих нутро оргазмах, которых в твоих объятиях испытал бесчисленное множество. Не в физической потребности тела, удовлетворяя которую, мы каждый раз на несколько мгновений умираем, нет. Смысл в глубокой, жадной, неутолимой потребности тебя. Принадлежности тебе. Неисчерпаемой, с годами только множащейся. Она становится шире, прорастает глубже и невыносимо зудит, стоит расстаться дольше, чем на день.       Я вздрагиваю, когда на стол бесшумно прыгает пушистая тень. Аббадон, косясь изумрудном глазом, издает короткое требовательное «мяу». Вздыхаю. В отличие от покорных корги, ориентал ждать не станет. Достаю кусок вырезки, щедро кромсаю несколько тонких ломтей, чтобы наверняка задобрить это воплощение Сатаны на земле. Получив «взятку», котяра вальяжно спрыгивает, исчезая под столом.       Из динамика звонко бьют рождественские колокольчики в аккомпанементе скрипа полозьев по снегу, и я окончательно выныриваю из своих грез. Хлопаю прохладными ладонями по пылающим щекам, чтобы окончательно взбодриться. Ментальная дрочка на мужа не повод оставлять его голодным. Звучит двусмысленно, но, настойчиво отогнав эротические фантазии, начинаю готовить ужин.       Я не ты, мне времени требуется больше. Да и изобретательностью на кулинарном поприще не одарен. Все рецепты стырены у знакомых либо слизаны из интернета, а затем уже подогнаны под твои вкусы. Это ты и овсянку на воде, добавив щепотку сухого чеснока и потерев туда сыр, умеешь варить так, что даже я, — тот ещё гастрономический привереда, — уплетаю за обе щеки. Мои кулинарные навыки намного прозаичнее: тосты с нутеллой, омлет, салаты/сэндвичи, ну, и жарко́е вот в горшочках научился готовить — самое приличное из моего арсенала недо-повара. Поэтому рождественский ужин будет состоять из этого самого жарко́го со стручковой фасолью, картошкой и мясом, незатейливого салата с винной заправкой и персикового пирога, который я за твоей спиной выпросил у соседки миссис Тиш.       Отдаваясь своему нехитрому занятию, не замечаю как течет время. Зато понимаю, почему ты так долго пропадал на кухне: если готовить с любовью, а не просто, чтобы набить живот, — затягивает как медитация. Отправив жаркое в духовку, принимаюсь за салат. Увлекшись, превращаю помывку овощей в перформанс: подбрасываю в разных направлениях, выкрикивая победное «ха!» каждый раз, как удается поймать. Прибавив радио — теперь там поет Элвис Пресли, — чищу огурцы и пританцовываю в такт. На особо патетической ноте подношу огурец ко рту наподобие микрофона и, подражая королю рок-н-ролла, трясу головой, изогнувшись назад.       Влажное касание собачьего носа возвращает в реальность. От неожиданности роняю ни в чем не повинный овощ, что задорно скачет по полу. Таращусь в глаза Коржику и он укоризненно смотрит в ответ. Пёс переводит несчастный взгляд самого голодного в мире существа на стол и сглатывает слюну, красноречиво намекая, что обрезки мяса просятся в пасть. Искра, буря, урчание живота. Видимо, корги соблазнился запахами еды и торчит тут уже какое-то время, пока нерадивый хозяин играет кухонное шоу.       — Коржик, не мешай, я хочу досмотреть, — голос — чуть сонный, с хрипотцой, — заставляет подпрыгнуть на месте.       Оборачиваюсь и вижу тебя. С отпечатком подушки на щетинистой щеке и растрепанными волосами, что хаотично спадают на лоб, ты выглядишь противозаконно привлекательно. Будто нарочно, чтобы я тут подох от милоты. Персик на твоих руках звонко тявкает. Ты хочешь шоу и разве могу я его тебе не дать? Приближаюсь в танце — боги, краска смущения заливает лицо до корней волос! — стараясь выглядеть не слишком неуклюжим. Но ты одобрительно улыбаешься и это придает уверенности. Оказавшись рядом, наклоняюсь к твоим губам, но лишь легонько глажу их своими, отворачиваясь в последний момент. Ты огорченно рычишь, по инерции вытягивая губы трубочкой, и это раззадоривает. Скольжу ладонями по твоим бокам, наслаждаясь непроизвольным сокращением мышц и участившимся дыханием. Прохожусь кончиками пальцев по плечам вниз, мимолётно лаская кисти. Обманным жестом уклоняюсь от поцелуя, который ты пытаешься сорвать, и, подхватив на руки Персика, отстраняюсь. Элвис доходит до кульминации, рок-н-ролл будоражит кровь. Танцую, отдавшись этому безумству. Щенок в моих руках повякивает, суча́ лапками в воздухе. Это выглядит презабавно, учитывая, что одно ухо у него ещё не встало и подпрыгивает в такт пляски. Слышу твой смех и, куражась, кружу по кухне вместе с Персиком. Очередной неловкий пируэт и мы врезаемся в раковину. Пытаюсь отдышаться, машинально прижимая поскуливающего корги к себе. Коржик встаёт на задние лапы и глухо ворчит. А ты…       Ты смотришь на меня так, будто хочешь сожрать. Съесть вместо горячего и десерта в придачу. На миг забываю, что мы не в спальне, голые, а на кухне, с ошметками пищи на полу, в компании подозрительно поглядывающих на нас псов. Твой взгляд осязаем. Он плавит кожу и согревает душу. Не разрывая зрительного контакта, наклоняешься, чтобы поднять одиноко валяющийся огурец. Дыхание невольно ломается в горле, стоит тебе приблизиться вплотную. Улыбнувшись уголком рта, что рисует очаровательную ямочку на щеке, наклоняешься прямо через меня и… ополаскиваешь огурец под краном. Я невольно вздрагиваю, когда брызги долетают до шеи.       — Замёрз? — не прерывая своего занятия, трешься носом о мою вмиг покрывшуюся мурашками кожу.       У меня слабеют колени и сосет под ложечкой, и на ответ я просто не способен.              — Нехорошо разбрасываться едой, — звучит прямо в ухо одновременно с сочным хрустом, когда смачно вгрызаешься в огурец.       Клянусь, Люци, это вставляет круче любого порно!.. Твои губы — мягкие, влажные, — так близко, что удержаться просто невозможно! Ловлю их своими, цепляю нижнюю зубами, ощущая как в рот течет огуречный сок. Твое дыхание разбивается смешком о мои губы. Тяну за ворот джемпера, желая вплавиться тебе под кожу, разделить кислород на двоих.       Возмущенный писк прерывает наши шалости. Персик, заскучав, начинает вылизывать все, что под язык попадется: мои руки, твой подбородок, недоеденный огурец.       — Фу, нельзя! — я захлебываюсь смехом, пытаясь увернуться от слюнявых лобзаний.       Ты, выкинув огрызок огурца в мусорку, придавливаешь мохнатого возмутителя спокойствия.       — Маленький наглый мех! Нужно молчать, когда старшие общаются! Но вообще он прав: мы все умираем от голода. Давай ужинать, а?       Как ни прискорбно, я вынужден согласиться.       Наполнив собачьи миски до краев, мы сервируем ужин вместе. Я не упускаю возможности лишний раз прильнуть к тебе, балдея до мурашек от того, как отзывчиво ты жмешься в ответ, оставляя случайные поцелуи, где придется: в изгибе шеи, за ухом, на кончике носа. Шутливая игра заводит и если бы не шумное чавканье довольных псин, сбивающее настрой, все бы вылилось в быстрый жаркий перепихон прямо на столе. Ты это понимаешь, многообещающе сверкая глазами. Дразнишь.       Смутившись, хватаю переносно́й столик, едва не запинаясь о собственные ноги, несу в гостиную. Черт, да почему я вечно краснею от твоих двусмысленных улыбок, будто девственник, стесняющийся собственных желаний?.. Может, потому, что никто никогда не приближался ко мне так близко? Не заглядывал так глубоко в душу — туда, куда я сам боялся смотреть. Не показывал мне, насколько хорош я могу быть. Даже если поступки мои далеки от идеала…       Ты бесшумно приближаешься сзади, обнимаешь, мягко стискивая.       — О чем задумался? — пленительным, как нагретый велюр, шепотом мне в шею.       Размякший от ласки, отвечаю правдиво:       — О том, как чувствую себя рядом с тобой.       — И как же? — немного насмешливо, но с искренним интересом, потираясь носом о мою колючую от мурашек кожу.       Поддаваясь исцеляющему плену твоих рук, чуть поворачиваю голову, встречаясь губами с щетинистой щекой. Замираю в сладком мгновении, прикрыв глаза.       — Лучше.       — Лучше, чем когда?       — Чем всегда.       Ты целуешь осторожно, скользя губами по краешку рта. Мне хочется больше, глубже, но и балансировать на грани нравится безумно. И ты понимаешь: стискиваешь властно, скользишь ладонью по открытому горлу, чуть сжимая, но мне и этого достаточно, чтобы пол под ногами поплыл, а в паху́ потяжелело.       — Позже, — скрашиваешь бескомпромиссное заявление соблазнительной улыбкой и снова приникаешь к губам, обводя большим пальцем линию челюсти.       И я сдаюсь на твою милость, растворяясь, подчиняясь, сливаясь. Ловлю крохи благосклонной ласки, насыщаясь и одновременно раздразнивая аппетит.       — Бонт… — твои глаза сияют пойманным в плен зрачков отсветом камина. — Я голоден.       Твой живот, словно в подтверждение правдивости слов, возмущенно урчит. Мы оба, не выдержав, смеемся: счастливо, свободно, уютно.       — Не могу тебе отказать, — как же я люблю тебя, Люци.       Мы садимся за импровизированный стол, прямо на пушистую шкуру у камина. Ты с аппетитом ешь, нахваливая мою стряпню и, будь на твоем месте кто-то другой, я бы не поверил. Но твое умение находить хорошее во всем, самом незначительном, неоспоримо. Как же легко тебя радовать, Люци — получая десять процентов заботы, ты возвращаешь во стократ. И хочется баловать тебя бесконечно…       Уже за персиковым пирогом спрашиваешь:       — Не скучаешь по ритму Чикаго? По нашему рождественскому марафону и приключениям?       На мгновение замираю, отслеживая в твоем тоне затаенные нотки грусти или горечи. Но нет, ты просто интересуешься моим состоянием. В груди что-то ёкает от резкой волной накатившего тепла. На ощупь сжимаю твою руку. Она крепкая и надежная. Как и ты, мой мир.       — Немного.       Тяну ладонь к лицу, касаюсь горячей кожи краешком губ, ликуя от мимолетной вспышки желания в твоем взгляде.       — Но мы придумаем что-то новое, правда?       Не давая ни на секунду усомниться, топишь меня в жаркой благодарности поцелуя.       …С улицы доносятся оглушительные звуки салюта. Задремавшие у камина псы мгновенно вскакивают, сплошным, звеняще-меховым клубком выкатываются в прихожую. Томную сонливость домашнего рождественского вечера разбавляет задорный гвалт и легкий хаос. Мельком переглянувшись, мы, не сговариваясь, бежим одеваться.       На улице все так же метет снег, оседая махровыми хлопьями на твоих ресницах, теряясь в волосах. Подтаявшие снежинки мерцают бриллиантами. Тянусь стряхнуть капли, пока не натекло за шиворот, и в очередной вспышке салюта замечаю тонкий белый росчерк: словно молния на ночном небе. Седина.       — Эй, ты чего? — мягко толкаешь меня плечом и тут же приобнимаешь, трогая носом мой нос. — Не замёрз?       Неопределённо улыбаюсь, притираясь к боку, как шалый кот. Рядом с тобой никогда не мёрзну. Но мысль, что время неумолимо, оседает горчинкой на кончике языка, и я молчу в ответ.       Мы смотрим салют, щедро устроенный кем-то из соседей. Кроме миссис Тиш я мало кого пока знаю. Но, не сомневайся, Люци, я наверстаю. Помогу построить нашу новую жизнь, где каждый день — как маленькое чудо. Где есть место новому человечку…       Время от времени ты прерываешь поток моих мыслей, наклоняясь поцеловать. Принимаю каждый поцелуй как дар, а отстранившись, не могу тобой налюбоваться.       Нашим отношениям восемь лет. Можно ли любить сильнее? Я задаю себе этот вопрос ежедневно, любуясь твоей сонно-умиротворенной улыбкой или мысленно разглаживая морщинку между твоих бровей. Наблюдая, как занимаешься рутинными делами. Или играешь с коржиками. Или просто сидишь в задумчивости над студенческими конспектами, засунув за ухо карандаш.       Ка́к можно любить больше, чем я уже люблю тебя, Люци? Не знаю, но все же я люблю.