Темная вода

Любить - это так глупо Всё получилось не так, как хочется Лезут холодные Скользкие щупальца в мир одиночества Калечат и ранят, и сердце сжимают вежливой ложью Но мы же не станем холодными, скользкими тоже. /Fleur/

Гермиона внимательно слушала, изредка прихлебывая из бокала. Люциус рассказал, как провел первый год после войны. В Азкабане, где ему было и место. Без эмоций, просто констатировал. Потом о конфликте с сыном и ссоре с женой, помолвке Драко с младшей Гринграсс. О чувстве вины и ощущении, что все вокруг сломано, разрушено и никогда не будет прежним. Об изменах Нарциссы, которые она не скрывала, и последовавшем разводе. Об относительном примирении с сыном, от которого стало еще хуже. Какой толк делать вид, что все по-прежнему, когда ничего уже не было по-прежнему. Самого Люциуса прежнего не было. Часть осталась на войне, часть в тюрьме, а часть он сам придушил в себе. Ту часть, которая, помешавшись на чистоте крови, после отбытого заключения орала в лицо Драко о сомнительном происхождении его невесты и ужасном мезальянсе. Ту, которая, напичканная традициями, устоями и долгом перед многочисленными предками, разрушила в итоге их счастливую поначалу и любящую семью. То, что осталось от него после этого раздела, душой можно было назвать с натяжкой. Он рассказал о том, что утратил вкус к жизни и какие-либо желания. Как перестали прельщать деньги и власть, как осточертели вежливые обращения и заискивающие взгляды. Об уходе с министерской должности и последовавших за этим скандальных статьях в прессе, которые приписывали ему все мыслимые и немыслимые пороки. О решении прекратить влачить жалкое существование, оставить, наконец, все в наследство счастливо женатому сыну и уйти из жизни тем способом, каким сам решит. Никаких эмоций, просто констатация. Все-таки, не зеленый юнец, это не истеричный порыв и не желание сделать так, чтобы «все вдруг поняли и осознали». Перед Гермионой сидел смертельно уставший мужчина сорока пяти лет, который выбрал больше не жить. И спокойно об этом рассказывал. Так спокойно, что она почти поверила. Но девушка была пусть и не выдающимся, но легилиментом и отличным целителем. И она безошибочно почуяла, что за внешним спокойствием кроется что-то большее. Как невидимый глазу нарыв, скрытый швом почти затянувшейся раны, который нужно вскрыть, обязательно вскрыть, иначе смерть. Вскрывать больно, но необходимо для выздоровления. «Он твой враг», - тихо шепнул внутренний голос. Гермиона мысленно отмахнулась. Перед ней был не враг. Перед ней был человек, нуждавшийся в помощи. Она поставила опустевший бокал на стол. Люциус молчал, несколько минут назад закончив свой рассказ. Он внутренне удивлялся, что на него нашло, почему вдруг он сейчас решил вытащить из себя это все, почему перед ней? Мысленно спросил себя, а перед кем еще? Она же все-таки спасла его. От него же самого. Мыль о веритасеруме снова прокралась в голову, но не нашла своего развития. Какой, к драконьей бабушке, веритасерум, она же пьет то же самое. И молчит, слушая его. Гермиона встала, придвинула к себе его бокал, наполнила снова, не забыла про свой. Грог, видимо, подогревался в котле заклинанием, потому что был столь же обжигающим и приятным, как в первый раз. - Послушай… Малфой вздрогнул от ее внезапного перехода на «ты». - Я не могу поверить, что ты сломался, Люциус, - продолжила девушка, - Кто угодно, но не ты. Их глаза встретились. Что-то в ее мягком голосе и в ее взгляде заставило его напрячься, словно противясь тому, что произойдет дальше. Она не касалась его разума, это просто была обостренная эмпатия легилимента, которая давала ощущение, что ты можешь все понять и все принять. Малфой уже понял, что Грейнджер владела ментальными искусствами. Он и сам владел. Но ментальный блок ставить не стал. Позволил ощущению доверия мягко втекать в мозг. - Я не сломался. Я просто устал с этим жить. - С чем? Кажется, она уже знала ответ. - С чувством вины. А вот Гермиона ментальный блок поставила. Щиты словно вспыхнули, она даже поморщилась от почти физического ощущения. Но в следующий миг ее лицо приняло прежнее выражение, а чертова буря ее собственных эмоций билась внутри о выстроенную стену, как прибой о стены Азкабана. Ей было так знакомо это чувство, чувство вины. О, она в нем эксперт. Голос Малфоя отвлек ее. Он тоже перешел на «ты», хоть это и претило его воспитанию и далось не без труда. - Скажи, Гермиона, разве с подобным чувством вины можно как то жить? Оно ведь не проходит, не забывается, никуда не пропадает. Оно просто живет в тебе изо дня в день и жрет тебя. Такой внутренний дементор. - Жить можно с чем угодно, - хрипло ответила девушка и сделала большой глоток из своего бокала. Она не доверяла своему голосу. - Разве? Рассказать тебе, за что я чувствую вину? Хотя ты догадаешься, ты ведь знакома с моей семьей и ты была на той войне. На противоположной стороне. В его голос прокрались эмоции, и Гермиона поняла, вот оно. Сейчас нарыв вскроется. - Я не могу судить о твоей вине, Люциус, - еще как могла, на самом-то деле, но этого говорить нельзя. - А хочешь? – свистящий шепот. Глаза стали холодными, почти как у прежнего. - Что нового ты можешь мне рассказать? – мягкий, очень мягкий голос. Таким говорят с пациентом, когда тот уже отключается под действием общей анестезии, чтобы это воспоминание застряло в одурманенном мозгу, что врач спокоен и все будет хорошо. Эмоциональный взрыв произошел в ее голове. Легилимент из Люциуса был не важный, но окклюмент отличный. Невероятно, но факт. Если бы не заранее выставленный ментальный блок, Гермиону бы, пожалуй, смяло и унесло этим потоком. Перед ее внутренним взором возникали щедро проецируемые Малфоем картины Второй Магической Войны, которой они оба были свидетелями. Потом сцены его разговоров с маленьким Драко, младшие курсы Хогвартса. Пренебрежительное отношение к боготворящей сына Нарциссе и многочисленные измены ей. Интриги, подлоги и подкупы. И через все это красной линией чудовищное, невероятное чувство вины, которое может быть лишь у человека, полностью осознавшего, что именно и как привело ко всем последствиям его действий. От жизни Люциуса Малфоя не осталась камня на камне его же собственными стараниями. Не говоря о тех поломанных и отравленных жизнях, к которым он приложил руку. - Теперь ты понимаешь? – горячечный шепот, - Сколько это должно продолжаться? Где предел? Где точка? Я все еще Малфой, я имею право сам ее поставить. Тогда, когда я выберу, а не когда рассудок покинет меня, и я превращусь в жалкий овощ. Сейчас как раз бы самое время начать сводить бурю на нет, вытаскивать Люциуса из пучины его отчаяния. Но под двойным ударом снаружи и изнутри блок Гермионы не выдержал, ментальные щиты разлетелись, и ее захлестнула ярость, тщательно спрятанная еще во время дежурства, когда она сообщала выжившим родителям мальчика, что их сын погиб. Она вскочила. Дыхание перехватывало, но это ей не помешало. - Из-за паршивой депрессии и неумения справиться с собой? Только из-за этого? Свести с жизнью счеты, дать этой костлявой мерзавке-смерти попировать еще один дополнительный раз? Вас этому учат на Слизерине, легкому пути??? Гермиона не кричала, нет. Ее голос был низким и страшно спокойным. Каждое слово с нажимом и каждое – точно в цель. У нее дрожали руки. - Ты думаешь, я не знаю, как это, жить с чувством вины? С сотнями жизней, которые я могла бы спасти и не спасла. Из-за своей медлительности, своей неуверенности, своей ошибки. Началось на войне и не заканчивается. В мире этот пир стервятников никогда не заканчивается! Она говорила все громче. Люциус встал и шокировано уставился на девушку. Ничем не сдерживаемые в ее сознании, эмоции хлынули как наводнение в ничем не защищенное его. Он чувствовал ее горечь, ее отчаяние, когда на ее руках умирал очередной пациент, бессильная злоба на себя, на этот мир и его несправедливость. Отстраненность, когда нужно сообщить родственникам о смерти. И буря, бушующая при этом внутри. Непонимание и отрицание со стороны друзей. Болезненное расставание. Одиночество. У Гермионы не было поствоенного синдрома. Потому что ее война не закончилась восемь лет назад – она шла по сей день. Она воевала со смертью один на один. - Почему ты спасла меня, Гермиона? Я же был твоим врагом, - ничего глупее и неуместнее сказать, наверное, было нельзя, но этот вопрос, словно росток через асфальт пробился в его сознание сквозь эмоциональный катаклизм. Она зло уставилась на него и тут сорвалась на крик. - Потому что я уже потеряла двоих сегодня! Две жизни, две!!! Ускользнули из моих рук! Я не могла отдать еще и третью!!! И мне не жаль, что это оказался ты! Тебя пощадила война, ты вернулся из ада и вот так выбрасываешь это на ветер? Готов был утопить все прошедшие годы в темной воде, будто их не было никогда? Кто ты такой, чтобы решать, должна жизнь прерваться или нет? Даже твоя собственная! Последние слова она произнесла почти спокойно, обошла стол и направилась в гостиную, не глядя на него. Люциус шагнул навстречу и преградил ей путь. - Уходи, Малфой, - коротко бросила она, пытаясь обогнуть его фигуру. Но он поймал ее за плечи, заставил посмотреть на себя. Спросил тихо. - Как ты справляешься с этим, Гермиона? Она взглянула в его голубые глаза, и замерла. Прикосновение его сильных рук сбило ее с толку, каким-то непостижимым образом уняло бушующий внутри ураган. Некстати вылез внутренний голос, напомнивший о том, как давно к ней не прикасался мужчина, и как она страдала от одиночества и пила успокоительное зелье, чтобы спать. Она нуждалась в спасении не меньше Люциуса. - Я не справляюсь, - тихо выдохнула Гермиона. В следующее мгновение они бросились друг к другу, срастаясь в безумном, болезненном поцелуе. Это была не ласка, а сигнал бедствия. Две изломанных души бились, словно птицы в силках, ища спасения и находя его друг в друге. Бывшие враги, узники далекой войны сплелись в отчаянных объятиях, хватаясь друг за друга, как хватается утопающий за своего спасителя.