Темная вода

"Passing shadows to another high of hope. Into another life alone outside, Into another life unknown. Inside I know I will survive, my wings are Healing. These scars open to a new life, a new beginning." /Vanishing Point/

Ранние подъемы были у Люциуса не в чести. Но нынешнее утро принесло с первыми лучами рассвета чувство глубокого удовлетворения, настолько непривычное, что глаза раскрылись сами собой, встречая розовеющий в небе новый день. Рядом, разметавшись, спала Гермиона. Малфой еле удержался, чтобы не провести рукой по изгибам ее скрытого простыней тела. Какое же счастье – проснуться в теплой постели, в которой ты не один. В голове роились самые разные мысли от «я хочу ее снова» до «чем я вообще думал, решив свести счеты с жизнью». Прошедшая ночь стала для него откровением. Получается, он раньше и не жил вовсе. Точнее жил, но это было когда-то давно. Когда впервые поцеловал юную и невероятно прекрасную Нарциссу, и на холодном лице чистокровной ведьмы заиграл румянец. Когда взял на руки своего сына, родившегося под созвездием Дракона. Когда, не сомневаясь, бросался в омут темной магии, уверенный в верности принятого решения. Сколько жизней назад? Сейчас уже и не сосчитать. Последние годы были пустыми. Безразличие, словно ядовитая змея, вползло в душу и обосновалось там, свило гнездо, которое вчера было безжалостно разорено кудрявой гриффиндоркой. Пришла пора проснуться от долгого сна и вернуть себе все то, что по глупости растерял. Он нужен сыну. Да и сам себе он тоже нужен, к чему лукавить. Оказалось, расстаться с жизнью он совершенно не готов, наоборот, когда вновь почувствовал ее вкус, захотелось еще. Вкус пряный, солоноватый, горячий, как секс. Люциус почувствовал укол сожаления, что оказался в постели Гермионы такой безвольной тряпкой, а не собой прежним. Мысль абсурдная, но тем не менее. Презрение к вчерашнему Люциусу смешалось с тоской по Люциусу образца мира между магическими войнами. Гермиона лежала, не подавая вида, что проснулась. Она ощутила поверхностные эмоции Малфоя, но не знала, как их толковать. О чем он жалеет? О том, что переспал с ней? Вроде бы нет, но она ясно чувствовала в нем сожаление, досаду и что-то еще. И все-таки, какое наслаждение, проснуться не одной. Захотелось прижаться к сильному горячему телу рядом, пусть он все спишет на то, что она еще спит и делает это во сне. Пусть потом она откроет глаза, и реальность вступит в свои права. Но еще на несколько мгновений она почувствует это божественное чувство близости с мужчиной. Сильным и властным. Как же хочется, чтобы это не заканчивалось. Ей не хватало такого любовника. Девушка сонно потянулась и обвила Люциуса руками и ногами, положила голову ему на грудь. «Спит», - решил Малфой и погладил ее по растрепавшимся волосам. Она такая страстная, юная, живая. Хочется остаться здесь навсегда: в ее постели, в ее руках. - Доброе утро, - прошептал он, убирая настырные пряди с ее лица. Гермиона приподняла голову, сонно взглянула в его лицо. Люциус улыбался. - Доброе… Я, кажется, увлеклась, - Гермиона сползла с него и вопросительно посмотрела ему в глаза. - Ты о чем? – не понял Малфой. - Ну… Развалилась тут, даже проникла на твою территорию, - шутливая небрежность в голосе еще никогда не давалась ей с таким трудом. Маг рассмеялся. - Это же твоя постель. - Ммм. Точно. - О чем задумалась? Гермиона отпустила закушенную губу и тряхнула волосами. - О том, что чертова утренняя неловкость, кажется, нас побеждает. По сему, предлагаю переместиться на кухню. Я напою тебя кофе, а ты поблагодаришь меня за прекрасно проведенное время и уйдешь по всем законам жанра. Девушка выскочила из постели, поискала на полу свою мантию, закуталась в нее, обернулась на него в дверях. - Ты идешь? - Да, конечно. Люциус нехотя оторвался от созерцания ее фигуры, ее плавных движений, и вылез из-под одеяла. Потянулся, нашел вчерашние джинсы и мантию. Гермиона залюбовалась им, но поспешно одернула себя и пошла на кухню, не оглядываясь. «Ну и дура же ты», - ругала она себя, - «он сейчас уйдет, ты придумываешь себе невесть что, а это секс на одну ночь и все». Кофе она варила не хуже зелий. Люциус это понял еще по аромату, разнесшемуся по кухне, пока он заходил в ванную, чтобы умыться и переодеться в свою высушенную одежду. Он с удовольствием сделал глоток обжигающего напитка из предложенной ему чашки и внимательно посмотрел, на сидящую на краешке стола Гермиону. Она не присела за стол, видимо, чтобы не создавать иллюзию совместного завтрака. - Извини, что-то кроме кофе я предложить не могу, поскольку не ем дома. - Никогда? - Почти никогда. Удобнее есть по пути на работу или с нее. Экономит силы и время. - У тебя нет домовых эльфов? - Нет. Точнее есть, но не у меня. Я вызываю домовиков от Гарри, когда нужно сделать уборку, или когда приходят в гости. - Тебе кто-нибудь говорил, что ты потрясающая? Девушка поперхнулась и изумленно воззрилась на Малфоя. - Не смотри на меня так. Ты потрясающая женщина, Гермиона Грейнджер. После всего, что узнал о тебе за последние сутки, я вынужден это признать. Вежливость и ирония. У Гермионы все сжалось внутри, вихрем взвились эмоции, и она поспешно возвела в голове окклюментный блок. Где-то за стеной остался голос, твердивший, что именно такого любовника ей всегда хотелось, сильного и страстного, умного и ироничного, с которым можно быть собой. Позволить себе сейчас эмоции – значит уронить себя в глазах Малфоя. Уж лучше остаться в его памяти такой, как сейчас. Уверенной в себе, независимой, способной вызвать восхищение. Потому что он вернется в Мэнор к своей привычной жизни. И не останется и следа от этой безумной ночи, в которую судьба свела их вместе и швырнула в объятия друг друга. А она попрощается с ним и вернется в свой привычный водоворот, где есть две работы, и нет места мужчинам. Люциус поставил опустевшую чашку и поднялся из-за стола. - Спасибо, твой талант распространяется и на кофе в том числе, - фраза получилась двусмысленной, но что тут поделаешь, - Скажи, твой камин подключен к сети. Гермиона ответила после секундного замешательства. - А? Да, разумеется. Горшочек с порохом стоит на каминной полке. - Тогда я пойду. Спасибо за все, мисс Грейнджер. - Всего доброго, мистер Малфой. Оба за иронией прятали неловкость. И, кажется, оба это поняли. Люциус поспешно подошел к камину, взял пригоршню пороха, назвал адрес и исчез в зеленом пламени. Гермиона шумно выдохнула, тряхнула головой, отгоняя непрошеные мысли, обвела взглядом свою гостиную – она же кухня – она же прихожая. И заметила висящее на вешалке возле двери пальто Малфоя, которое сама же туда и повесила вчера, когда высушила. Девушка беззвучно выругалась. Дни неслись, словно бешеные фестралы. Мунго – дом – больница – дом – Мунго. Гермиона даже удивлялась, как у нее хватало времени читать газеты. А не читать она не могла с того дня, как увидела огромный заголовок в Пророке: «Возвращение советника на должность». И статья - рассуждение, что это было, минутная слабость, или проблемы со здоровьем, или же дезинформация с целью саморекламы. Люциус вернулся к прежней жизни с рвением, не свойственным ему в последние годы. Он не только снова занял свою должность в Министерстве, но и занялся семейным бизнесом наравне с Драко, и дела Малфоев как никогда пошли в гору. Фотографии отца и сына просто заполонили светскую хронику. Улыбающийся Драко прижимал к себе Асторию, а рядом красовался помолодевший Люциус, светящийся гордостью. Это, кажется, было в статье с сообщением о скором пополнении в семействе Малфоев, и неудержимая фантазия журналистов вовсю рисовала, как Люциус станет самым молодым и сексуальным дедушкой всей магической Англии. И, разумеется, вовсю подбирали ему подходящую любовницу. «Сексуальным – это точно», - с досадой подумала Гермиона и швырнула воскресную газету в камин. В ее жизни никогда особо не было места для любовников. Рон был ее первой любовью. Ну, хорошо, не первой. Первой серьезной любовью, а не юношеской влюбленностью. О том, кто был ее первой влюбленностью, Гермиона и под круцио бы не призналась. Уизли был навязчив и вездесущ, заполнял собой каждый квадратный сантиметр пространства, и не было никакой возможности хоть один вечер провести в желанном благословенном одиночестве. Потом они расстались, и таких вечеров стало так много, что она бы с удовольствием поделилась ими с доброй половиной Англии. Время от времени у нее случались случайные романы, и тогда ее мужчины начинали заполнять пространство ее жизни с той же скоростью, что и Рон. После первого же снисходительного комментария по поводу ее работы, они выметались прочь вместе со всеми следами своего присутствия. Ни разу не встречался ей такой мужчина, который принимал бы и уважал то, что она делает, не старался изменить ее, перекроить под себя. Гермионе хотелось доказать, что она не взбесившаяся от амбиций девчонка, что у нее есть талант и призвание. Она отчаянно отстаивала право быть собой, но, побеждая, теряла любовников и отдалялась от друзей. Коллеги приняли ее всерьез, но мужчины перестали приглашать выпить кофе или сходить куда-нибудь. Не то чтобы ей было не комфортно в своей нетронутой мужским присутствием квартире и жизни. Но хотелось тепла и понимания. И секса. В свои двадцать пять лет, ей отчаянно хотелось страсти, чувственных прикосновений, ласк, физической близости и наслаждения. Гермиона прекрасно знала, что такое «сублимация». Вся ее жизнь в какой-то момент превратилась в сублимацию. А когда Рон женился, она почти перестала наведываться к друзьям. Что ей было рассказать и чем похвастаться? Новым зельем, когда Джинни хвалится тем, что скоро станет и мамой и тетей? Все, что оставалось Гермионе – это ее одиночество и ее непрекращающаяся война со смертью. Ночь с Малфоем словно все в ней перевернула. Она отчаянно скучала, не столько по нему самому, сколько по своим ощущениям рядом с ним. Захотелось, чтобы это была не единственная встреча, чтобы он приходил к ней иногда, поить его глинтвейном, заниматься сексом, засыпать рядом, варить ему утром кофе и расходиться каждый по своим делам. Без претензий и без обязательств, но с задушевными разговорами, а может и спорами и насмешливыми комментариями. Ей казалось, что такой мужчина как Малфой не станет требовать от нее каких-то банальностей, вроде сидения дома и рождения детей, или претендовать на все ее свободное время. «Ему от тебя вообще-то в принципе ничего не нужно, хватит представлять себе то, чего никогда не будет», - разозлилась сама на себя Гермиона. Но это не помогло. Воспоминания о том, как хорошо ей было с ним в постели, преследовали ее по ночам. А иногда она возвращалась мыслями к той ночи за работой над зельем или за заполнением медицинских карт. В такие моменты Гермиону разбирала странная обида на весь мир. С умелыми любовниками ей в жизни не везло так же, как и с понимающими мужчинами.