Игра с химерами

Этот день настолько невероятен, что я едва заставляю себя в него поверить. Ибо он спокойный. Сегодня в святилище и его окрестностях так тихо, что временами можно услышать размеренное и глубокое дыхание кетцаля, приросшего спиной к городу. Порой на пустынных переулках можно уловить отражения его древних мыслей, не похожих ни на что другое. Это дрёмы тех времён, когда мир сновидений ещё был молод, но зверь стар и слеп, поэтому творения его сознания практически утеряли форму, и их так же тяжело прочесть, как и крошащийся полуистлевший папирус. Однако присутствие его снов придаёт городу особый, ни с чем не сравнимый шарм. Раз есть такая возможность, я обхожу свои владения. После этих гонок туда-сюда, эвакуации и прочего этот ритуал стал так редок, что я выполняю его с почти что ребяческим восторгом. Дома хорошо. Какое счастье, что он уцелел. Голем с энтузиазмом составляет мне компанию в экскурсии по Шпилю, однако наотрез отказывается идти на улицу. Обострение домоседства, ничего не поделаешь, её личная реакция на стресс путешествия. Реплика провожает меня до порога и ласково виляет хвостом мне вслед. Пространство колышется. На мою протянутую руку приземляется немного нелепая галка с узловатыми пальцами и торчащим в разные стороны оперением. Это от Лилит, она принесла письмо. Я даю птице стейк, и, пока она его терзает, разворачиваю лист бумаги. «Кали, дорогая, Слухи о твоём путешествии на кетцале достигли Диса. Внезапно ты стала у нас желанным гостем, как-никак, ты от религионеров драпала. Так что Вельз не возражает, если ты будешь заглядывать время от времени. В связи с этим у нас с ним перемирие, быть может, я ещё выдрессирую его на положительную реакцию… Правда, очень скоро я снова покушусь на стены города (ты меня знаешь, я не могу жить без своего творчества и ора моего дражайшего муженька). Антилопа жива и здорова, скачет по просторам нашего мира и передаёт тебе привет. Я задумалась над тем, чтобы сделать саркозуха – очень нужен крокодил с длинными лапами. Так и вижу, как шикарно он драпает от охранников с куском плоти в широченной пасти… А ты представляешь? Расскажи мне, как там на новом месте? Как там Голем и ваша с ней доля «священного Ничто»? В порядке ли носитель? Скучаю по тебе и мечтаю показать список новых проектов. Готова даже переступить через себя и пошляться с тобой по нашей библиотеке. Думаю, найдём и о чём потрещать. Полагаю, если бы Саргатан мог, он бы тоже передал тебе привет. Целую твои прекрасные тёплые плечи. С нежностью и восхищением, Твоя Лилит» После прочтения я по привычке втягиваю запах тлеющих углей, исходящий от бумаги, и принимаюсь за ответ. В лёгкий день и пишется легко… Только бы не сглазить, не хочу выполнять капризы Твари Углов. Вообще, уже сворачивая письмо в трубочку, я понимаю, что сегодня у меня перерыв, и я не намерена с ним расставаться. А потому надо валить, пока меня не нашли. Вот только… Я снова разворачиваю ответ и добавляю: «Кстати, дорогая, у меня странный вопрос. Не знаешь ли ты демона-асуру по имени Руйн? Если знаешь, передай ему, что его до сих пор ждут в замке близ территории раттов и он до сих пор любим. Не спрашивай. Я пожизненный шиппер, ты в курсе. В любом случае буду очень тебе признательна (как и, теоретически, эти двое)». Исполнив свой долг и проводив галку, я иду на пляж. Сумеречное море нынче спокойно, пляжную полосу словно причесали гребешком, уложив кое-где плоские, словно блюдца, розоватые и бежевые ракушки. Правда, подойдя ближе, я замечаю вмятины на искрящейся кремниевой глазури. Метрах в десяти от берега высовывается любопытная округлая мордочка, и я узнаю своих гостей. Пляж облюбовали шелки – тюлени-оборотни. Я узнала о них из легенд северных народов, но мне и в голову не приходило, что они могут появиться на берегу безо всякой причины. По всему выходит, что они пришли просто так. Из воды выползает молодой самец, и, сбросив пятнистую шкурку, превращается в статного молодца с пышными усами. Его карие глаза мерцают от любопытства, это глаза весёлого и жизнерадостного существа. – Здравствуй, – киваю я. – Здравствуй, мононоке, дитя человека, – его усы оживлённо шевелятся. Я подхожу ближе и приветствую его как принято у животных: мы обнюхиваемся и трёмся носами. Я едва сдерживаюсь, чтобы не чихнуть, усы очень щекочут. – Меррай, – представляется он. – Одиннадцать. Можно Над или Кали. – Приятно познакомиться. Признаться, неожиданно видеть дримера без одежды. – Я не дример. Сама по себе. – О… Это твой город? – он кивает на изгиб силового купола. – Да. Теперь я живу здесь. – Выходит, пляж теперь твой? – Я не заявляла на него никаких прав. Здесь просто красивое место, и я согласна делить его с любым желающим. – Фух, облегчение-то какое, – мой собеседник улыбается графитово-чёрными тюленьими зубами, – А то здесь очень уютно, не хотелось бы терять такой удобный уголок. – Что привело сюда тебя и твоих сородичей? – я замечаю вокруг всё больше следов. Пока меня не было, на пляже словно танцевали румбу. – Сородичи уже свалили, я вечно приплываю последним, – он копается в своей причудливо скроенной куртке и неожиданно для меня достаёт и внутреннего кармана мягкий клубок ангорской шерсти с воткнутыми в него костяными спицами. Увидев моё незамедлительное впадение в ступор, он почти кокетливо хихикает: – Кто сказал, что нельзя приходить на пляж для того, чтобы вязать? Я, выбитая из колеи, недолго мямлю что-то неопределённое, и в итоге лишь виновато улыбаюсь в ответ. – Видишь ли, Над, – судя по его тону, мы уже знакомы несколько лет. Меррай находит себе отличное место и садится там по-турецки, отыскивая конец нити, – Чтобы показать своё неравнодушие к какому-либо человеку, шелки подбрасывает ему на порог красную вязаную шапочку. Это акт любви и нежности. Это дарение частички себя через вещь, сделанную своими руками. Да и в целом это мило… В общем, для меня настало время вязать свою шапочку, искать себе пару. – Уже есть вариант? – интересуюсь я. – Пока я хочу только связать. Заявить о себе, – он ловко делает петельку и начинает творить. Видимо, раньше натренировался на свитерах и шарфах. Его мастерство завораживает, и я сажусь рядом: – Я поняла. И… что ты чувствуешь? – Предвкушение, – без раздумий улыбается он. – Значит, если тебе кто-то нравится, ты подаришь шапочку. – Да, – утвердительно кивает Меррай. – А если любовь не будет взаимной? – А она часто бывает взаимной? – немного удивлённо вздёргивает он свои странные пятнистые брови, – Один влюбляется – и пробует убедить в своей кандидатуре другого. Мы, шелки, держим интригу. Если явишься на мой зов – познакомимся. Нет – грызи локти… Загадка, понимаешь? – Интересно, – почёсываю подбородок я, пытаясь вспомнить хотя бы один случай безусловной мгновенной взаимности. В книгах встречала. В жизни… Нет, не помню. И вот мы сидим рядом: я, похожая на обкорнанную главную героиню картины «Рождение Венеры», и молодой шелки, вяжущий свою шапочку любви. Внезапно эта сцена начинает меня напрягать. – Ты меня не интересуешь, – словно прочтя мои мысли, оповещает меня Меррай, – Ты пахнешь как любящее существо. – Не поняла? – даже немного отшатываюсь от неожиданности я, – Ты хотел сказать «влюблённое»? – Нет. Влюблённость слепа. Это влечение, перекрывающее разум. Оно годно только для спаривания и забытья. Влюблённость это вспышка, производящая божеств из обычных земных тварей. Любовь же зрелое чувство. Умение принять недостатки другого. Встать после проявлений его эгоизма. Переварить отсутствие взаимности. Влюблённость это цунами. Любовь же стабильна, как приливы и отливы, – для большей наглядности он даже делает жест ладонью, будто изображая волну. – Да ты философ, – с уважением и удивлением произношу я. – Я просто шелки, вяжущий свою шапочку. – Если ты влюбишься… то есть полюбишь человека, вы ведь не сможете быть вместе… По крайней мере, долго. – Да, мой дом это море. Но что бы ни случилось, я сберегу лучшее. Как то, что было, так и то, о чём мечтал. Воспоминания и грёзы нельзя отнять, если только не превратить их в руины собственноручно, разочаровавшись. Но зачем разрушать то, что взращено и построено с таким трудом? Я чувствую укол стыда, вспоминая о дереве, посаженном Голем. Я была готова уничтожить прекрасную вещь из-за собственного нежелания переживать боль и смотреть на светлую сторону жизни. Меррай не тревожит повисшую паузу, словно понимая, где сейчас струится поток моих мыслей. – Спасибо, – наконец, произношу я, – Теперь мне есть, о чём подумать. – Под твоим знаменем стоит Тварь Углов, я чую его запах на твоих стопах. И ты кормишь его своей энергией… Это музыка? – Он ест рассказы. И скоро начнёт клянчить своё. – Так выгони его, – судя по всему, для Меррая это вовсе не является примером проблемы, которую нужно долго обмозговывать. – Не могу, мы друзья. – С Тварью Углов? – для верности переспрашивает шелки. – Обожаю сложности. – Однажды он уйдёт. – Как и всё, что я знаю и имею. – Вот это уже разговор, – он снова улыбается в усы, начиная новый рядок, – У меня есть история. Понимай её как хочешь и пиши, как знаешь. Ты хочешь облечь в плоть то, что я расскажу? Вокруг так тихо и спокойно, что я, пожалуй, и правда не прочь поработать. – Что буду должна? – заранее уточняю я. – Оценить шапочку. Как-никак, женщины обычно больше смыслят в нежных подарках. – Уверен? – Абсолютно. Мы отлично поболтали, и я был рад познакомиться. Я живу морем, и многого мне не надо… Так как, ты слушаешь? Я создаю блокнот и ручку: – Да.