Холод

В начале года, мы только столкнулись с методами преподавания математика, а после, наслушались от него баллад о том, что наше поколение совершенно не хочет шевелить мозгами и тупеет с каждым годом в геометрической прогрессии. Нам казалось, что он просто ненавидит весь род людской. Или только младшее его поколение. Именно поэтому, было очень трудно упустить те моменты, когда он кого-то хвалил. Его снисходительно хвалебный тон или просто положительные комментарии о чьей-либо работе буквально резали слух. Это было просто непривычно. Когда заходили преподаватели других предметов, что-то быстро спросить, почти всегда между учителями завязывался короткий диалог. Да даже во время проверки тетрадей других классов, фамилия «Розанов» звучала всё чаще. Мне всякий раз представлялся какой-то ботаник, ростом метр шестьдесят, в огромных очках, постоянно странно хихикающий и остающийся после каждого урока у учителей, чтобы взять дополнительное задание. В общем, стереотипная фигура всех дешёвых комедийных сериалов. Одно большое клише. Со временем, у меня и доброй половины класса выработался забавный рефлекс. Всякий раз, когда в классе звучала эта фамилия, по помещению прокатывалась волна усмешек. А кто-то, например я, тихо хмыкали. Бедный ученик, сам того не зная, и оставаясь инкогнито, стал чем-то наподобие локальных шуток. Нередко, среди учеников перед контрольными или зачётами, в общем гуле смешков и хохотков, слышались фразы по типу: "— Куда нам до Розанова?». Конечно, такие замечания чаще отпускались людьми, у которых даже до тройки не дотягивало, но доля правды в этом была. Парень даже не учился в нашем классе, но, оглашая результаты, «Усатый Чёрт», часто отпускал фразы, ал-я: " — Как всегда, одна пятёрка на всю параллель, у Розанова.» Или же: " — Такое ощущение, будто только Розанов на всю школу не относится к слабослышащим.» Со временем, его работы начали ставиться в пример не только учителем математики. Учительницы химии и физики — две чопорные тётки, по характеру ничем не уступавшие диктаторским наклонностям Евгения Викторовича, также подхватили эту, по всей видимости заразную, тенденцию. С каждым таким разом, воображение рисовало более комичные портреты этой самой восходящей звезды всех учителей точных наук. Каково же было моё удивление, когда на одном из уроков, отвлёкшись от построения сечения тетраэдра, «Усатый Чёрт» произнёс: — Розанов, не стой в дверях, проходи. И зашёл далеко не комично убогий ботаник, которого я за три месяца обучения уже успела нарисовать в воображении коротышкой с пренеприятным голосом и линзами в очках, толще сборника вариантов ЕГЭ. Это был парень, высокого роста и даже без очков. На бледной коже его лица точечным, блеклым узором, были разбросаны еле заметные веснушки. Рыжие пряди волос распределены по пробору на две равные части. Казалось, будто их пытались уложить, но непослушные волнистые волосы, с виду достаточно шелковистые, отливающие на холодном свету люминесцентных ламп охровым свечением, всё равно местами выбивались из общей массы. Удивилась тогда не только я. Казалось, весь класс недоумевающе разглядывал юношу. Мужская половина класса, особенно, те самые ярые шутники, показательно отворачивались, делая вид, будто разгребающие опавшие листья дворники за окном им куда интереснее. А вот одноклассницы, за редким исключением, жадно пожирали его взглядом, начиная перешёптываться и заговорщически улыбаться друг другу. Тем временем, юноша прошёл к учительскому столу, не оглядываясь по сторонам. Было в его походке что-то неестественное. Это не похоже на несдержанное передергивание во время волнения, причиной которому мог бы стать такой яркий интерес учеников. Он сам по себе был будто под электрическим напряжением или источал его. Идеально прямая спина с линией гордо расправленных плеч, расслабленное лицо и руки, не выражающие какой-либо жестикуляции (чем я никак не могла похвастаться в моменты напряжения, беспощадно сминая края одежды в руках). Он вообще создавал впечатление человека, который был ко всему готов. Эта, почти до неприличного выверенная, уверенность в себе светила даже сквозь кромку льда холодных глаз. На столе, к которому никто в здравом уме сам по себе и подходить бы не подумал, парень взял какие-то распечатанные листы. Видимо, специально подготовленные к его приходу. Кажется, в этот момент я занималась нахальным разглядыванием, как впрочем и большая часть женского коллектива. Будучи настолько занятой «изучением» подобного открытия для себя, я, сидя на второй парте, даже не услышала, что ему сказал математик, а очнулась только когда Евгений Викторович кивнул в мою сторону. «Рыжик» подошёл к моей парте. Я же в свою очередь глупо вылупилась на него. Юноша обладал угловатыми чертами лица, что добавляли ему некой статности, а выражению холодности. На бледной коже очень контрастно выделялись синяки под глазами, а на костяшках рук расплывались следы багровеющих гематом. Серые глаза сосредоточенно впились в меня. Розанова не кривя душой можно было назвать привлекательным. Но в противовес красоте, на другой чаше весов кто-то, с очень вычурным чувством юмора, поместил острый взгляд, под которым ты чувствуешь себя, будто под прицелом, а вместе с ним и выражение лица, отдававшее чем-то далёким от дружелюбия. Всё это в совокупности порождало один большой оксюморон. Определенно, кто-то решил совместить несовместимое. — Мне нужно сесть, – лаконично отозвался тот и повёл глазами вниз, указывая на мой портфель, который лежал рядом на свободном стуле. Прозвучало это настолько отчужденно, что по спине и всему телу электрическими разрядами забегали мурашки. Порывисто хватаясь за лямки рюкзака, я быстро убрала его вниз. Когда я нервничала, мне было сложно уследить за двумя вещами: За нервной улыбкой, которая сама собой искажала моё лицо. И за своими движениями, отчего они становились суетливыми и несдержанными. В сухом остатке складывалась очень комичная картина. Нервничать мне было противопоказано. Весь оставшийся урок, я пыталась слушать объяснение новой темы от математика, но взгляд непроизвольно тянулся в сторону рыжеволосого. И как назло, моя сконфуженность не давала мне, да и ему тоже, продыху. То я его под партой ногой задену, то локтем нечаянно толкну, то ещё что-то, сопровождая каждое такое прикосновение тихими и невнятными извинениями. «Шарма» ситуации добавляло то, что он совсем никак не реагировал, ни на извинения, ни на такие проявления посягательства на его личное пространство, пускай и случайные. От каждого прикосновения я вздрагивала, будто на меня выливался ушат с ледяной водой. Когда моя ручка улетела прямо под его стул, я мысленно уже успела закопать себя за свою криворукость, но не решилась и с места двинуться, чтоб её поднять. А он и не заметил. Казалось, что он вообще ничего не замечает, полностью погрузившись с головой в уравнения и задачи. Как выяснилось… Точнее, я увидела, что Розанова зовут Ярослав. Он подписывал бланк олимпиадной работы по математике. Никогда бы не подумала, что увижу человека, который и вправду всё это решит. Все мои знакомые, да и я сама, ходили на олимпиады с двумя мыслями: «Придётся опять ставить наугад» и «Зато, пропущу уроки». За урок, ручка в его руках лишь изредка замирала, а сам он исписывал черновик за черновиком, не поднимая головы. Кстати, почерк у него был, хоть и порывистый, но близкий к аккуратному и даже каллиграфическому. В какой-то момент, я даже стыдливо прикрыла тетрадь рукой, закрывая выведенные в ней закорючки, которые время от времени обзывала числами. Вблизи с ним я чувствовала себя несколько подвешено. Наверное, потому что понимала, что откровенно смотреть на парня, пока он занят, несколько невежливо по отношению к нему самому. Но взгляд, будто намагниченный, тянулся сам собой к его задумчивому лицу. Пронзительные глаза темнели от сконцентрированности, приобретая оттенок, колеблющийся между насыщенно серым и чем-то близким к болотному. Сосредоточенно сведённые брови к переносице то и дело расслабленно опускались. Видимо, что-то, что приводило его в секундное замешательство, также быстро решалось. Стоит заметить, что это движение бровями он делал редко. В школе у нас было три десятых класса, в которые учеников распределяли по экзаменам, которые они сдают. Из этого вышел один физмат, один соцэконом и химбио. Либо учеников, которые хотели сдавать гуманитарные предметы просто не было, либо система распределения была очень глупой. Розанов был учеником физмата и сейчас полностью оправдывал своё место там. Взгляд приковывали его руки. На бледных, худых запястьях, сквозь тонкую кожу виднелась синева венозной сети. Костяшки, покрытые багрово-синими следами, будто не впервые встретились с чем-то твёрдым на своём пути, ибо на второй руке они были также разбиты, но синяки уже сходили, отдавая желтизной. В голове появилось глупое и навязчивое желание аккуратно коснуться его рук. "Нельзя", — мне оставалось только мысленно себя одёргивать, как плохо воспитанную собаку. В какой-то момент, он быстро оставил ручку и взял в руки карандаш, что-то подсчитывая. Ручка же, по инерции, покатилась к краю стола. Я, не удержавшись, дёрнулась за ней, почти ежемоментно с ним. Наши руки на секунду соприкоснулись. Меня будто дёрнуло током. Его холодные пальцы на секунду обожгли мои, а после, сразу брезгливо отдернулись. Весь класс сидел в душном кабинете, наша парта и вовсе стояла рядом с батареями, а его рукам хоть бы хны. — Софья, не отвлекайте ученика. На его лице вы правильно построенного сечения не найдёте, — как гром среди ясного неба пробасил Евгений Викторович. Мне же захотелось провалиться сквозь землю. Щёки опалило жаром. Мне оставалось только надеяться, что внешне на мне это никак не отразилось, а также молиться, чтобы Розанов не придал комментарию учителя значения и снова уткнулся в свою работу. Но краем глаза я видела, как серые глаза не сводили с меня взгляда, — лучше скажите, какие фигуры могут быть секущими для параллелепипеда? "Какой параллелепипед, мы ж с тетраэдра начинали…» Пока математик сверлил во мне дыру взглядом, явно готовясь начать очередную тираду о том, какая я, и почти все присутствующие, глупые. Естественно, он не забудет упомянуть, насколько сильно сомневается в целесообразности моего выбора профильной математики на ЕГЭ, попутно попытавшись задеть всех одноклассников, собравшихся на этот экзамен, чтоб жизнь малиной не казалась, заправит всё это соусом из остроумных, с его точки зрения, издевательских подшучиваний, удержаться от смеха над которыми никто даже не попытается. В своей любимой традиции потратит на эту публичную казнь моей самооценки минут пять от урока, а когда прозвенит звонок, будет искренне удивляться, мол: « — Почему мы опять ничего по плану не успели?» Или: « — Как же быстро летит время.» Пока я про себя придумывала всевозможные сценарии развития этой ситуации, меня под партой ощутимо, совсем небрежно толкнули. Я ошарашенно устремила горящий в недовольстве взгляд в его сторону и тут же осеклась. Можно даже сказать, обожглась. На его губах играла еле заметная усмешка. Бледная рука медленно пододвинула листочек с надписью. — Шести-пяти-четырёх-треугольники… — Послушно прочитала я, пряча смущённый взгляд. Трудно представить, как можно было выставить себя ещё большей идиоткой перед ним. — Отличный ответ, Ярослав, — саркастично выплюнул математик, добивая меня окончательно. В тот день, я еле выползла из кабинета. А Ярик, так я уже успела про себя прибегнуть к сокращению этого имени, молча собрал вещи и поспешил удалиться, закинув портфель на плечо. Имя Ярик и Ярослав всю жизнь у меня ассоциировались с чем-то тёплым и ярким. Само имя на губах тянулось какой-то пряной сладостью, будто жуёшь соты мёда, лёжа под лучами весеннего солнца, это уже никак не вязалось с образом рыжеволосого. У Розанова во внешности сошлись все снега и айсберги северных широт. После этого, с ним мы пересекались только раза два, на консультациях по математике. На самом деле, они были для подготовки горе-математиков, как нас окрестил Евгений Викторович, к профильному экзамену. И, насколько мне было известно, Ярослав метил в солидные учебные заведения, также планируя сдавать профиль. Но на консультациях появлялся редко. Даже когда он приходил, было видно, что ему скучно. Пока мы всей группой разбирали одни из первых заданий у доски, он уже дорешивал первую часть и искал материалы для второй. *** Перемена между шестым и седьмым уроком подходила к концу. Сидящие за столами старшеклассники без особого энтузиазма ковыряли в тарелках субстанцию, которую некто осмелился обозвать едой. — Эй, ты меня слушаешь? — Недовольно протянула Катя, одёргивая меня за плечо. Я же, будто выйдя из коматозного состояния, недоумевающе моргала, смотря на неё. Какая же она была красивая. Однажды, мама сказала мне: «Зависть не порок, а желание быть наравне». Странный способ оправдать свою завистливую натуру, но, объективно говоря, было в этом что-то прагматичное. Вот и я, со своей внешностью и изящностью «птички киви», хоть и весьма костлявой, хотела походить на целомудренно красивого ворона. Третьякова совершенно не боялась экспериментов со внешностью по простой причине: ей шло абсолютно всё. Каре, стрижки с выбритыми висками, длинные волосы или их тотальное отсутствие. Тёмные мешковатые свитера или облегающие юбки пастельных цветов. Всё это сочеталось с лазурью её глаз, аккуратным контуром губ и чуть вздернутым носом. Хотя, её больше украшал взгляд. Спокойный, томный и внимательный. Сквозь слои туши на ресницах, он не терял своей красоты, даже на секунду. Я поняла, что не мигая сверлю Катю взглядом и быстро отвернулась. — Извини, я задумалась. — Дай угадаю, опять твой отморозок? — Подругой она, конечно, была хорошей. Но её язвительность била наповал. Вдруг, её рука что-то сунула мне в карман. На ощупь, это была прямоугольная, плотная упаковка. Я даже не успела поднять недоумевающий взгляд на неё. — Мужской туалет на четвертом сейчас на контроле, ибо кого-то спалили, а в женском на третьем есть форточка. Он сейчас должен быть там, я ему сигареты обещала, — зашептала она, — зайди в большую кабинку, скажи, что от меня. Только не тупи, пожалуйста.