Холод

"Так облажаться могла только я." После обморока, Катя наотрез отказалась слушать моё сдавленное: "— Всё хорошо, я сама дойду." Девушка безапеляционно повела меня домой, каждые пять минут уточняя и спрашивая: " — Всё хорошо?" Или: " — Можем остановиться, если тяжело." Это было очень мило с её стороны, но идти до дома мне было минут десять от силы. Как выяснилось по дороге, учительница русского не пришла на урок, снова перепутав расписание. Сегодня был четверг, и у Ольги Владимировны часто случалось такое, что она путала расписание на четверг с расписанием на среду, в котором, как раз-таки, у неё не было седьмого урока. Это уже происходило раза три и всякий раз, она виновато извинялась, переминаясь с ноги на ногу, как нашкодивший ребёнок. Из всех учителей она была самая миловидная, хоть и не очень организованная. Нередко, у неё пропадали тетради учеников с сочинениями или задерживалась проверка работ на месяц. Часто, она не успевала ставить оценки в электронный дневник и всю четверть напролёт, по русскому и литературе у нас совсем не стояло отметок. А потом, за неделю до каникул, они волшебным образом появлялись. И почти постоянно, начиная свои беседы о произведении на литературе, её уносило куда-то далеко, в размышления о высоком и прекрасном. В этот раз одноклассники решили не дожидаться её возвращения и просто уйти. Третьякова поддержала эту идею и осталась дожидаться меня, чтобы пойти вместе. Когда её ожидание перевалило за пятнадцать минут, Катя решила дойти до третьего этажа и посмотреть, всё ли нормально. Как чуяла. — Ты такая бледная лежала... — Негодовала Катерина, под руку ведя меня домой. По её лицу, да и тону голоса, было видно и слышно, что она переживала. Хотелось поблагодарить её за помощь, но я всё ещё слабо соображала, да и она не унималась, — ещё этот... Отморозок чёртов. Как твоя щека? Признаться честно, правая щека неприятно горела, отдавая в ухо. Оставалось надеяться, что обойдётся без синяка. А то пришлось бы сочинять для матери какую-нибудь невероятную историю. — Вроде нормально, — тихо произнесла я в ответ. Признайся я в своих ощущениях, не было сомнений, Катя бы сцепилась с Розановым при первой же возможности. И тут даже можно было поспорить, кто бы вышел живым, — он же просто пытался помочь. — Держу в курсе, один из способов привести человека в сознание – это, мать вашу, быстрые похлопывания по обеим щекам, а не пощёчина, влепленная со всего размаху. Когда я пришла, он просто стоял, склонившись над тобой. Я не нашлась, что на это ответить. Остаток пути мы провели молча. Уже у дома, мне кое-как удалось заверить Третьякову, что со мной всё хорошо и что я спокойно дождусь возвращения матери. *** Прислонившись лбом к холодной стене, я устало вздохнула. Свет не горел, квартиру освещало тусклое, закрытое облаками, небо, обдавая синеватым свечением помещения гостиной и кухни. Я сбросила с себя осеннюю куртку, которая, к слову, уже не подходила для суровой декабрьской погоды. В этом году, зима решила не отлынивать от дел, в первый же день декабря наградив всю Северную столицу снегопадом и минусовой температурой. Прошла неделя с того момента, а снег, вопреки скептическим прогнозам жителей, даже не думал таять, температура же продолжала стремительно падать. Трудно было сказать, хорошо это или плохо. Многие здесь привыкли к капризным и не очень холодным зимам. Например, я. Тусклая лампа зажглась, осветив пространство прихожей. Это был узенький коридорчик, вдоль стен которого стоял большой шкаф, служивший для жителей дома кладовкой. Рядом теснились вешалки и полки с обувью. Обои, как и во всей квартире, не отличались красочностью. Честно говоря, они везде были серые, даже в моей комнате. На дверце шкафа, в котором всё уже давно было рассортировано по полочкам, висело большое, тщательно вымытое, зеркало. В отражении на меня смотрело "нечто". Мешковатый вязанный свитер в бежевую клетку, из-под которого выходил подогнутый ворот белой рубашки. В больших рукавах тонули тонкие, бледные кисти рук. На одной из них была повязана красная верёвочка, а на пальцах красовались разноцветные пластиковые кольца. Мы с Катей как-то ездили в центр. Там, у Московского вокзала, в каком-то ларьке со всяким барахлом для туристов, мы купили дешёвый набор колец. Фиолетовое и зелёное кольцо носит она, я же предпочла салатовое и синее. Со стороны это смотрелось забавно и даже нелепо. Нам всегда трудно скрыть глуповатую, но абсолютно довольную собой, улыбку, когда люди замечают, что они парные. Свободные, чёрные джинсы, с дважды подогнутыми краями, затянуты на талии ремнём, в котором пришлось самостоятельно проделывать дырки, дабы тот держал. Мне, конечно, было трудно подобрать что-то по размеру, но несложно было заметить, что эти джинсы были... Ну очень большими. На мне это выглядело, будто специальный фасон, но на самом деле: " — Вещь хорошая, можно и доносить." — Как сказала мама, откопав старые джинсы сестры в этом загадочном шкафу (Вещи в нем имели неприятную особенность: бесследно пропадать, когда тебе нужно их надеть, а потом также внезапно появляться, когда ты о пропаже уже и думать забыл). В целом, я и не жаловалась. Джинсы и вправду были в хорошем состоянии, а спорить с матерью себе дороже. Все эти "мешки" тщательно пытались скрыть излишнюю худобу и уйти от насущных вопросов, из серии: " — Тебя что, дома не кормят?" Но такая одежда давала ровно обратный эффект. Всё на мне выглядело таким большим, что моя костлявость, будто на контрасте, становилась ещё более ярко выраженной, но только если кто-то обращал внимание на тонкую шею, запястья или лодыжки. Выглядела я, откровенно говоря, не очень. Даже хуже, чем обычно. Обморочно землистый оттенок не до конца сошел с кожи, отчего синяки под глазами казались куда более заметными. Несколько стеклянные глаза с какими-то заторможенными и расфокусированными зрачками. Губы побелели и даже всё ещё отдавали синевой, отчего трещины на них стали еще более заметными. К удивлению, "пострадавшая" щека даже не покраснела. Всё-таки, Катя просто переволновалась. После обморока, меня будто бы очень сильно знобило. Мне было холодно даже дома, рядом с батареей. Руки и ноги казались деревянными. От прикосновений собственных рук к плечам, в попытках согреться, появлялось странное, наполненное сюром, ощущение, будто меня трогает кто-то другой. Казалось, что руки вовсе и не мои. "Наверное, по ощущениям, его прикосновения именно такие..." Подумала я, медленно ведя рукой вдоль шеи, вызывая табун мурашек, неприятно скользящих вдоль кожи. Отдёрнув руку, я смущенно зарделась. *** 21:09 Уже вечер, а никого всё еще нет дома. Брат съехал буквально пару месяцев назад, а старшая сестра... Предпочитает редко появляться дома. Сама она говорит, что ей просто легче оставаться у подруги, ибо та живёт рядом с университетом. Но на деле, думаю, она просто не хочет лишний раз попадаться на глаза матери. И я её понимаю. Мама же пропадает на работе допоздна. За окном уже совсем темно. На улице кружится снегопад, ложась толстым слоем снега на землю, фонари, крыши машин и головы прохожих. Фонари подсвечивают снизу хлопья снежинок, давая тщательнее рассмотреть их сумбурный полёт. Люблю мгновения, когда можно вот так посидеть. В тишине и без света. Без чьих-то недовольных возгласов и суеты. Без гудения пылесоса, без звука воды, набирающейся в вёдра, стука фарфоровых чашек друг о друга, звуков кипения и жарки на кухне, приторных запахов специй, которых всегда и в каждом блюде много, без противного скрежета вытяжки. Без всего того, чем обычно наполнена эта квартира. Раньше мы устраивали посиделки с братом и сестрой. Даня, как "самый старший и ответственный" приносил всякую "вредную дрянь", как выражалась мама. Оля находила какой-нибудь фильм. И мы, развалившись на диване, заранее, естественно, устроив бойню за места, смотрели себе фильмы, отправляя в рот попкорн или разноцветные конфеты драже. Может раньше и не было так тихо, но дом хотя бы жил. В прихожей послышался привычный звук поворачивающегося ключа в замочной скважине, а следом и шорох в прихожей. — Соня? Ты чего в темноте сидишь? Включи свет, не майся дурью. *** 00: 19 Тиканье настенных часов с каждым разом казалось всё громче и ближе. Стёклышки, подвешенные на люстре, поблёскивали от света фар проезжающих за окнами машин. " — Как её... Маша.." Я не знаю, как они познакомились. И не уверена, знакомились ли они вообще или просто попадали в одну компанию. Я ни разу не видела, как они разговаривали, но что-то в их поведении очень громко кричало о том, что они не просто "прохожие" друг для друга. Атмосфера между ними всегда накалена до предела. Будто они находились в воронке газового выброса. Одна маленькая искра и всё молниеносно взлетало на воздух. А искрой могло стать что угодно. Я не раз ловила их. Эти острые и испепеляющие взгляды Кати, когда он проходил мимо. И его холодные, почти оценивающие, мазки по ней. Делали они это, как правило, когда кто-то из них двоих этого не видел. Но если они встречались взглядами, гальваническая цепь в секунду замыкалась, мелкими разрядами тока проходя вдоль мышц каждого. Катя до посинения сжимала кулаки, а её ярко накрашенные губы изображали кривую, почти вызывающую ухмылку. Лицо Розанова же изображало насмешливую гримасу наигранного непонимания. " — Он? Этот отморозок?" — Вспомнились мне слова Третьяковой, когда я поделилась с ней своей... Заинтересованностью? Для себя, я называла это чувство так. Немного невинного самообмана никогда и никому не вредило. Только вот, всякий раз, когда расстояние между нами сокращалось, в школьных коридорах ли, сегодня в туалете ли, сердце начинало громко бухать, отдавая ритмом в висках, а дыхание заходилось. Нельзя назвать "заинтересованностью" желание постоянно видеть его, все эти глупые "догонялки" на переменах, все рисунки его глаз, миллионы разных ракурсов, но всегда таких выразительных, спрятанных глубоко в шкафу. *** 1:15 Кровать сегодня не была привычно уютной и мягкой. С каждой новой принятой позой, мне хотелось уйти от этих навязчивых мыслей. Скрыться, сбежать, смести и не вспоминать. " — Зависть не порок." " — Зависть не порок." " — Зависть не порок." Как же я ей завидовала. Он смотрел на неё. В переполненных коридорах школы, где мимо него проходило множество учеников и учениц. Знакомых, которые подходили к нему, незнакомых, оглядывающихся на него. Он смотрел сквозь всех, а её видел. На её фоне, я выглядела жалко. Многих на фоне Третьяковой не было видно. Смелая, красивая, волевая. Я, как и те многие, рядом с ней меркла и блекла, хотя казалось бы, куда больше. Смотря на себя в зеркало, всегда складывалось ощущение, что кто-то взял и убрал "насыщенность" и "яркость" в настройках. Бледная кожа лица, которую неимоверно уродовал румянец. Он не делал меня живее, скорее наоборот, создавалось впечатление некоторой неказистости. Блеклые, водянистые глаза. Серо-голубые. Хотелось бы сказать, что такие же, как у него, но это была бы наглая ложь. Его глаза были насыщенные, вызывающие, даже в своём туманно задумчивом мареве. У меня же просто два стеклянных шара, которые блестели только от слёз. Светло-русые, непослушные, кудрявые волосы, которые никогда не лежали, сколько их не укладывай. Как же меня всё это злило. *** 2:25 "Интересно, что он обо мне подумал." В тишине, в потемках своей комнаты, сидя на краю кровати, под тиканье часов, в голову приходят самые разные мысли, не давая уснуть. Я просто представила себя, его глазами. Как же всё это получилось глупо. Руки легли на щёки, вспоминая его прикосновения. Щёки снова загорелись, а внутри всё как-то странно сжалось. Воспоминания о сегодняшнем, уже вчерашнем, дне вспыхивали яркими кадрами в памяти. То, как он близко. То, как от него пахло, его пуговицы, прямо напротив моих глаз. Протяни руку, да прикоснись, сомни эту белую рубашку или, еще того хуже, просто прильни к его плечу. Но нельзя. Меня это просто обожжёт. *** — Ты какая-то... Уставшая, — Катя подбирает очень лояльные слова для описания моей внешности. — Ты хотела сказать: будто меня автобусом переехали, а потом, ещё решили вернуться и пару кругов навернуть? — Моя формулировка лучше характеризует моё состояние, а вместе с тем и внешний вид, — я просто плохо спала сегодня. Откровенно говоря, я так сегодня и не уснула. В кабинете географии на первом уроке, как всегда пусто. Я бы удивилась тому, что Катя пришла, но в полугодии у неё по географии пока нет отметок вообще, а на дворе уже декабрь. Уроки тянулись очень медленно и нудно. Как всегда, с наступлением зимы, все начинают напоминать сонных мух. В декабре все живут в предверии Нового Года. В январе и феврале в ожидании весны. Кажется, даже учителя уже устали на несколько месяцев, а некоторые и лет, вперёд. На перемене, перед математикой, класс содрагался с учебниками и тетрадями по алгебре в руках. Химбио класс, у которых в расписании алгебра всегда шла раньше нас, предупредил о самостоятельной работе. И не простой, а, как любит делать Усатый Чёрт, с заданиями не от мира сего. Катя как раз только вернулась с перекура, как я обрадовала её этой новостью. — Вот же Чертила. У меня и так полугодовая оценка две недели колеблется. То 2, то 5. Сегодня, видимо, всё решится и не в лучшую сторону, — Катя обречённо уронила голову мне на плечо, а я, оставив надежду, захлопнула тетрадь. "А я ещё надеялась на красный аттестат..." Дверь кабинета по математике открылась, а на пороге возник Евгений Викторович, о чём-то беседующий с... нашей звездой математических наук. После вчерашнего мне хотелось просто исчезнуть и больше не попадаться ему на глаза. — Ярик, результаты олимпиады пока неизвестны, но я видел черновики с решениями. Работа, должно быть, хорошая, а касательно консультаций – я тебя понял. Парень в ответ лишь кивал, явно уже желая удалиться из кабинета. Наверное, как обычно, покурить. Стоило Розанову переступить порог класса, как наши взгляды пересеклись. И это не было чем-то похожим на прошлые разы в коридорах, когда его невидящий взгляд просто цеплял меня, даже не фиксируя. Сейчас же, он увидел меня. Его взгляд сфокусировано "метнулся" в мою сторону. Мои губы растеклись в глупой, нервной полуулыбке, в ответ на которую я получила скалистую усмешку. Рыжеволосый решил не баловать меня долгим вниманием. Задержав взгляд лишь на пару секунд, он прошёл мимо. Я завороженно смотрела ему вслед, удивленно моргая. — Заходим, скоро звонок, — вырвал меня из мечтательного состояния математик. Тут уже было не до самостоятельных. *** Уже неделю что-то происходит. И под этим "что-то" я имею в виду переглядки с Розановым. Такое ощущение, будто эти "игры", с негласными, но ощутимыми правилами, вышли на новый уровень. Раньше были догонялки, в которых нельзя было догонять, теперь гляделки, в которых уже принимали участие оба, основным правилом которых было как можно дольше держать зрительный контакт. Но это было тяжелее, чем в обычных гляделках. Его постоянно куда-то тащил этот идиот Дима, или математик маячил перед ним с кипами бумаг. Передо мной же постоянно мелькала Катя. Дольше, чем на пару секунд, наши взгляды не пересекались, но никто не стремился отвернуться первым, без видимой причины. Отвернулся – проиграл. Только вот, каждый его взгляд, обжигал. Он смотрел не как я, с томным и трепещущим любопытством. Взгляды Ярика можно было сравнить с метанием молнии в мою сторону, причем, неизменно, обдающей холодной безэмоциональностью. Наверное, он по другому просто не умел. Создавалось впечатление, будто это начали замечать другие. Не только Катя. Казалось, будто теперь ученики в школе смотрят на меня с таким же любопытством, как смотрели на Розанова, а может даже и оборачивались. Пару раз, по пути в школу, я ловила на себе задумчивые взгляд Димы, который в снегопад и минусовую погоду, шёл медленным шагом с сигаретой в руках и накинутым на плечи пальто. *** Снова тиканье настенных часов. Меня повсюду преследует холодный озноб. На улице холодно под порывами ветра и слоями снега, в школе льдом обжигают скользкие взгляды, дома холодает из-за безжизненности и тусклости. Вязанные свитера, вместе со слоями из одеял и подушек не спасают, а его взгляд я сама ищу среди лиц учеников. Без него уже стало невозможно. Это как что-то необходимое, одновременно теснящее надеждой грудь, но сразу же горько оседающая на языке пилюля. Эти глаза... Он сам искал меня в толпе, но будто бы дразнил, игрался, пытался распробовать. Это похоже на одну большую насмешку, от которой одновременно теплеет на душе, отдавая трепещущим гулом в животе, словно раскрывающие крылья бабочки начинали свой полёт. Но при этом что-то скользкое, холодное, червём сомнения и недоверия, пожирает изнутри.