Холод

С ним происходило что-то странное. Конечно, было трудно оценить в полной мере. Для человека, который вёл себя, мягко говоря, несколько иначе, нежели чем другие люди, он постепенно начинал переходить даже свои границы. В какой-то момент я реже стала замечать его в школе. Все мои попытки выискивать его глазами вдоль коридоров школы заканчивались ничем. А если мы и пересекались, то... *** — Тебе не больно? — Взволнованно расспрашивала я Катю по пути к медкабинету. На уроке физкультуры учительница, очень опрометчиво поступив, дала нам баскетбольный мяч и отлучилась на несколько минут. Естественно, сразу же все правила баскетбола были нарушены, а те, кто пытались им следовать, сбиты с ног. Вот и Катю, в прыжке, нечаянно повалил наш одноклассник, пока летел за мячом. Я этого не видела, но зато очень чётко услышала, как и весь спортивный зал. Третьякова с грохотом, почти плашмя, упала на пол. Сашка, конечно, пытался поднять её и извиниться, но она лишь сдавленно выдавила из себя улыбку, сказав, что ей не больно, и попросила меня отвести её к медсестре. — Тебе сильно больно? Я не видела, как ты упала, но это было громко... — Аккуратно ведя её под руку, я не совсем понимала всю степень плачевности положения. В ответ Катя лишь отмахнулась, но по стиснутым зубам и скованным движениям стало понятно, что больно было и ещё как. Стоило нам остановиться у дверей медкабинета, как оттуда стрелой навстречу вылетел... Я даже не сразу его узнала. Розанов буквально наткнулся на меня на выходе, среагировав в последний момент. Я успела лишь виновато ойкнуть, слабо выставив руки вперёд. Он схватил меня за плечи, помогая себе остановиться, а мне при этом устоять на ногах. Подняв взгляд, я ужаснулась. Мне, стоящей почти вплотную к нему, открывалась пугающая картина. На подбородке, губах и рубашке разводами засыхали алые капли крови. Нижняя губа была поранена и чуть припухла, синяк растекался сиреневым пятном по подбородку. Нос также был разбит, отчего на переносице образовались "багровые разводы", синяк был блеклый, но расходился по всей переносице, доходя до глаз. Сам он выглядел более "взъерошенным", чем обычно. Края рубашки были выправлены из брюк, а волосы собраны в неаккуратный пучок на макушке. Сейчас, с подбитым носом и синяками у обоих глаз его взгляд казался тяжелее обычного, будто из тени на тебя светило два острия. Надолго его внимание на мне не задержалось. — А где он? — Удивленно всплеснула руками медсестра в кабинете. Ярик, будто только заметив, что до сих пор держит меня, отпустил руки и сразу же поспешил ретироваться подальше от кабинета, кивком головы уводя за собой какого-то старшеклассника. — Ничего себе ему кто-то всыпал... — Удивлённо протянула Катя. О постоянных стычках Розанова знала вся школа. А ещё каждый поголовно знал, что для жизни безопаснее этих драк избегать. Со слов "пострадавших", Ярослава никогда не останавливали условности из серии "лежащих не бьют", а все нанесённые удары он принимал стойко. Редко, когда он выходил с повреждениями серьёзней разбитых костяшек и точечных синяков на теле. Странно было то, что все свои "реальные" травмы он получал не в школе. После каждой драки, за которую его отчитывали, он стоял, с гордо выпрямленной спиной, потирая разбитые костяшки. Кто-то предполагал, что он зарабатывает все эти синяки на Диминых сборищах. Но я так не думала.. *** Дни медленно тянулись один за другим. В те редкие моменты переглядок я видела, что раны на его бледном лице затягивались. Взгляд стал каким-то мутным. Он смотрел на меня в коридорах, в классе и даже пару раз появился в столовой, в которой его раньше никогда не было. Это приобретало изучающий оттенок. Возможно, причина была в том, что я сама пыталась что-то в нём высмотреть. Каждый раз, когда он проходил рядом или оказывался вместе со мной в кабинете математики, я боролась с желанием коснуться багровых участков кожи. Хотелось заговорить, поймать его взгляд дольше, чем на пару секунд, может даже помочь, хотя чем, я не знала. Сделать что-нибудь, чтобы хоть как-то утихомирить этот нездоровый интерес. Катя же твердила, что так ему и надо. Раз он находит в себе наглость собачиться и бить другим людям лица, то пусть будет готов принимать ответный удар от других. Я не совсем понимала, согласна я с ней или нет. Как-то выйдя из класса на скучном уроке литературы, на котором Ольгу Владимировну снова унесло в дебри тем, глубоко отдаленных от драмы Островского "Гроза", я заметила знакомый силуэт, тенью проскользнувший в уже печально известную мною дамскую комнату. Чёртов третий этаж. Мой ступор не затянулся надолго. С одной стороны, я была уверена, что он просто опять пошёл покурить, с другой стороны... В этот раз я не стану тянуть себе в рот всякую дрянь, чтобы увидеть его. Уверенной поступью я зашла следом. Склонившись у раковин, рыжеволосый сплёвывал алые сгустки крови, параллельно умывая лицо. Я так и встала на пороге, прикрыв за собой дверь. Всю уверенность внезапно как ветром сдуло. Я снова по глупому робела рядом с ним, вызывая у самой себя чувство тошнотворного отвращения. Выпрямившись, его взгляд плавно скользнул по замызганному школьному зеркалу и остановился на моём отражении, как-то по лисьему прищурившись. Я выглядела очень бледной, сконфуженно сжавшейся и очень напряженной. Это было видно даже сквозь многочисленные разводы. В его взгляде было что-то тяжёлое, словно специально давящее, лишённое той задорной, издевательской ухмылки. Во всех остальных случаях, я бы порадовалась, что этот дразнящий оскал больше не искажает его лицо. Во всех остальных, кроме этого. Мы смотрели друг на друга. Давящее молчание, вкупе с выражением его лица делали обстановку невыносимой, всё это будто до жалобного скрипа натягивало струну атмосферы, делая её неимоверно напряженной. Я сама не заметила, как нервно прижалась спиной к стене. Приглушенное освещение мигающих ламп, его хищный взгляд, отзывающийся во мне судорожным передёргиванием. — У тебя кровь... — Струна, тянувшаяся всё время продолжительного молчания, с оглушительным лязгом лопнула. Он перевёл взгляд на своё отражение в зеркале, рассматривая рваную рану на губе. Медленно, не желая привлекать к себе внимания резкими движениями, я потянулась к рулону бумажных полотенец. — Тогда, около мед кабинета... — Мне сложно говорить и смотреть ему в глаза. Всё вокруг закружилось, расходясь перед глазами мелкой, блещущей рябью, не давая сконцентрироваться и собрать мысли в кучу. Я протягиваю ему мокрую бумажную салфетку. Если эта та помощь, которую я хотела ему дать, то это было очень убого. — Медсестра потом тебя долго искала. — Кое-как мне удаётся закончить мысль. Но он не спешит брать полотенце из моих рук, да и отвечать явно не собирается. Его рука медленно ложится мне на запястье. Снова холодные, снова этот прошибающий озноб, который всюду его преследует. Я рядом с ним выгляжу ничтожно маленькой, перепуганной и жалкой. В целом, таковой я и была, и он этим положением нагло пользовался. Ярик одной своей рукой мог бы спокойно обхватить оба моих запястья, сомкнув вокруг пальцы. Он медленно подносит мою руку с прохладным "компрессом" к своей губе. Меня незамедлительно бросает в жар. Я чувствую его дыхание на своей коже, приятно обжигающее кончики пальцев, вижу, как бумага окрашивается алыми вкраплениями крови. Я чувствую его взгляд. Насыщенный, концентрированный серо-зелёный цвет почти полностью тонет в глубоком омуте чёрных, широких зрачков, расползающихся по всему глазу каплей чернил. Я вижу своё отражение в них. Он близко, он слишком близко. Меня начинает бить жаром изнутри, разгоняя кровь в жилах до неимоверной скорости. Сердце пропускает громкие удары, эхом ударяющие пульсацией о мои виски. Приблизься он ещё хоть чуть-чуть, сам бы услышал этот бешенный стук, пробивающийся сквозь клетку рёбер. Он близко. Ноги становятся ватными и я снова готова сползти вниз по стене в предобморочном состоянии. Нельзя так содрогаться перед человеком. Это неправильно. Неправильно видеть себя в его зрачках и полностью тонуть. Он делает шаг навстречу, снова кладя вторую руку мне на плечо, как тогда, около медкабинета. Я чувствую себя фарфоровой куклой в его руках. Чуть надави он мне на руку, я бы разлетелась в тысячах осколках по полу. Но он только держит, с каким-то хирургическим интересом, иногда сжимая, ловя мои судорожные вздрагивания. Всё внутри завязывается тугим узлом, сбивая моё дыхание. Какой он красивый. Взъерошенные рыжие волосы, расширенные зрачки, почти мертвенно бледная кожа, украшенная багровыми следами, длинные ресницы, на которых мог бы тонкой кромкой лежать иней от его прошибающих взглядов. Даже сейчас, всё это ему идёт. Всё это его чертовски красит. Руки дрожат и холодеют, роняя чёртову салфетку на пол. Кровь мелкими каплями продолжает скатываться вниз. Все это кажется каким-то нездоровым. Всё это бьёт по психике, смазывая привычные границы и перемешивая испытываемые ощущения в кашу. Его губы припадают к моим рукам, капли крови медленно стекают по моим пальцам. По телу снова пробегает электрический разряд, пропуская стаи мурашек. Щёки и уши горят, а я от неожиданности только шумно вздыхаю. Всё это ненормально. Всё во мне бьёт и хлещет через край, отливая чем-то обжигающе горячим в области живота. А он не унимается, продолжая медленно касаться моих рук, оставляя кровавые следы на моём запястье. Я наконец-то могу дотронуться до него, провести рукой вдоль рыжих прядей, коснуться ноющих синяков, очертить острую линию скул и подбородка, но чувствую, что просто не смею. Будто мне не положено. Он тянет меня к себе, на что я покорно подаюсь вперёд. В сантиметре от его губ, когда я уже чувствую его опаляющее дыхание. Когда нос щекочет приятный запах одеколона. Когда его руки настойчиво тянут меня, дабы я взялась за плечи, снова пачкая рубашку кровью, ощущая сквозь тонкую хлопковую ткань тепло его, наверное впервые оттаявшего, тела. Когда я уже чувствую это прикосновение губами и готова полностью отдаться этому холоду. Дверь туалета открывается. Я отпрянула как ошпаренная, нервно оглядываясь. Он же просто выпрямился и, кажется, раздражённо вздохнул. На пороге стояла третьеклассница, удивленно смотря на нас своими большими карими глазами. — Мне, кажется, уже пора... — Тихо пробубнила я, вылетев вон из проклятого туалета. На урок я вернулась красная, как рак, взъерошенная, с трясущимися, как у алкоголика, руками и бегающим взглядом. — С тобой всё нормально? — Удивленно уточнила Катя, когда я рухнула рядом с ней на стул. "Нет, не нормально." *** Весь оставшийся день, всякий раз, как на горизонте мелькали рыжие пряди, я боязливо вздрагивала, пряча взгляд в пол. Я не знала, как теперь на него реагировать. Точнее, я никогда не была уверена, как реагировать на его взгляды, а теперь просто не имела понятия, что делать. Что вообще произошло и как. Какие вообще у Ярика могут быть намерения. "Может, он просто хотел посмеяться надо мной..." Третьякова, с момента начала нашей дружбы, всегда отличалась большей наблюдательностью, чем я. Будучи, сама по себе, очень чуткой и внимательной к людям, пусть и не всегда их понимая, она всегда безошибочно определяла изменение в их поведении, вызванные сильными эмоциями. Но здесь, как мне казалось, и слепой узреет. — Колись давай, что случилось? — Уже десять минут Катя пыталась выпытать из меня хоть слово. А я, как слабоумная, не могла даже близко словами сформулировать, что произошло. Меня бросало в дрожь от каждого фрагмента, всплывавшего в памяти. *** На кухне агрессивно свистел чайник и что-то жарилось. На всю квартиру раздавались слова диктора в какой-то радиопередаче. Сложно было различить слова, но говорил он громко. Я лежала на кровати, укутавшись в одеяло. Меня сильно знобило, то доводя до трясучки от холода, то заставляя обливаться потом, будто начинается жар. Мне казалось, что я всё ещё там. Будто он всё еще выжигает мою кожу невесомыми поцелуями. Будто я чувствую ладонями ткань его рубашки, а на губах приедающийся вкус этих отвратительных приторно-сладких сигаретных кнопок. "Мне всего этого чертовски мало..." Его всегда было мало. Он действовал на меня как сильнейший дурман, с формированием острой зависимости с первого взгляда на него. Каждое его касание, воспроизведенное в памяти, отдавало жарким импульсом внизу живота, заставляя стискивать зубы. "Чертовски мало..." — Сонь, ты чего опять в темноте лежишь? — Мама заглянула в комнату, щёлкнув выключателем. Лампочка зажглась, неприятно раздражая зрение яркой вспышкой света. Холодная рука матери легла мне на лоб. — Боже, да у тебя температура... "Нет, мам, я просто сейчас сгорю." *** Последние дни перед каникулами я не появлялась в школе. Мать настояла на том, чтобы я осталась дома, пичкая себя чаем с малиновым вареньем и жаропонижающими. А я и не сопротивлялась. Мне нужно было отдохнуть от вездесущих серых глаз. *** Матери днями напролет не было дома, она то засиживалась на работе, то у подруг, то не находила нужным отчитываться мне, где она всё это время была. Даня с Олей ограничились лаконичным сообщением вечером 31 декабря: "С Новым Годом". Так и провела я Новогоднюю ночь в тёмной и пустой квартире. Под вспышки салютов за окном, разноцветными бликами освещающих пространство пустой гостиной, радостные крики и возгласы детей, заставляющие придаваться детским воспоминаниям. Перед фотографией семьи, которая была последним запечатленным мгновением, когда все были вместе. Горько глотая бегущие по щекам солёные слёзы, заедая это холодным салатом и запивая дешёвым вином. На утро, мама просто положила мне на стол пакет мандаринов и конверт с деньгами. Даже будь в нём золотая безлимитная карта, я бы всё равно не смогла купить то, чего хотела. *** Я думала, что всё вернулось в привычную мне колею. Казалось даже, что произошедшее в туалете, было плодом моей воспаленной фантазии, а рыжеволосый мальчик – всего лишь бредом. Все в школьных коридорах как всегда проходили мимо, воркуя каждый о чём-то своём. Дима, со своей компанией, стоя в углу коридора, над чем-то громко и заливисто смеялся. Математик как обычно ругал всех и всё, на чём свет стоит. Всё было также, как, например, год назад. Но ностальгического чувства облегчения и комфорта не вызывало. Хотелось начать растеряно хлопать себя по карманам, в попытке найти "что-то", без чего всё здесь казалось не настоящим, поддельным, искусственным, фальшивым. Но никто, кроме меня самой, этой фальши не замечал. Я ходила, постоянно оглядываясь, в надежде услышать среди перешёптываний знакомое до боли имя, или хотя бы воркующих восьмиклассниц которые постоянно повторяли: "Рыжик", хотела увидеть то, как на него оборачиваются люди или побитого старшеклассника с угрюмым лицом. Но ничего этого не было. Даже постоянные учительские "вздохи восхищения" иссякли. Фамилия Розанов, раньше ежедневно сотрясавшая стены школы, перестала произноситься вообще. *** Не найдя себе места утопая в ощущении, будто всё происходящее – долгий, бредовый сон, я, неожиданно для себя, нашла его. В тот день я пошла домой одна. — Ярик, остановись! — Надрывала я голос, в попытках докричаться до него, но всё это было бессмысленно. На земле, прямо у его ног, выплёвывая кровь на белый снег, лежал Дима. Стискивая зубы, он продолжал. Сбрасывая к чёрту с себя пальто и оставаясь в одной лишь рубашке, Ярик продолжал поднимать друга за "шкирку" и снова наносить удары, совершенно не жалея ни Диму, ни себя. С его рук и губ стекали капли крови, капая на белоснежные сугробы снега. Он метался, будто пытаясь прийти в себя. Отходил, давая Диме отдышаться после удара в солнечное сплетение. Закрывал, окончательно разбитыми в кровь, замёрзшими руками лицо. Руки его нервно сотрясались и сжимались в кулаки, взгляд, даже слишком быстро и расфокусировано, прерывисто бегал и метался, а сам он, сопровождая каждое своё действие громким, близким к надрыву, выкрику, который эхом отзывался от стен домов: " — Ненавижу, блять!" Снова подрывался, поднимая и встряхивая Диму. Последний в свою очередь уже даже не пытался дать отпор. Всё это выглядело страшно. Так страшно, что я, закрывая дрожащими руками рот, пыталась побороть ступор и выдавить из себя хотя бы звук. Тем временем, Розанов просто толкнул Диму на землю, а сам, согнувшись в три погибели, хватая себя за волосы, осел на снег. Я видела, как дёргалась его спина. Бледные пальцы, испачканные в крови, сжимали в тиски рыжие пряди, пытаясь хоть как-то вывести себя из этого состояния истерии. Причинять боль, не другим, так себе. Унять весь свой всепоглощающий гнев. Затушить пожар из эмоций, на которые он всегда был так скуп. Его глаза цвета стали. От каждого его слова, жеста и даже выражения лица, всегда исходила равнодушная, даже местами жестокая, прохлада. Гордец, не скрывающий своего потребительского отношения к людям, таящий за этими бездушно серыми глазами тысячи секретов. На первый взгляд, с него не так то просто сорвать предохранители. Его самая главная педаль тормоза в поведении – это отчужденность по отношению ко всему. Я думаю, многим окружающим его людям это приходило в голову, но никто никогда не видел, что происходило, когда все предохранители со свистом слетали. Когда всеобъемлющий холод в секунду сменялся на полыхающее ненавистью, подстрекаемое бушующим гневом, пламя. — Ярик... — Неуверенно позвала его я. И он услышал. Его глаза под светом фонаря приобрели какой-то безжизненный пепельный оттенок. Взгляд их был дёрганный, с трясущимися узкими зрачками и с лопнувшей от напряжения капиллярной сетью на одном глазу. Он очень сбивчиво и рвано дышал, и, казалось, задыхался.