Холод

— Пожалуйста, остановись, — его разгоряченный жаром лоб замер на моём плече. Трясущиеся руки грелись на изнанке моей куртки, цепляя и пачкая багровыми разводами светлую водолазку. Как только он снова начинал дышать, его тело импульсом прошибала ярость, выедающей жгучей смесью прожигая изнутри. Тот чуть ли не до скрипа стискивал зубы, сминая в руках края одежды. Ледяные пальцы касались моей кожи и даже впивались ногтями в очередной вспышке истерии. Ярик стоял передо мной изломанной фигурой и даже не мог выпрямиться. Мне было знакомо это чувство. Когда внутри всё сжимается, легкие схлопываются, не давая сделать ни единого вдоха отрезвительного кислорода. Когда ты сжимаешься, потому что любое движение будто опускает тебя в чан с кипящей водой, снова захлёстывая ощущением асфиксического утопленния. Вот и он тонет. Тонет, пытаясь удержаться на плаву, хватаясь за всё, что попадётся под руку. *** Его квартира напоминает произведение арт-хаусного искусства. Как говорится, "на любителя". Смысл был понятен только художнику, а может, его вовсе и не было. Также и здесь, в квартире очередного многоэтажного муравейника, творился хаос. Это была однушка, с голыми стенами и местами осыпающейся штукатуркой. Горы пыльных изрисованных холстов и книг лежали на холодном бетонном полу. Квартира была погружена в полумрак, где единственным выделяющимся местом был дальний угол у прикрытого плотными шторами окна. Выделялось оно "особым" творческим беспорядком. Перепачканный в краске мольберт, у ножек которого лежало множество банок и тюбиков с краской. Сбоку в стаканчике, теснились кисти разных размеров и форм, с затвердевшими наконечниками от присохшей краски. Видимо, долгое использование их изрядно потрепало. У стены стояли листы бумаги, разных форматов и даже оттенков. Весь пол этого "творческого уголка" был усыпан простыми карандашами, какими-то журналами с вырванными страницами, и грязными, вымазанными в чём-то чёрном как сажа, тряпками. Кучей лежали тетрадные листы, то ли с какими-то набросками, то ли специально для росписи материалов. Главной "изюминкой" было множество смятых листов бумаги, комками раскиданные по полу. Скорее всего это были неудавшиеся работы, которые безапеляционно срывались с мольберта вместе со скотчем, и уже ненужным смятым хламом летели под ноги художника. Последний, в свою очередь, начинал работу заново, выводя на бумаге новый шедевр. Всё пространство квартиры было уставлено холстами, а пустые стены обклеены рисунками. На тканях натянутого полотнища он изображал красивых, совершенно незнакомых мне людей в разных позах и состояниях. Здесь были и расслабленно лежащие девушки на мягких простынях, томно смотрящие куда-то вдаль, и совершенно несуразные, напряженные позы, а иногда и тёмные силуэты, сгорбившихся и хватающихся за голову людей, будто бьющихся в истерическом припадке или паническом удушье. Странное внимание он уделял глазам. Множество отдельно нарисованных глаз впивались взглядами в посетителей сие обители, рассматривая гостей со стен комнаты. Женские, с длинными ресницами, остекленевшие в своем горе и катящимися вниз, гуталиновыми от туши, каплями слёз. Злые, мужские, источающие всепоглощающую ярость, направленные прямо на смотрителя. Радостно поблескивающие, почти искрящиеся, будто на лучах весеннего солнца, глаза янтарного отблеска. Что-то неприятно ёкнуло, когда взгляд остановился на знакомой паре глаз. Лёгкий надменный прищур, вперемешку с явным недовольством, цвета разливающейся лазури. Длинные ресницы, на которые Третьякова каждую перемену наносила не один слой туши. Это определенно была она. Она с её излюбленными выразительными взглядами в сторону Розанова. — Тут бардак. Я не планировал принимать гостей. — Он кинул куртку в угол прихожей и щелкнул по выключателю. Одна тусклая лампочка, буквально торчащая из потолка, зажглась. На полу у кровати, стоящей в противоположном углу от "живописного уголка", лежали какие-то тетради, ноутбук и маленькая коробочка, заполненная бинтами, различными бутыльками и банками с перекисью. Всё это совершенно не укладывалось в голове. Не роднилось с образом в отглаженных рубашках и педантично выведенными решениями задач в обложенных зелёных тетрадках, с неизменно хвалебными комментариями учителей в его сторону и столбиком пятёрок в полугодии по всем предметам. Зато очень подходило к его льющейся, как из рога изобилия, ярости, расползающимся кровавым подтёкам из разбитого носа, синеве на местах ушибов и марафонам перекуров на переменах. *** Перекись шипела и пузырилась, встречаясь с открытыми ранами на его руках. — За что ты так с ним? — Вопрос звучал как упрёк. Я осознала это только когда столкнулась с его пронзительным взглядом. — Ты же сама всё прекрасно видела, — он стоял без рубашки, над ванной выливая себе на руки содержимое банки. Выступающие рёбра были покрыты огромными гематомами, пачкая белоснежный пергамент кожи. Синие каплевидные "узоры" усеяли почти всё пространство груди и даже доходили до ключиц. Всё это выглядело откровенно страшно. Рыжие пряди непослушно падали ему на глаза, губы чуть поджимались. То ли Ярик не был доволен моим прорезавшимся любопытством, то ли перекись неприятно щипала раны. Первое было куда вероятнее. Если он таким образом хотел дать понять, чтобы я заткнулась, то у него получилось. — Ты вся в крови, — голос звучит растворяющейся в воздухе истомой, которая гипнотически обволакивала, вызывая непроизвольную волну мурашек. Это был совсем сбивающий с толку контраст, в котором взгляд и голос шли в кардинальный разнобой. На светлой ткани водолазки, где-то в области поясницы, тёмными отпечатками чужих ладоней и просто смазанными каплями засыхала кровь. Его кровь. В ответ мне оставалось лишь молча пожать плечами, перенося лёд от скулы к лопнувшей губе. После увиденного на улице, я пребывала в глубокой задумчивости. Дима не мог дать ему отпор, Ярик явно превосходил его в силе. Откуда тогда брались все эти ужасные следы на теле. Моя рука мягко легла ему на скулу, оглаживая ушибленное место. "Нельзя." Кончики пальцев аккуратно ведут вдоль пораненной кожи. Я слежу за его реакцией, дабы окончательно не пересечь границу дозволенного. Границу, которую никто и никогда со мной не обсуждал. Границу, которая всегда ощущалась на подсознательном уровне. Границу, которую тот очерчивал одним только взглядом. "Нельзя." Я наслаждаюсь этими еле ощутимыми прикосновениями к нему. Как же это забавно. Он выглядит как самое яркое солнце в коридорах школы и на улице, слепя людей охровым свечением своих волос. Он же обладатель самых холодных взглядов, арктической мерзлоты за душой и ледяных прикосновений. От него веет всеобъемлющим холодом, но стоя рядом, в ничтожных сантиметрах, я всё равно плавлюсь. "А можно ли..." Долгие и бессмысленные прикосновения, за которые я бы душу продала, Ярославу Розанову явно не по нраву. *** Его поцелуй на вкус как сталь. Ласковое прикосновение губ выбивает холодный кафельный пол из-под моих ног. Напряженные плечи под моими руками – единственная опора, не дающая свалиться во внезапно образовавшуюся бездну. Сильные руки крепко прижимают меня к себе, а мои пальцы жадно впиваются в него. Лишь бы это не кончилось. Лишь бы это не оказалось очередной насмешкой. Я не хочу открывать глаза, боясь снова увидеть скалистую улыбку. В мгновение его лёгкое, невесомое, мягкое касание перерастает в агрессивные нападки. Он напорист, груб и своеволен. Всё это начинает походить на отстаивание территории. В его же случае: расширение своих границ. Наглое деление на "твоё-моё", в котором моего с каждой секундой становится критически мало. Бледные руки, с множеством царапин и синяков, сдавливают мою талию в тиски. Он не даёт мне лишний раз вздохнуть, на корню прерывая каждую попытку вздохнуть, увлекая в новый поцелуй. А мне и не хочется отстраняться. Рыжие волосы под моей ладонью, которые я, сама того не осознавая, стискиваю и путаю, стараясь зарыться и согреться в охровых прядях, как у горящего костра. Как и ожидалось, ни черта они не греют. Всё вокруг кружится в калейдоскопе из цветов и ощущений. Серый концентрат яда в его глазах, бронзовые пряди, мигающий свет в ванной, недостаток кислорода в лёгких, жар, бьющий вместе с дрожью по всему телу, и всё это пускается по кругу всякий раз, как он припадает к моим губам. Эгоистично растворяет меня в себе, стремясь теснее прижать, протолкнуть сквозь рёбра и пустить по венам. Во рту стоит вкус металла, неприятно оседающий на языке. Моё сбитое дыханье опаляет его шею. Мраморная кожа под моими пальцами теплеет, а грудь надрывно вздымается с каждым вдохом. Его зрачки расширенны, опоясывая радужку глаз бездонным графитовым пятном. Всё это кажется откровенно нездоровым. *** — Возьми что-нибудь из моего, — небрежно кинул мне Ярик, падая на кровать. Минимальная температура каления стали пятьсот пятьдесят градусов Цельсия. Слабо себе представляю, за сколько она может остыть, но передо мной предстаёт не иначе как самое явное исключение из правил. Будто не он минуту назад вжимал меня в бетонную стену ванной комнаты, распаляясь от моих прикосновений. Я в свою очередь такой возможностью не обладала. Щёки горели как две, непрерывно работающие, лампы накаливания, а ноги непослушно подгибались и не держали. Все вещи, которые висели на шаткой вешалке, пахли им. Им и снова этой отвратительно приторной сладостью. Даже его чёрная футболка, которая висела на мне как неказистая сорочка. Никогда бы не поверила, что он пользуется духами. Вся квартира пахнет его одеколоном, стужей, из-за слабо греющих батарей, и куревом. Эта ядерная сладость была совсем уж чужеродна. В голову лезли различные мысли, рисуя в голове стереотипную красотку на длинных каблуках, с флаконом дешёвых карамельных духов в руках, и ярко накрашенными губами. Образ получился настолько же неприятный и вульгарный, как и сам запах. Ярослав в свою очередь, даже не оглядываясь на меня, небрежно сбрасывал стопки изрисованных листов бумаги с кровати на пол. Насколько абсурдной могла стать ситуация, если бы я сейчас начала спрашивать с него за этот вездесущий ядерно сладкий "смрад". Розанов уже поджигал сигарету, пододвигая к себе мольберт. Моё присутствие его совершенно не смущало, ровно как и не заботило. Казалось, я могла бы уйти, а он и не заметил. А время близилось к семи вечера. И мама уже должна была вернуться домой, только вот звонка с резонным вопросом "где ты?" всё не поступало. Становилось до смешного обидно. Дома родная мать не скучает, а здесь эта холодная статуя, что-то выводит на тетрадном листе бумаги, поглядывая на, пока ещё пустующую, поверхность закреплённого холста. Когда я уже была готова провалиться глубоко в свои рефлексивные раздумья, он неожиданно обернулся на меня. Его сосредоточенный взгляд медленно скользил по моему лицу, изучающе спускаясь вниз. Брови задумчиво сошлись к переносице, а глаза остановились где-то на моей шее. Он снова что-то чирканул на листе. — Распусти пучок и сними эту хрень с пальцев. — Сухо заключил он. Я немного опешила от таких указаний. Резинка, держащая до этого непослушные, кудрявые волосы осталась в руках, давая буйным прядям свободу. Под "хренью" он, наверное, подразумевал пластиковые кольца. "Они, конечно, выглядят неказисто, но не до такой же степени..." Тем не менее, кольца также остались лежать на толстом томике Достоевского подле кровати. Ярик, в свою очередь, заполняя, и так не очень просторную, комнату тошнотворным запахом сигаретного дыма, боролся с тёмными шторами, которые, как выяснилось, закрывали широкий подоконник. Он будто искал для них какое-то "красивое" положение. Хотя, среди творящегося в квартире хаоса, такое неожиданное стремление к перфекционизму выглядело комично. Будто про себя плюнув на эту затею, рыжеволосый просто заправил края тёмной ткани за ножку кровати. — Что ты делаешь? — Мне не удалось сдержать своего любопытства. Вопрос без ответа повис в воздухе. — Сядь на подоконник, — его голос звучал приглушённо, со свойственной курильщикам хрипотцой. Хотелось возмутиться таким командам, но интерес брал своё. "Художник" ходил из угла в угол, смотря на горе-натурщицу, сидящую на холодном подоконнике, с разных ракурсов. В итоге, он кинул тетрадь с наброском в трёх шагах от меня и чуть левее. — Твои джинсы здесь тоже ни туда ни сюда, снимай, — я опешила. Смотря на него, складывалось впечатление, что мне говорят вполне себе обычные вещи, что-то из разряда: "хочешь чаю?" или "За окном идёт снег". В голову закралась мысль, что я всё-таки ослышалась. Это уже переходило ту, весьма туманную, границу наглости его поведения и отношения ко мне. Каждый раз он расширял её, как мне казалось, до предела. Но с каждой новой выходкой становилось отчётливее понятно, что предела нет вовсе. — Ты даже не поинтересовался, надо ли мне домой. Ярик и ухом не повёл, перемещая к запремеченному месту баночки с красками и кисти. Тут даже моя, прочная и податливая ко всем его поступкам, нить терпения лопнула с жалобным скрипом. — Да посмотри ты на меня! — Зло выпалила я. И он посмотрел. Посмотрел так, что захотелось прикусить язык побольнее, да провалиться куда-нибудь поглубже. Пожалеть об этой секундной вспышке, которая всё ещё дотлевала маленьким огоньком где-то в груди, и вообще больше никогда не пытаться тягаться с ним. — Недурно. Очень недурно, — его бровь вопросительно изогнулась, а губы расплылись в насмешливо-жалобной улыбке. — Но забитая загнанность в глазах тебе куда больше к лицу. Розанов не спеша двинулся в мою сторону, задумчиво оглядывая. Хитрый прищур серых глаз игриво мигал, затевая явно что-то недоброе. *** Я в очередной раз поёжилась от холода. Он посадил меня напротив продуваемой, хлипкой оконной рамы. Холодная поверхность подоконника вызывала потоки мурашек на обнаженной коже ног. Холодный ветер приятно остужал разгоряченную голову и покрасневшие щёки. На ногах горящими следами остывали места прикосновений его холодных пальцев. В отражении окна я видела, как шею покрывали тёмные следы, клеймом оставшиеся от мягких прикосновений чужих губ, которые тот упрямо чередовал с агрессивными укусами. — Поверни голову в мою сторону. Я почти закончил, — по правде сказать, приятная телу ткань его футболки совершенно не грела. Как и батарея, к которой я свесила одну ногу. — Я не знала, что ты любишь рисовать, — мой голос приглушён и чуть осипший. Боюсь, как бы не слечь после этой, однако приятно вознагражденной, службе искусству. — А что ты обо мне знала? — Как же ему шла улыбка. Не насмешливый, издевательский оскал, а просто вежливо заинтересованная улыбка. Она неимоверно преображала его лицо, которое до этого показывало не столь радужный эмоциональный диапазон. У него была забавная черта: Пока Ярик рисовал, параллельно слушая, он чуть наклонял голову вбок, изредка поглядывая на меня. В таком положении, я находила его похожим на кота. Так хотя бы создавалось впечатление не холодного отчуждения, а заинтересованности в какой-никакой беседе. — Ну... — Я задумчиво протянула. — Ты любишь математику, прочие точные науки и... Курить. Кажется, у тебя много друзей в школе, но большую часть времени ты проводишь с Долгополовым. Часто ввязываешься в драки. — Пока я произносила это вслух, до меня начало доходить, насколько всё это поверхностно и нелепо звучит. Было немного стыдно признаваться себе в том, что я сижу почти голая перед человеком, которого толком не знаю. — Неплохо, — усмехнулся рыжеволосый, поджигая кончик очередной сигареты. — Почти везде пролёт. — Почему это? — Я удивленно уставилась на него. – Есть некая разница между тем, что у тебя получается и что нравится. Из а не следует б. — Вероятно, он хотел закончить на этом, но столкнулся с моими, полными непонимания, глазами. — Мне, как ты выражаешься, нравится рисовать, но не всегда получается, — его голова многозначительно кивнула в сторону груды смятых бумажек. — Математика и "прочие точные науки", мне просто понятнее остальных предметов. Щёлкать задачи как орехи — сродни разбавлению скуки... Он на мгновение замолчал, вымешивая на палитре новый оттенок. — Курение — вынужденная привычка, что тоже не есть любовь. — Кисть в его руке аккуратно выводит незамысловатую линию. На самом деле, наблюдать за тем, как рисует Ярик, достаточно забавно. По крайней мере, в процессе рисования он выглядит куда живее и энергичнее, нежели чем решая уравнения. Он то отстранялся от поверхности холста, то наоборот вглядывался в нарисованное. Часто щурил глаза и извивался в различных позах над картиной. — У меня не так много друзей в школе. Я не назову имён большинства людей, которые здороваются со мной в коридорах. "Почему я не удивлена?" — А Дима? — Надежда не угасала в моём голосе. Не могла же я во всём ошибиться. — Дима как временное школьное развлечение. В первой половине дня мы знакомы. В оставшееся время я не имею с ним ничего общего. Но он, кажется, это не совсем понимает, — Ярик аккуратно протирает кисти какой-то тряпкой, осматривая свою работу. — Как ты догадалась про драки, ума не приложу, — его саркастичный смешок прилетает как пуля в лоб. Бьёт больно и наповал. Мне остаётся лишь тихо хмыкнуть в ответ, спуская занемевшие ноги на пол. Несколько неуверенных шагов и я стою рядом с художником и его картиной. — Как красиво... — Восторженно вздыхаю я. Всё изображено в преимущественно тёмных тонах. Свет от лампы падает на меня под углом, отражаясь блеском в глазах. Снегопад за окном, атмосфера полупустой комнаты, с лежащей на батарее пепельницей, следы алеющих засосов на шее и даже прорисованные руки с покрасневшими от холода костяшками — всё это создавало мрачную, но какую-то особую атмосферу. — Что на счёт тебя? — Он ловит моё непонимание во взгляде. — Девочка, не любящая математика, с одной единственной подругой на всю школу. И то, общего у вас только: дешёвые парные кольца, да твои ответы на самостоятельных по алгебре. — Как ты... — Я чуть не поперхнулась от возмущения и удивления одновременно. Розанов же подхватил стакан с использованными кистями и, не оборачиваясь, кинул мне в ответ: — Выстрел наугад, но в яблочко. "Блядство."