Холод

*** — И давно ты у нас в донжуаны подался, а? Наигранно нежный голос специально тянул гласные, произнося слова словно нараспев. Спросила она это так, "между строк", кинула, совершенно незаинтересованно и непричастно, словно им и говорить больше не о чем. Он бы может и поверил, что ей это неинтересно, да вот только от взгляда поблёскивающих глаз, в которых отражались маленькие огоньки от зажженных свеч, рыжие волосы на макушке вставали дыбом. — О чём ты? За его спиной послышалось копошение. Худощавая фигура вальяжно потянулась на кровати, а после, уселась по кошачьи, потирая замёрзшие руки. Вопрос повис в воздухе, никак не сгладив давящую звоном на уши тишину. Её изредка разбавляли звуки переворачивающихся страниц учебника по алгебре и порывистых чирканий ручкой по тетрадному листу. Это были те редкие вечера, когда она приходила к нему. Иногда заглядывала на несколько минут, скользя любопытным взглядом по новым рисункам, которые либо валялись на полу, либо висели на стенах. Порой она появлялась, когда идти было просто некуда. И не то, чтобы он ждал её к себе, но с чего-то никогда не возражал. Уж очень забавно, нарочито показательно та отворачивалась и хмурилась, стирая слои пыли с подоконника. Девушка самоотважно пыталась наводить свои порядки у него дома. Признаться честно, весь её "порядок", не важно, сложенные ли это краски, расставленные ли книги или заполненная пепельница, которую с упёртостью осла она ставила на подоконник – всё это одним лёгким движением руки летело на пол, как только она отворачивалась. А бывало и так, что вечера затягивались до ночи, а иногда и медленно переваливали за сутки. Причиной таких визитов могло быть одно из двух: ей нужна помощь или в помощи нуждается он. Но он никогда и никому в этом не признается. А сам парадокс этих затягивающихся вечеров заключался в том, что они не пытались друг другу помочь. У Розанова всю жизнь горела путеводная звезда во лбу, которую он называл "здоровым эгоизмом". Само "здравие" заключалось в том, что Ярика волновало только своё благополучие и достижение своих целей. И ни на секунду, даже в перспективе, он не задумывался о последствиях своих действий для окружающих. Ему всегда всё прощалось. Ему никогда не возражали. Люди сами пытались ему угодить. Наглой гостье же от природы был дан дар, практичность которого сам Ярик зачастую ставил под сомнение. Она многое замечала вокруг себя. За многим молча наблюдала, оставаясь в каком-нибудь углу школьного коридора. Красивая, словно нарисованная чёрным углём по белому холсту, порой громкая, как непрерывно вещающий интерком, но у кого не спроси, никто её даже в глаза не видел. Для окружающих она была безликим, безмолвным пятном, пока нуждалась в этом. Обладая удивительной возможностью разглядеть в пустых серых глазах глубоко подавленные эмоции, отличные от обычного состояния Ярослава, она совершенно не умела со всем этим взаимодействовать. Не понимала, как помочь. Даже близко не представляла, что сказать. Не имела ни малейшего понятия, как использовать это в свою пользу. "Всевидящая" особа понимала только, как привлечь к себе нужное внимание и в этом не ошибалась никогда – по крайней мере, так думал сам Розанов. Но вечера, проведённые вдвоём, сам факт нахождения рядом, действовали как целительный вдох кислорода, в пространстве, заполненном газом. Пускай во всех остальных случаях, их нахождение рядом и сменялось искрой раздражения, вслед за которой следовал взрыв. Сегодня был тот самый вечер, когда девушка объявилась на пороге его квартиры. Попыталась навести в его его же доме порядок, перебирая запылившиеся книги, комично и скорее наигранно журя его, как маленького ребёнка за бардак, что отзывалось у него только насмешливой полуухмылкой на лице. Ближе к двум часам ночи, когда она пригрелась на его кровати, а он уже засыпал под её размышления вслух, откинувшись спиной на стену, бывалая лампочка заморгала и со звонким треском погасла. Точно как и кипевший на кухне чайник. Вот так просто. Во всём подъезде отрубили электричество. — Приплыли. *** Пространство комнаты было погружено в полумрак. Источником освещения служили только две свечки. Первая стояла у подножия кровати, свет которой освещал лишь очертания блеклой фигуры и рисовал на стене искажённый теневой портрет. Вторая стояла на полу, рядом с открытым учебником и сборником с задачами. Неожиданно, в спину прилетела какая-то тряпка. — Уж извини, но это на тебя точно не налезет. На бежевой ткани разводами чернели пятна запёкшейся крови. От одного воспоминания о произошедшем, челюсть свело спазмом. Может ему показалось, но он услышал скрип своих же зубов. Потрёпанная жизнью водолазка незамедлительно полетела в дальний конец комнаты. — Это так, на вырост. — Плевком сорвалось с его уст. Парню вдруг захотелось обернуться. Посмотреть, какой забавной гримасой исказится это фарфоровое личико на этот раз, да вот только, свечу она потушила. Лёжа на спине, в какой-то неестественной позе, свесив голову с края кровати, она заговорщически потирала занемевшие кисти рук. Парень только отчётливо ощущал пристальный взгляд на себе. Готов был про себя поклясться, что сейчас, на кукольном личике играла пресквернейшая, широкая ухмылка, а глаза были чуть прищурены. — Ярик, он просто хотел помочь, — маска игривого кокетства как-то неожиданно слетела с неё, переменив даже голос. Ей это не шло. Её это откровенно уродовало до неузнаваемости. Карандаш в руках Розанова треснул. — Да, криво-косо-через задницу, но... — Не унималась она. Лампочка над головами замигала и неожиданно зажглась, озарив комнату ярким, на контрасте со свечами, светом. — Да будет свет! — Девушка театрально вскинула руки к потолку и повалилась на кровать, заходясь в заливистом хохоте. — А ты всё ворчал, что до утра без света просидим. *** Я абсолютно перестала понимать, что происходит, когда в понедельник, после всего произошедшего в квартире Ярика, в школьных коридорах я снова стала невидимым пятном для его взгляда. Вот так просто. Всё неожиданно вернулось туда, откуда началось. Казалось бы, это должно было стать чем-то привычным. Отмороженная пустота во взгляде и филигранно выпаянное отчуждение на лице. Должно было стать привычным, а стало чем-то сродни удара поддых. После рассекающих ядовито насыщенной сталью глаз, эта остекленевшая пропасть заставляла всё внутри скручиваться тугим узлом, а сердце и лёгкие сжиматься. Так я и встала посреди коридора, абсолютно сбитая с толку. Ноги занемевшим деревом будто проросли корнями в пол. Накатывающая паника встала комом поперек горла, перекрыв поступление кислорода к мозгу. Зато, тем самым, подбросила дров в пламя из беспорядочных, никак между собой не связанных, мыслей в голове, тревога из-за которых только росла в геометрической прогрессии. "Я что-то сделала не так." "Я его разозлила." "Это всё из-за меня." "Виноватая я" могла бы ещё долго стоять на месте, строя из себя конспиролога вселенских масштабов и обвиняя себя во всех бедах мира. Да вот только отвлекло меня интереснейшее открытие. *** Сначала я почувствовала приличный толчок в спину, а следом, почти у меня над ухом, женский голос, то ли от неожиданности, то ли от возмущения, смачно выругался: — Твою ж мать... — Чужие тонкие, но цепкие ручки ухватились за мои плечи. Из-за того, что я в час пик встала как вкопанная посреди коридора, не было удивительно, что в меня кто-то врезался. Только я открыла рот, бормоча невнятное: "— Извините...", как в нос ударил знакомый "аромат". Я быстро обернулась, вплотную встречаясь с парой любопытно зыркающих, тёмно-карих глаз. Не совсем такой я себе представляла любительницу столь ярких ароматов. Приторная, отдающая дешевизной, карамельная вонь, от которой аж глаза слезились. Это определённо была она. Передо мной стояла, скорее всего, старшеклассница, хотя до этого в школе я её не замечала. Чужие глаза с неподдельным любопытством и без зазрения совести скользили по мне. Было в этом взгляде что-то болезненно знакомое. Я, как дура, вытаращилась на неё, чуть ли не с открыт ртом. Это было странно, узнавать незнакомого человека по запаху. Но по заинтересованно прыгающему взгляду, складывалось ощущение, что и о моём существовании она догадывалась. "Где их таких штампуют, Боже...", — снова эта спесивая дерзость в глазах. Но было в этом что-то совсем иное. Будто, другой сорт одного и того же человека. От неё не веяло враждебностью. На красивом лице, покрытом неярким румянцем, играла задорная улыбка. Бледные губы не дрогнули ни на секунду, застыв в улыбке. Создавалось впечатление, будто передо мной просто поставили картонную фигуру в полный человеческий рост – вырезку из журналов. Сама она выглядела очень лощёной и броской, несмотря на, будто нарочно, выдержанный во внешности монохром. Словно кто-то дал мне в руки чёрно-белый альбом. На мраморной странице, черной тушью, художник на века впечатал эту улыбку, озаряющую до невозможности красивое лицо. Две тёмные, бездонные воронки на месте глаз, весело поблескивая, давали взгляду живую искру. Правда, эти чёрные бусины пугали своими хаотичными скачками от точки к точке. Она не просто вела взгляд вдоль и поперёк. Беглыми движениями, тёмная радужка глаз перескакивала от одной части тела к другой, будто что-то про себя фиксируя. Насыщенно чёрные, как смоль, прямые волосы, длинными прядями струились вдоль тонких, напряженно поджатых плеч. Мы были почти одного роста, только вот, девушка выглядела куда миниатюрнее. В отличие от меня, она даже не пыталась скрыть патологическую худобу, а даже наоборот, как-то подчеркивала облегающей, открытой одеждой. "Странно, раньше я её не видела." — Моему замешательству не было предела. — Ну, чего встали? — Дима, который, оказывается, всё время стоял рядом, угрюмо кашлянул в кулак. Сам он выглядел ничуть не лучше Розанова, с палитрой всех оттенков синего и фиолетового на лице. — Да так, — бархат ее голоса, наполненный лукавым кокетством, ласкал слух. Они обошли меня с обеих сторон, на прощанье обведя взглядами. Только вот, девушка будто что-то выискивала во мне, а Дима пытался найти, на что же она смотрит. Стены коридора эхом зеркалили её заливистые хохотки, она то поворачивалась лицом к Диме и шла вперёд спиной, то переминалась с ноги на ногу, имитируя подскоки, явно обгоняя темп толпы. Никто её не замечал. На неё даже не оглядывались. *** Весь оставшийся день, я пыталась "нарваться" на уже давно знакомый взгляд. Да вот только повсюду, тенью за Яриком, следовала обладательница самых отвратительных духов. Его внимание было полностью поглощено своими мыслями, он вообще сегодня выглядел даже большим отморозком, чем обычно (хотя казалось бы, куда больше). Зато на взгляды не скупилась эта загадочная особа. Неизменно, сколько бы раз я не наткнулась на гуталиновую черноту развесёлых глаз, её губы расплывались в отвратительно глянцевой улыбке. Приторной, как и вся она. Такой же фальшивой. *** — Её, вроде, Маша Левкеева зовут, — задумчиво проговорила Катя. Третьякова показательно пялилась в учебник химии, хотя точно знала, что ничего понять не сможет. Вообще, складывалось впечатление, что девушка даже не читала, ибо зачем ей алканы, когда близилась работа по спиртам. — А что? Потенциальная угроза вашим "отношениям" с Розановым? — Едко выплюнула та. Признаться честно, с появлением Ярика, я чаще стала выпадать из жизни. На совместном времяпровождении с Катей, которое до этого было регулярным, это также сказалось. — Да нет... Просто... Странная она, какая-то, – я виновато опустила голову. — Подстать твоему рыжику, – девушка тихо вздохнула, откладывая учебник, – Сонь, я всё понимаю, но у них же явно компашка отбитая. Один с разбитой хлеборезкой вечно, второй укурок со стажем, третья вообще неадекват. — Так ты её знаешь? — Мы раньше вместе на дополнительные занятия к учителю ИЗО ходили. Было не шибко интересно, конечно, но зато, чаем угощали. Маша была просто тихоней, знаешь, сама себе на уме, сидела в уголке, да рисовала. Даже не понимаю, изменилась она, потому что с Рыжим познакомилась, или, наоборот, они сошлись на почве общих тараканов в голове. Ты б держалась от неё подальше. У Димы с Яриком все хотя бы на лицах написано. А что будет, если ей башню сорвёт, непонятно. От Кати, которая никогда и никого не воспринимала всерьез, а уж тем более, как потенциальную угрозу, слышать подобное было непривычно. На душу ложилась тень сомнения: а всё ли она мне рассказала? Не могла же она одними только улыбочками произвести на Третьякову такое впечатление. — Однажды, я видела... — Противная трель звонка оборвала Катю на полуслове и та умолкла. Я не могла пропустить мимо ушей такое напряженное начало фразы. Её лицо в тот момент выглядело очень озадаченно, будто она увидела что-то действительно странное, но сомневалась. Сомневалась.... В достоверности увиденного или в том, стоит ли это вообще рассказывать? После урока я попыталась вернуться к этой теме, но девушка только неопределённо пожала плечами, отмахнувшись лаконичным: " — Забыла." *** Ни одного взгляда в мою сторону. Просто круглый ноль из всех возможных чисел. Показатели моего внутреннего счётчика напряженно крутили шестерёнками, пытаясь выудить из памяти нужные фрагменты. Может он и смотрел на меня, но бегло, возможно, он отворачивался, когда я смотрела на него. Но в памяти лишь урывками всплывали моменты, которые не подтверждали ни одной догадки. Да и с чего бы ему прятать взгляд? Стыд за вечер пятницы? Однозначно бред. Кажется, он слова то такого не знает. Розанов явно дал понять: если ему интересно, он будет это показывать любым, даже самым изощрённым, способом. Давало надежду только одно: а ведь на Марию он тоже не смотрел. Ни разу они не заговорили. Не в коридоре, сидя на подоконнике, ни у кабинета физики, не, даже, на выходе из школы. Она просто медленно вышагивала следом за Яриком, чему последний не возражал. Но и во внимание никак не брал. Перед глазами стояли неприятные "стоп-кадры", слайд-шоу нарезка из всех видов этой гадкой улыбки на губах Левкеевой. Даже фамилия её звучала противно. Также приторно тянулась на устах, оставаясь неприятным осадком на кончике языка. Всё равно, что залить глотку карамельной нугой. От сладости сводит зубы и челюсть. Не прожевать, не выплюнуть, а как справишься с этим чудным кондитерским изделием, никак не избавишься от этого отвратительного вкуса. Вся выверенная: идеал хрупкости и женственности, помноженный на вычурную броскость. Красивый микс из сдержанности, проявляющейся в кротких улыбочках, и спесивого вызова в глазах. Она будто говорила, ловя мои взгляды: " — А ты отбери." Вся она, нарисованная чёрным по белому, отсвечивала и блестела, как обложки журналов. "Фольга тоже блестит." – Угрюмо думала я, сидя в потёмках своей комнаты. На тумбочке, передо мной, лежала пачка сигарет с зажигалкой. Ещё месяц назад, я заприметила её в кармане старого пальто матери, но брать не решалась, да и не хотела особо, а сейчас.. Челюсть сводило от накатывающей обиды. Он дал мне почувствовать себя нужной. Он смотрел, чёрт возьми, и видел меня. Где-то в горле застревает приглушенный всхлип, а напряженно сведённые плечи судорожно подрагивают. Комом в глотке стоит обида. Обида, которую надо послушно проглотить, чтобы вздохнуть полной грудью. Просто оставить, смириться и отпустить всё это, как я делала всегда и почти во всех ситуациях. Неважно, права я или нет. Прям как тогда, в детстве. Мать всю жизнь твердила мне, что срывать злость на людях нельзя. А сама, стоило отцу снова потеряться где-то на дне стеклянной бутылки, врывалась ко мне в комнату, начиная орать. Причем, это происходило всегда со странной закономерностью. Будто снято в трёх кадрах: вот отец лежит пьяный. Здесь уже мама пытается до него достучаться, а в следующую секунду, она уже летит ко мне в комнату. Ко мне... С целью спрятаться ли от всего этого или просто не видеть происходящего. Итог всегда оставался сухой константой. В таком состоянии, её начинало раздражать всё. *** — Что ты смотришь на меня?! — В истерике, с градом катящихся по щекам слез, она подрывается в мою сторону и хватает меня за плечи. — Что я тебе сделала, раз теперь и ты на меня так смотришь?! — Её фигура сгибается надо мной, а стеклянные, распахнутые, как у обезумевшей, глаза, въедаются мне в душу. А мне шесть лет. И я не впервые вижу ее в таком состоянии, но мне страшно. Страшно, каждый раз, как в первый. Про себя я лишь пытаюсь промямлить: "— Мама, пожалуйста, не кричи.." Но её вид, с лопнувшей капилярной сетью в глазах и покрасневшим, от криков и плача, лицом, производит на меня неизгладимое впечатление. — Неблагодарная дрянь! — Хлёсткая пощечина, а после, её надрывный, близкий к истерическому, смех, который неприятно долбил по барабанным перепонкам, рассекая ночную тишину квартиры. Всё это оставляло мазутные, липкие следы, на полотне детских воспоминаний. ***