Разговоры о

Лучший способ стимулировать креативность — посмотреть на плоды креативности других людей.

Тэхён любил свою будущую профессию: ему нравилось распеваться, вытягивая гласные, нравилось находиться на сцене, в студии, среди людей; выступать. Но он не мог писать. Не мог писать ни песни, ни мелодии. Он жил мыслями, которые был не в состоянии перенести на лист бумаги; мысли эти обгладывали его внутренности, вечно голодные мучители, но ни одна из них не желала рождаться, когда в руках появлялся карандаш. Он путался в лабиринтах своего сознания, выбегая из одного тупика и забегая в другой. Подле ног разбрасывались десятки скомканных попыток, на руках следы от грифеля. Музыкант без лирики — печальный удел. Он не желал работать только лишь с чужими текстами, эти тексты — результат страсти других людей; он хотел кричать, выплеснуть эмоции на бумаге, но крик этот, словно в кошмаре, обрывался, не успев начаться. Он нуждался в том, чтобы сделать песню самостоятельно. Рука неосознанно потянулась к телефону, лежащему рядом. На часах — немногим за три по полуночи. Палец находился над надписью в журнале вызовов: «Чонгук». Изначально там был добрый десяток смайликов, как и на всех прочих контактах, но спустя время лишь одна запись осталась лишённой их — Чона. Из динамика послышались гудки. Спустя лишь два раздалось: — Тэ? — голос был охрипшим и низким. — Ты в порядке? Тэхён улыбнулся. — Прости, Гук-и, — начал он, — вообще, в порядке, если не считать того, что я так и не написал ничего. В трубке послышались звуки, похожие на скрип кровати. — Вот как, — проговорил он, — и раки-отшельники не помогают? — Совсем нет, — Ким засмеялся низким голосом, — решил позвонить их лидеру и надеялся, что он не захочет добавить меня после этого в «чёрный список». — Я подумаю над этим, — откровенная ложь; они оба знали это. — С какой трудностью ты столкнулся? «С желанием позвонить тебе в три часа ночи», — иронично подумал Тэ, но сказал: — У меня никогда не получается написать то, о чём я думаю, — он тяжело вздохнул. — В голове столько всего, а когда сажусь за стол, то понимаю, что все эти мысли — пустой звон, не стоят внимания. — Я бы хотел уделить им внимание, — Чон говорил всё также хрипло, чуть тише обычного, как и его собеседник; уют скользил между их словами, — если ты не против. — Никогда не против, — он улыбнулся. Вокруг него ворохом отчаяния лежали скомканные листы, словно гнездо большой-большой птицы. — Думал о том, что несчастным быть стыдно, — он выкинул оставшиеся на столе листки, — пока никто не пытается выстрелить тебе в лицо. — Я понимаю о чём ты, — прошептал парень. — Знаешь, все такие… сильные? Они выполняют несколько задач одновременно, чаще всего, на «отлично» или изредка на «почти отлично», ходят на учёбу, работу, не берут больничных, выходных и, — он говорил быстрее обычного, — и на вопрос о счастье пожимают плечами. Моя бабушка как-то рассказала мне историю: она и её муж очень любили друг друга, но никогда не говорили этого. «Свой дом, огород, работа, когда тут о любви говорить?» — сказала она мне. Так и прожили. Ни о любви, ни о чувствах ни слова, понимаешь? Ответственность, дела, прочее. И уже позже, когда они состарились, был вечер… Тогда дедушка посмотрел на неё и сказал о том, что она — лучшее, что есть в его жизни, что он любит её; потом, спустя время, она спросила: «Почему ты раньше не говорил этого?» — Тэ шмыгнул носом. — «Потому что любить было некогда». Это так печально, Чонгук. Чон издал звук, как бы говорящий «я здесь». — Это и есть несчастье. Бегать всю жизнь, чтоб понять, что бегал от себя и своих чувств. — Ты хотел бы жить по-другому? — тихо проговорил Чонгук. — Да, я не хочу жить одной лишь работой, как бы сильно ни любил её; хотел бы иметь возможность чувствовать и несчастье, и счастье; иметь возможность остановиться, посмотреть по сторонам и просто жить. — Я тоже хотел бы, — Тэ почувствовал как гулко забилось его сердце. — И говорить о любви тогда, когда хочу, а не в свободное время. — А сейчас ты счастлив? — послышалось молчание. На секунду он подумал, что Чон не ответит, но затем услышал: — В данный момент я счастливее, чем месяц назад, — он шуршал тканью, активно сжимая и разжимая её свободной рукой, — но есть вопросы, которые заставляют меня думать и об обратном. Тэхён улыбнулся, хоть и знал, что этого не увидят. — Какие? — Что я как раз тот «сильный», который пытается всё успеть, — он усмехнулся, — но больше меня волнует другое. — И что же? — блондин затаил дыхание. — Правильно ли я выбрал направление, — он быстро добавил, — правильно ли я выбрал профессию психиатра. Эта мысль впервые вырвалась из его сознания, обрамлённая словами. Впервые она стала весомой, у неё появилось тело. Она тяготила его годами обучения, вечерами покоя, ночами сна. — Почему ты сомневаешься? — Знаю, что есть вектор, который нравится мне гораздо больше, чем то, чем я занимаюсь, — он выдохнул. — Ты о танцах, да? Тэхён не читал его мысли и не украл его личное дело со всеми достижениями, нет. Он просто хотел понять Чона, поэтому следил за его повадками, незначительными фразами, взглядом. Ему хотелось быть ближе к нему, и то, что он замечал, ему нравилось. — Почему ты так решил? — Чонгук был удивлён. — Мы тянемся к тому, частью чего сами являемся; твой лучший друг — танцор, а я что-то вроде музыканта, — он задумался. — И ты хорошо двигаешься, как будто годами тренировал это. Я бы сказал, что ты хочешь быть айдолом, но по возрасту уже не то, — послышался смешок. — Я восхищён тобой, — проговорил Чонгук, — ты удивительно внимательный. Тэхён сбился со счёту от того, сколько раз его сердце попросило передышки. Он ощутил совершенно незнакомое ранее чувство — смущение. — Сделаю вид, что это не смущает меня так сильно, что щёки покраснели. Он услышал тихий смех. — Сделаю вид, что поверил. — Я думаю, — начал Ким, игнорируя зародившееся чувство, — что твоё образование даёт возможность раскрыться твоему внутреннему потенциалу, а значит, даёт тебе ресурс для развития; даже если ты не будешь заниматься психиатрией в будущем, ты сохранишь эти знания в себе и сможешь использовать там, где посчитаешь нужным. Мне кажется неоправданным создание временных рамок для получения той профессии, которая тебе по душе: ты можешь пройти все университеты, пока не найдёшь то, что тебе нравится, и это нормально. Нет никаких границ: двадцать, тридцать, шестьдесят лет; эти границы условны. — Да, — проговорил Чон, — ты прав, но мне хотелось бы найти своё дело раньше шестидесяти. — Даже в шестьдесят ты будешь горячим дедулей, все однокурсницы твои, — и тихо засмеялся. — Только однокурсницы? — спустя несколько секунд спросил Чонгук. — А ты хочешь весь университет? — Тэ на секунду замешкался. — Или ты об однокурсниках? — Сделаю вид, что не слышал этого, — в динамике было слышно, как Чон перевернулся на другой бок. — Да, лучше сделай, — и издал нервный смешок. Между ними на некоторое время возникло молчание. — Знаешь, — начал Чонгук, — эта модель «сильных» людей напомнила мне о социалистическом реализме: на картинах того направления живописи люди всегда улыбались, несмотря на грязные лица и неприятный антураж; у них не было причин быть счастливыми, но это единственное, что им оставалось. Он согласно кивнул. — И то, чего требовало государство, а в наше время — общество, — резюмировал Тэ. — Подожди, ты эти несколько секунд думал о социалистическом реализме? — Нет, о малолетних мальчиках. — Боже, всё, я отключаюсь, — и последним, что он услышал, был смех Чонгука. Тэхён откинулся на спинку кресла, закрыл лицо ладонями и счастливо улыбнулся. Чонгук был эмпатичен. Раньше это качество создавало много проблем: превалирование эмоций других над своими, эмоциональное выгорание… Он буквально варился в котле с супом под названием «чувства». Суп этот был противный, неаппетитный, и поэтому в один момент он решил изменить рецепт. Всё оказалось предельно просто: эмпатия — осознанное сопереживание. Тогда, когда он начал фокусироваться на своих эмоциях, ставя себя в приоритет, блюдо оказалось съедобным. Он даже назвал свой суп: «Интроспекция переживаний». И очень гордился этим рецептом. Именно поэтому с утра, после разговора с Тэхёном, первое, что он сделал — купил билеты на выставку современного искусства. Он ощущал значимость того, о чём поведал ему блондин: невозможность писать песни. Он не мог взять на себя физическое выполнение этой проблемы — не мог сам написать для него лирику, но даже если б мог, то не стал этого делать. Чонгук знал, что если возьмёт на себя ответственность за решение чужой проблемы, то лишит человека возможности пройти через это самостоятельно, став сильнее; также он знал, что ментальная поддержка, будь то разговор или нахождение рядом, могут дать ресурс более важный, нежели готовый текст песни: возможность создать себя. Или найти себя? С этим он не определился. Ожидая Тэхёна подле места встречи, он испытывал лёгкое волнение. — Ого, суббота, а Чон Чонгук, лучший из лучших, не грызёт гранит науки? — Тэхён был в прекрасном настроении, подходя к другу. — Видимо, что-то смертельно важное? Он улыбался. Его волосы обрамляли лицо, на плечах висело пальто, а от улыбки у уголков глаз собрались морщинки; он выглядел великолепно, и Чон не мог промолчать об этом. — Прекрасно выглядишь, — подметил он, приподнимая уголки губ. Ким удивительно быстро сконфузился, физически ощущая смущение на коже. Это новое чувство, что он испытал вчера, вновь поставило его в тупик. Сама возможность смутиться для него была немыслима, и прошлой ночью, раздумывая об этом, он предположил, что оно порождено несоответствием ситуации и его собственной реакции на неё. Что он ощущал подобие социальной тревожности из-за того, что слова Чона вызывали в нём желание быть ближе, чем они есть, и тем самым порождая мысль о его, Чонгука, возможной отрицательной реакции на это. Смущение — показатель страха перед социальным взаимодействием, как полагал блондин. «Он просто говорит то, что думает, » — пронеслось в его голове. Это помогло вернуть самообладание; о произошедшем напоминали лишь зардевшиеся щёки. — Это попытка избежать ответа? — он пнул носком камушек. — Снова эти твои фразочки. Чонгук восхищённо улыбнулся. Подобная реакция говорила ему о том, что блондин беспокоится о мнении Чона касательно внешности, несмотря на собственную очевидную красоту. Он подумал о том, что Ким милый. — Мы идём на выставку, — сказал Чон, начиная путь в сторону здания. — Выставку? — удивлённо проговорил Тэхён. — Это по учёбе? — Нет, это для тебя, — брюнет уткнулся в собственный чёрный шарф, поднимаясь по лестнице у входа, — если ты не против. Для меня, на самом деле, это не менее важно. Ким запоздало кивнул, семеня за другом. Этот неожиданный для блондина порыв был неоднозначен в его понимании: стоит ли это расценивать как попытку помощи или нечто большее? Дружеская встреча? Свидание? Пчёлы его сознания гудели и бились о черепную коробку. В состоянии осмысления он не успел заметить, как они оказались в начале одного из выставочных залов. — То есть ты решил потратить день обучения на выставку? — спросил Тэхён, как бы пробуя слова на вкус. — Или я чего-то не понимаю? — Нет, я решил провести день на выставке с тобой, потому что, — Чонгук вручил блондину брошюру с кратким описанием экспонатов, — ты сказал, что у тебя трудности с написанием песен, а лучший способ стимулировать креативность — посмотреть на плоды креативности других людей. И зашагал вперёд. — Оу, — тихо проговорил Ким себе под нос. Он почувствовал глупую, но невероятно счастливую улыбку на своих губах. Ему была неочевидна ситуация целиком, но одно он понял точно: за него беспокоятся, хотят помочь. Даже если ему неизвестны конечные мотивы, он оценил важность порыва Чона. Его заботу. Этим действием он говорил: «Мне важны твои чувства, позволь помочь». Тэхён направился следом за парнем. Их способ осматривать выставки был различен: один предпочитал читать все табло, параллельно пользуясь поисковиком, чтоб раскрыть волнующие аспекты, а другой заворожено смотрел на работы людей и изредка задавал вопросы своему другу, на которые он, к слову, всегда отвечал. Задавал вопросы, конечно, Тэхён. Догнав брюнета, он взял его под локоть и спросил: — Что такое «site specific»? — и увлечённо смотрел по сторонам. — Представление искусства в нехарактерных местах, — проговорил Чон, — место в таком случае тоже является частью инсталляции. — То есть тоже участвует в художественном диалоге? — Да, думаю, так. Они шли под руку: Чонгук изредка поглядывал в телефон в поисках информации, а Тэхён то на работы художников, то на своего друга; оба направления его позволяли получать эстетическое удовольствие. — Ты любишь современное искусство? — задал очередной вопрос парень. — Да, это, определённо, больше творчество, нежели искусство, — он остановился напротив видеоинсталляции, — и это прекрасно. Обычно говорят, что «живописи всегда есть, что сказать», но, на мой взгляд, стоит смотреть шире: современному искусству всегда есть, что сказать. — А ты романтик, — Тэхён толкнул друга с бок, весело улыбаясь. — Думаю, ты прав. У любителей академической живописи ленивый взгляд; искусство нашего века заставляет задуматься, хотя не буду отрицать, что в последнее время тенденция к концептуальности не так популярна, — он обернулся к Чону, — но мне она очень по душе. Они стояли напротив видео об экотревожности, где рассказ шёл о влиянии медицинских препаратов, что выделяются с естественными жидкостями в мировой океан; Чонгук уже несколько раз прочитал информационное табло, а блондин упорно смотрел на него. Этот парень был интересным: он увлекался всем, мог рассказать о всяком-всяком и при этом был совершенно красив; Ким ловил себя на мысли, что неприлично долго засматривается на его профиль, но после обнаружения родинки на носу не мог остановить свои дальнейшие поиски. Забавным казалось и то, что сам Чон оказался более интересен, чем инсталляция. Так и остались: с рукой Кима на локте друга, его пристальным взглядом и абсолютной внимательностью к моче с препаратами в мировом океане со стороны Чона. — Недавно было исследование, — тихо проговорил блондин, — где в реке до и после одного из фестивалей был проведен замер содержания MDMA, и его значение было очевидно большим по исходу вечеринки. Чонгук резко повернул голову к другу. — Скинь ссылку, — в ответ на это Тэхён громко засмеялся, уткнувшись парню в плечо. Его смех был бархатистым. — Тебя это, видимо, крайне заинтересовало, — хихикнул он. Чон неловко потёр шею, очевидно, стесняясь своей резкой увлечённости этой статьёй. — Считаешь это странным? — тихо проговорил он. Тэ, стирающий влагу по углам глаз, вызванную смехом, резко замер. Он мог только предполагать, насколько Чон, будучи с головой в учёбе, мог переживать по поводу мнения людей; увлечения его были полными, яркими и действительно глубокими, но он давно не делился ими с кем-то. Открываться кому-то, когда не делал этого годами, болезненно страшно. — Нет, Гук-и, конечно, нет, — он оставил свою голову на его плече, смотря на всё тот же экранчик с морским дном, — твои интересы потрясающие. Расскажешь подробнее, почему тебя это заинтересовало? Чонгук, кажется, понял, что испытывал его друг, когда говорил о смущении. Оставшуюся часть маршрута они тихо переговаривались об искусстве. Тэхён отпустил его локоть и шёл рядом, давая личное пространство; в ответ на это Чон неосознанно старался шагать ближе. Их заинтересованность легко угадывалась в действиях и словах, направленных друг к другу; они не скрывали этого. Частый тактильный контакт, случайно задетые ладони, взгляд из-под ресниц — всё говорило о влечении. Но что было совершенно интересным, так это стремление к близости ментальной: их разговоры крутились вокруг волнующих каждого по отдельности тем, и временами они оба ощущали накатившее смущение, говорящее лишь об одном — «не уверен, что я о симпатии». «Не уверен, что ты о симпатии». — Знаешь что, — начал Тэхён, — мне кажется, чтоб написать что-либо, нужно, в первую очередь, чтоб было, что сказать. Ты можешь бесконечно долго пытаться вытащить из себя строчки, которые «нужно», но у тебя не выйдет; достаточно теме стать волнующей тебя и, — всё! — ты не можешь остановиться. — Разве нет тем, которые волнуют тебя? — Чон остановился напротив окна; свет заходящего солнца украшал его волосы всполохами костра. — Я не уверен, — сказал он, заглядевшись на парня, — возможно, я столько раз пытался, что уже сам не верю в успех. Чонгук прищурил глаза, пытаясь скрыться от света. — Выученная беспомощность, — сказал он, — когда много раз не получалось и ты считаешь, что не получится никогда. Ким кивнул. — На самом деле, есть так называемый эффект Розенталя — ожидание результата влияет на результат, — продолжал Чон. — Если ты возьмёшь тему, которая тебя волнует, и будешь уверен в успехе, то, может, у тебя получится? — он замолчал на секунду. — Я думаю, что у тебя обязательно получится. Под солнечными всплесками его улыбка выглядела словно улыбка древнегреческого Бога: чёрный шарф приобрёл оттенок бордового, кожа отливала мёдом, а на щеке появилась ямочка. Тэхён задержал дыхание. — Пойдём? — сказал Чон и прошёл вперёд. — А? — он моргнул. — Да, да, идём. Он торопливо зашагал за ним. — Ещё я думал о том, — продолжил Чон, выходя из помещения, — что есть очевидная разница между искусством прошлого и настоящего: люди того времени, обучаясь в учебных заведениях, получали знания не только по своему ремеслу, но и по прочим наукам; например, ты знал, что в гимназии Пушкина учили математике? Он, правда, был худшим по ней, — Чонгук издал смешок. — А Рерих, обучаясь в художественной академии, ходил в хоровое отделение. — Знание многого позволяет стать человеку чем-то единым, — проговорил Тэхён, смотря себе под ноги. Они выходили из здания, где проводилась выставка и уже спускались по ступенькам, когда Ким врезался в спину друга. — Ты чего? — проговорил он, потирая нос. — Это именно то, что я хотел сказать, — Чон повернулся к блондину и выглядел донельзя удивлённым. — Знания учат человека мыслить, поэтому чем больше информации он потребляет, тем легче ему размышлять. Это причина, по которой бывает сложно говорить: ощущение, будто слова не те. Они остановились посреди лестницы и глядели друг на друга. — Но даже если научить ремеслу, нельзя научиться творчеству, — сказал Тэхён. — Школы живописи, например, учат по конкретной схеме из года в год, ещё со времён Брюллова, но они не учат креативности; поэтому, когда дело доходит до композиции, возникает вопрос «как?», — он спустился на несколько ступеней, чтоб стоять на одном уровне с Чонгуком. — Я не знаю, а ты? Он улыбался, подавая руку парню. — Нам стоит выяснить, — ответил Чон, взяв блондина за руку.