Разговоры о

Стоит лишь использовать слова, использовать их верно и по назначению, и тогда любая человеческая душа, самая израненная и сожжённая, сможет почувствовать толику облегчения. Существовать, разговаривая — пройти через смерть к жизни.

Покой — неоднозначное понятие. С одной стороны, это отсутствие негативных эмоций; с другой, это исключение и позитивных. Покой — это противоречивое понятие. Размышляя в этом ключе, можно предположить, что в погоне за ним мы желаем ощутить равнодушие. Но если присмотреться, то между равнодушием и принятием есть очевидная разница: равнодушие подразумевает отсутствие реакций на ситуацию, — и это абсолютно верно, — ровно как и игнорирование своих истинных чувств; в принятии же нет отрицания, принятие — это понимание себя и своей боли, ибо человек и боль — части одного целого. К принятию нельзя прийти обходным путём, потому и покой — это результат прожитой боли. Тэхён не понимал этого до сегодняшнего дня. Обсуждать, размышлять, вдаваться в подробности — это увлекательно и интересно ровно до того момента, пока не придётся приложить все эти действия по отношению к себе. Пока ты смотришь на боль другого и говоришь: «У тебя получится! Это всего лишь ступень». Пока не спотыкаешься об эту ступень, отлетая на несколько уровней назад. Это больно. В этом и есть смысл. — Хён, так ты сможешь помочь? — голос в динамике телефона выжидающе умолк. Блондин сидел на идеально заправленной кровати, одежда его была выглажена, а у ног лежал рюкзак. Порядок. Сейчас он скажет «да», посмотрится в отражение, улыбнётся и пойдёт помогать на мероприятии, на котором совершенно точно не хочет находиться; среди людей, с которыми ему неинтересно. Чонгук говорил: «Ты не должен исчерпывать себя ради других». И ему не хотелось отвечать «да, я смогу помочь» и уйти, оставив дома настоящего Тэхёна, ненавидящего себя и свою потребность быть полезным. Не чувствующего счастье после оказанной помощи. Чонгук говорил: «Тебе стоит слушать себя». И ему действительно стоило услышать себя. Понять себя. Спустя долгую секунду Тэхён отвечает: — Нет, я не смогу помочь тебе сегодня. Челюсти его произвели неприятный звук. — Ох, вот как, — голос в динамике заметно погрустнел, — у тебя дела? Он знал, что может ответить положительно и не вдаваться в истинные мотивы своих действий. Но также ему известно, что если он соврёт этому парню, то соврёт сам себе; он не должен избегать правды, когда о ней спрашивают. Тэхён взял в лёгкие побольше воздуха, потому что каждое сказанное слово заставляло использовать силы колоссальные, титанические, нечеловеческие и сказал: — Нет, у меня нет дел, — пауза, — но я не хочу. — Как же так? — следом за грустью он уловил растерянность и тихие нотки злости. — Ты всегда помогал, а тут не хочешь? — Да, именно, ты правильно меня понял, — и перед тем, как нажать на кнопку «отмены», добавил: — Нет — это полное предложение. Вслед за гудками он ощутил падение своего сердца. Это его первое «нет» и по ощущениям оно как удар по лицу. Тэхён сказал: «Я постараюсь». И он старался. Это ситуация не вызвала в нём желания танцевать. Нет, отнюдь. Она делала больно, размазывая его сердце по разбитому стеклу; он чувствовал себя ненужным, ибо отказался оказать помощь. Он ощущал, будто не может существовать без других людей. Но вот он здесь. И он существует. Эта мысль заставила его испугаться. Он сказал «нет» и мир вокруг не изменился: его постель всё также заправлена, а одежда выглажена; на стене всё также висит пёстрый постер из коллекции отца, а из окна льётся свет. Мир не изменился, но он физически ощущал эти перемены. И улыбался. Улыбался, понимая, что этот день — это его день. Он свободен. Свободен от дел, от обязанностей, от лжи самому себе. Хотя бы сегодня. Ощутив боль, он почувствовал счастье. В этом и есть смысл. Он резко встал, стягивая с себя уличную одежду; руки потянулись к домашнему свитеру, тёплому и мягкому. Тэхён решил, что проживёт этот день в покое. Ворсинки одежды приятно прилегали к телу, физически обрамляя это желание. Покой — это принятие, и он готов обнять свою боль. Хотя бы сегодня. Блондин не притрагивался к телефону весь день. Он открыл фильм, который давно желал посмотреть, включил нижнюю подсветку, зажёг ароматические свечи и чуть-чуть игрался с пало санто; дым от благовоний окутывал его. На экране высветилось «Полночь в Париже». В этом и есть смысл. Ближе к вечеру и третьему подряд фильму его отвлекла трель дверного звонка. На часах начало седьмого. — Тэхён! — вслед за трелью слышатся удары по двери. — Открывай, жопа страусиная! Блондин, укутавшись в свитер, быстро семенил ко входной двери. Его тапочки скользили по полу, а скинутое в спешке одеяло валялось на полу между кроватью и комодом. — Чимин, блять, — недовольно проговорил он, открывая дверь, — ты чего орёшь? На пороге его встретил парень с очевидно рассерженным взглядом: Пак злобно зыркал из-под ресниц, а пальцы его очевидно сильнее обычного сжимали телефон. — Почему не отвечаешь на звонки? — О, — блондин удивлённо посмотрел на друга, — я не слышал. Чимин переступал с ноги на ногу. Руки его были замёрзшие, но он не пытался их согреть; оттенок беспокойства зародился и в Тэхёне. — Что-то случилось? — Совершенно ничего, — Чимин яростно скидывал с себя верхнюю одежду, раскидывая её по углам коридора небольшой квартирки, — всего лишь переживания по поводу твоей пропажи на целый день. Он недовольно фыркнул. — Прости, я не слышал звонков, — Тэхёну понадобилось некоторое время, чтоб осознать эту фразу; он прошёл мимо друга на кухню. — Будешь чай? Есть мята. — Отлично, просто прекрасно, — не успел блондин зайти на кухню, как Пак уже оказался там, попутно толкнув плечом; специально. — Блядская мята, моя любимая! Тэ молча продолжил свой путь до чайника. Он понимал переживания своего друга и не желал причинять ему дискомфорт, но также он знал о том, что сейчас, видя, что Ким в порядке, парень быстро успокоится. Он надеялся на это. (Ему лишь хотелось верить в это). Со стороны Пака слышались шуршание одеждой, недовольные звуки и лёгкое раздражение. Умиротворённая улыбка вопреки ситуации сама по себе появилась на лице. О нём беспокоятся. Его любят. — Прости, Чимин, — проговорил он, заливая мяту кипятком и орудуя втулкой, — я хотел провести день в тишине и поставил режим «не беспокоить», вот и не услышал звонка. Всё в порядке, тебе не о чем переживать. На некоторое время воцарилась тишина, разрушаемая лишь звуком перетирания листьев; запах мяты заполнил квартиру. Тэхён обернулся: друг его сидел, подтянув одну ногу, уже более спокойный. Волосы были всё также растрёпаны, одежда сбита, но взгляд перестал тревожно блуждать по помещению. — Это хорошо, — начал Чимин, как бы отвечая на брошенный через плечо взгляд блондина, — просто такое первый раз. Вот и испугался, — а затем неловко отвернулся, прежде чем договорить. — Вообще, Чонгук ещё больше переживал, но не захотел лезть к тебе в квартиру без приглашения, поэтому я один пришёл. Втулка выпала из рук; мята рассыпалась по полу. Тэхёну понадобилось ровно две секунды, чтоб добежать из кухни в комнату, где лежал заброшенный телефон: семнадцать пропущенных от Чимина и два от Чона. Если бы можно было мерить значимость ситуации цифрами, как это делается в статистике или медицине, то Ким, очевидно, посчитал бы, что его старший друг переживал больше. Но было одно значительное обстоятельство: Чонгук не звонил ему. Никогда. Их общение сводилось к сообщениям, на которые оба всегда отвечали быстро и безотлагательно и лишь одного звонка в три часа ночи. После него, на выставке, Чонгук признался, что чертовски испугался, будто бы что-то могло случится с блондином; звонки тревожили его, как колокола в древности. Чонгук ненавидел звонки. И звонил ему два раза. Парень набрал его номер, попадая по нужным иконкам со второго раза, и надеялся, что тот ответит сразу; волнение внутри клокотало и сжимало внутренности. Он не хотел, чтоб Чон переживал из-за него. Тревоги этого парня совершенно отчётливо передавались и Киму. Ранее он не обращал на это внимание. Было достаточно услышать короткое «Тэ?», чтоб начать тараторить, проглатывая некоторые звуки и сбивая дыхание после каждого второго слова: — Чонгук, извини, я отключился от мира, потому что решил послушаться твоего совета и сказал «нет», а это очень-очень сложно и буквально весь день… — его прервал смех, доносящийся из динамика. Блондин на секунду замер. — Чонгук? — Прости, что смеюсь, — голос его был радостным, — я просто рад, что ты в порядке. Ты же в порядке? — Да, — он неосознанно провёл языком по губам, — да, в порядке, если ты в порядке, потому что я не хотел доставлять тебе беспокойство. — Всё в порядке, — ответил Чон. — Нет, нет, я должен знать, что ты точно в порядке, — настаивал он, — это так? — Теперь да, — Тэ был уверен, что тот улыбался. Переживая свои эмоции, Ким неосознанно растирал кожу на свободной руке; только сейчас он заметил, что она покрылась бледно-розовыми царапинами, кое-где украшенными каплями крови. Он был зол на себя. — Кажется, я слышу смех Чимина на фоне, — донеслось до блондина отдалённо, пока он рассматривал собственную истерзанную руку. Ким столь быстро пережил весь этот спектр эмоций, что не обратил ни малейшего внимания на друга, стоявшего за его спиной в дверном проёме; он сложился пополам в приступе икотообразного смеха. Волосы его были в ещё большем беспорядке, чем несколько минут назад, а щёки покраснели. — Боже, — ответил блондин, — я убью его. — Свидетелей защищает закон, — выставив руки вперёд в попытке избежать надвигающегося друга, проговорил он. — Я всего лишь невольный слушатель этой истории любви! Пить чай они сели через семь минут пыток над рёбрами Чимина, три мольбы о пощаде и одну попытку смягчить друга слезами. Ким всегда имел слабость к чужому страданию. — Знаешь, — начал Чимин, собирая с пола листья неудавшегося чая, — ты, вроде, спорт не любишь, но так быстро бегаешь, когда нужно. — Ты плакал минуту назад, тебя это совершенно не останавливает от сарказма? — прошипел блондин. Ким возвышался над ним, кидая грозный взгляд, но румянец на щеках выдавал его истинные эмоции; он ощущал смущение. Подобная реакция была на уровне безусловного рефлекса и сейчас, осознавая это, парень успел испугаться собственной прыти. Какова же значимость Чона в его жизни? — Репрессии не уничтожат наше стремление к свободе слова! — вслед за этим последовал удар миниатюрной деревянной втулкой, на время заглушивший народный глас в лице Чимина; он издал короткое «ой». Чай разливали в тишине. Тэхён был погружён в свои размышления, касающиеся сложившейся ситуации, и не обращал внимания на происходящее вокруг; Чимин же не мог собрать свои мысли воедино: пчёлы пачкали стенки черепной коробки свежим мёдом и затягивали сознание в тягучие муки. Мысли его витали между «он даже бровью не повёл, когда увидел меня» и «две секунду между кухней и телефоном». Две секунды. Вечер был в разгаре. — Давно мы не сидели здесь, — тихо проговорил Пак, смотря в одну точку: распаренный листочек мяты на поверхности воды. — А? — Тэхён, наконец, обратил внимание на соседа. — А, да, давно. Недели три, наверное? — он сдержанно улыбнулся. — Так много дел навалилось, совсем времени не было. — Два месяца, — Чимин всё также не поднимал взгляда на друга. — Не три недели, а два месяца. Воцарилось долгое молчание. Из-за приоткрытого окна доносились звуки жизни. — О, — издал тихий звук блондин. Он не заметил. Не заметил того времени, которое прошло, но, — что ощутимо сжало его сердце на уровне гортани, — он не заметил отсутствия лучшего друга. Не обратил внимания. Заблудился внутри себя и забыл обратную дорогу. Это поразило его. Даже сейчас, сидя напротив, они не были вместе. Они существовали как две изолированные личности со своими страданиями, мыслями, размышлениями, но они не вступали в разговор. Не чувствовали присутствие друг друга. Если молчание — это смерть, то общение — путь от смерти к жизни. Тэхён сглотнул. ⁃ Быстро время летит, — попытался он отшутиться в попытке скрыть свою растерянность. Он физически ощущал пропажу пола под ногами. Но тот не исчез. Пропал сам Тэхён. Они оба вновь замолчали. — Это нестрашно, мы все временами теряемся, — шёпотом проговорил Чимин. — Для меня страшнее, — он, наконец, посмотрел на Тэхёна, и это действие стоило ему ровного дыхания, — не чувствовать присутствия близких людей. — Но ведь это не про нас? — отвечая на его взгляд, заторможено проговорил блондин. — Мы же… Ты звонил мне семнадцать раз, переживал за мою жизнь и здоровье, — он приподнял уголки губ, — это ведь и есть дружба? Лицо парня искривила улыбка. Она была вымученной, страдальческой, сардонической. Ему было больно обсуждать эту тему. Ему было больно выходить из состояния «избегать», игнорировать; перестать делать вид, что это неважно. — Я понимал, что физически с тобой всё в порядке, — тихо ответил Чимин, отводя взгляд в сторону, — понимал, что твоё тело в безопасности и ему ничего не грозит хотя бы из-за того, что говорил с тобой с утра и ты буквально был жив. Но ты… Тэхен, ты не был привычным Тэхёном: говорил мало, тихо и словно не желая делать этого. Словно контакт с людьми, — контакт со мной, — давался тебе тягостно. Словно ты не хотел вступать в разговор ни со мной, ни с кем-либо ещё, — он усмехнулся. — И испугался я не тогда, когда ты пропустил несколько звонков, — я знаю, что временами ты несобранный и можешь потерять телефон в собственном кармане, — я испугался ещё с утра, когда на мой вопрос «пойдёшь ли ты на вечеринку студенческого совета?» ты промолчал. Я знаком с тобой с детства, Тэхён. И я не слышал твоего молчания. Блондин резко выдохнул. Это было то, что происходило с ним на самом деле: он пытался стать собой. Это происходило больше неосознанно, по инерции, словно результат всех тех разговоров между ним и Чонгугом, что происходили регулярно. Не вынуждать себя идти на контакт, не заставлять делать что-либо без желания. Он стремился к тому, чтоб чувствовать себя собой. И он ни слова не говорил об этому Паку. Он уже давно не говорил с ним о чём-либо, кроме дел необходимых, и это осознание ударило в поддых. Чимин всё также сидел напротив, смотрел куда-то за спину своего друга, но лицо его, — его лицо! — оно выражало страдание: один угол губы был сардонически растянут, а глаза немного прищурены; он злился на себя. Злился из-за того, что снова слишком много говорит. Злился из-за того, что боится реакции друга. На самого себя. Весь этот разговор выворачивал внутренности наизнанку, как и долгое его отсутствие. — И испуг мой был связан не с тем, что ты потерял телефон или снова забыл его зарядить, потому что это, чёрт возьми, ты, — продолжил парень. — Он был связан с тем, что я боялся потерять Тебя. Понимаешь меня? Тэхён, было, собирался кивнуть, но потом понял, что на него не смотрели. Вместо этого он хотел озвучить своё уверенное «да, понимаю», но всё, что он смог выдавить из себя, было тихое «нет». — Ты, верно, думаешь, что это глупости, что ты совсем не изменился, что ты всё такой же весёлый парень, громкий и ненавидящий сидеть на месте? — Чимин усмехнулся; звук этот был громче всего сказанного. — Но это не так. Я не могу залезть в твою голову, — вообще-то, никогда не мог, словно ты органически совершенно другой, отличный от меня, — но я не слеп, не глух и не потерял рассудок, чтоб не заметить очевидных изменений. Ты — другая версия Тэхёна. Молчаливая. Слушающая. Влюблённая. Ким часто заморгал, смотря на друга. Слово «влюблённость» остро врезалось в его сознание. — Не смотри на меня так, серьёзно. Я не знаю в кого ты влюблён: в себя или одного красавчика с психиатрического факультета, — а может, всё вместе? И это было бы прекрасно, правда, Тэ, — но я боюсь потерять Тебя, — он всё также не смотрел на блондина; стоически избегал зрительного контакта. — Смотреть на вас, счастливо дополняющих фразы друг за другом, держащимися за свою красную нить, что пронизала насквозь, и понять, что это история без меня. Он тяжело вздохнул. — Я боюсь потерять тебя, потому что знаю, что это чертовски больно. Потому что каждый раз, — он закрыл лицо руками в отчаянной попытке отгородиться от самого себя, от своих воспоминаний, — стоит мне подумать, что это Мой человек, он разворачивается, не показывая больше своего лица, и исчезает. Я говорю не о прекращении общения, а об исчезновении, — голос его звучал приглушённо. Тэ знал, о чём он говорит. Они общались слишком долго, чтоб он не знал подобное. Люди в жизни Чимина никогда не задерживались. — Знаешь, каково это — общаться, любить, ценить человека и в один момент не застать его в своей жизни? Он ушёл. Не сказал тебе «прощай». Не помахал рукой. Это не «поболело и прошло», Тэхён; эти раны кровоточат каждый день. Я помню их всех. Буквально к а ж д о г о: ту, которая кричала о моей значимости для неё; того, кто плакался мне в плечо из-за расставания, а с утра ел испечённые мной блинчики; ту, кто звонила каждый день в течение двух месяцев; того, кто выгнал меня из дома посреди зимы; ту, что танцевала со мной изо дня в день; того, кто называл кровным братом. Я помню их всех. И я помню, что они ушли, так и не попрощавшись. Не сказав ни-че-го. Исчезли на два месяца, что растянулись на всю жизнь. Это больнее всего — расставаться без слов. Не понимать, ты ли стал причиной? Или его собака? Его знак зодиака? Его гастрит? То, что ты не стоишь внимания? Он ручейком стёк на стол, положив на него руки. Тэхён понимал насколько больно ему сейчас вспоминать всех этих людей: он словно ходил по кладбищу, вычитывая знакомые имена и даты. Нож в сердце и провернуть. Туда-сюда. Туда-сюда. — Я просто не хочу чувствовать себя одиноким. Не хочу думать, что не достоин внимания, что не стою времени людей. Но я ощущаю, и это чертовски больно, Тэхён, — он замолкает на несколько секунд, а затем смотрит в глаза другу. — Поэтому я здесь, говорю тебе всё это. Глаза его блестели, но ни единой капли не вытекло из них. Руки дрожали, и он спрятал их под стол. Тэхён — одно сплошное желание; желание уберечь друга от этой боли. — Но если ты хочешь уйти, — Чимин говорил тише, чем до этого, — хочешь сказать «я изменился», «я не нуждаюсь в этом общении», «я не нуждаюсь в тебе», то я пойму. Я пойму, если ты поговоришь со мной. Я пойму, если ты скажешь мне хоть пару слов, но, пожалуйста, не уходи молча, — дыхание его стало более поверхностным; леска напряжения была натянута до противного писка. — Не заставляй меня думать, что я не достоин объяснений. Чёрный, бездонный океан разлился между ними — молчание. Погибель. Вот они сидят за столом, вокруг расставлены странные сувениры, так любимые Тэхёном, свет от лампы ниспадает на их лица. Но эта вода, тёмная и страшная, уже разлилась. Она зовёт на дно, зазывая песнями сирен, и Киму хочется сердечно послать их к чёрту. Он встал, обошёл стол и обнял друга. И влага коснулась его: слёзы пропитали свитер, и он совершенно не понимал, откуда они ещё и на его лице. Пак Чимин был скандалом. Он притягивал внимание своей открытостью, яркостью, движением: танцы его мгновенно обращали на себя взоры, во время разговоров улыбка растягивалась на губах, — люди тянулись к нему, чтоб получить немного лучей этого яркого солнца, — и он никогда не боялся рассказать о себе. Не было трудности в разговорах: поведать о том, где болит; о том, что счастлив. Он не скрывал, не таил, не сдерживался. Потому что любил внимание. Внимание в его собственных глазах обрамляло личность: он становился интереснее, важнее, значимее. Позже, гораздо позже, в какой-то момент, в какую-то мимолётную минуту вечера он понял, что «обрамлять» и «создавать» — разные вещи; это же очевидно, да? Конечно. Очевидно. Пак Чимин был громким скандалом. Он был главным героем на любой вечеринке, на всех фотографиях мелькало его лицо и знание каждой сплетни и истории было ему известно немногим меньше, чем знание собственного имени. Популярный, улыбчивый, готовый помочь всегда и везде. Но скандал — это происшествие, позорящее участника. Был ли опозорен Чимин? Со стороны стороннего наблюдателя, знающего его по игре в пивбол или редким совместным парам, конечно же, нет. Со стороны подписчиков в социальных сетях, конечно же, нет. Со стороны мамы и папы, конечно же, нет. Умный парень, лучший танцор, интересная личность. И ни одного слова, близкого по понятию к «позору». Трагедия в том, что разрывают сердце отнюдь не посторонние личности; на эту роль берут близких. Например, твою симпатию. Например, тебя самого. Человек не может возненавидеть себя в одиночестве; для ненависти нужно общество. Стереотипы, грубость, стандарты, осуждение, сравнение… Так ли много надо для ненависти к себе? Так ли мало? Чимин знал, что для ненависти к себе достаточно одного разговора. Разговора, который поведает тебе истину. «Ты слишком много говоришь о себе, — сказал ему Юнги, — твои волнения никого не касаются, людям нет до тебя дела. Думаешь, они тебя любят? — Пак хорошо помнит то отчаяние и боль, что сочились из этих слов вперемешку с кровью. — Всем им ты нужен для удобства. И они тебе нужны для того же. Чимин, — тогда ещё его парень посмотрел в глаза напротив, — ты мне противен. Ты и твои ужимки, чтоб получить внимание. Что от тебя останется без всех этих людей?» Мальчик, который не получил внимание матери. Мальчик, который должен был быть лучшим во всём, чтоб на него обратили свою любовь. Мальчик, который приукрашивал все свои слова, потому что не считал себя интересным. Мальчик, который избегает близости, но временами стремится к ней так отчаянно, что боится сам себя. Его звали Пак Чимин. И он ненавидел себя. Тот последний разговор с парнем, к которому он испытывал смешанные чувства, — то сближаясь с ним, то сбегая, — убедил его в этом. Он пытался быть в центре внимания, чтобы Быть. И теперь изо дня в день перебирая эти воспоминания с полки на полку, — с полки на полку, с полки на полку, с полки на полку, — он не знал ответа на вопрос: кто же он без общества? Ему нравится говорить? Он любит рассказывать о себе? А так ли интересен будет этот рассказ, если не приукрасить, добавить блёсток? Стоит ли он этого? Тот вечер, три месяца назад, был первым, когда он начал молчать. Всё началось тривиально: на вопрос «как дела?» вместо привычного развёрнутого ответа последовало «в порядке, а как ты?». И это сработало сразу же. Сначала он ожидал, что его начнут расспрашивать подробнее, — ведь он никогда не отвечал односложно! — но этого не произошло. Тот разговор был о новом маникюре его подруги, об ошибках её бойфренда, об учёбе и завалах перед сессией. И ни одного вопроса о состоянии собеседника. Тогда он понял, что людям это просто… неинтересно. У них уйма своих проблем, парень, «людям нет до тебя дела». И их не в чем винить. Это нормально. Но с каждым разом его разговоры были всё более и более кратки: он не говорил о своём самочувствии, проблемах, радостях, желаниях, мыслях; он слушал других. И впервые начал слышать: чем больше ты молчишь, тем больше наполняешься. Это поразило его. Слушал ли он когда-то людей до этого? Слышал ли их? В какой-то момент он осознал, что даже лучший друг, Тэхён, не интересуется деталями его жизни. Ему было достаточно «в порядке». Ему было достаточно «а ты как?». Тогда он понял: если ты хочешь, чтоб тебя услышали, ты должен говорить. Это твоя заинтересованность, никто не обязан спрашивать об этом. И никто не будет. Так, в 25 лет, он впервые научился молчать. Молчание породило понимание людей и, спустя время, частичное понимание себя: он стремился не говорить, потому что боялся снова быть отвергнутым. Ему было по-детски страшно, что если сейчас, прямо сейчас он начнёт говорить о том, что его волнует, и человек отвлечётся на телефон, переведёт тему, начнёт говорить о себе, косвенно напомнив Паку о том, что он не стоит внимания, то он лишь ещё больше и больше будет ненавидеть себя. «С полки на полку», — «с полки на полку», — «с полки на полку», — «с полки на полку». Это страшно: оставаться наедине с собой. Он сидел в тёмной комнате друга: свет от ноутбука с фильмом на паузе оставил белую линию на его руке; при движении она меняла форму. Осознание того, что он выговорил то, что долго тлело в его душе, больно било по лицу. Это было похоже на движение паркинсоника: начать невыносимо сложно, но стоит хоть немного подтолкнуть и эту активность уже не остановить; он шёл вперёд, пока не впечатался в стену, разбив нос. Было ли это больно? Чертовски. Чимин — трус. Он боится вновь почувствовать отвержение, потому и ведёт себя демонстративно независимо, болезненно самодостаточно; отрицает потребность в близости. Разговор с Тэхёном скрутил его, словно половую тряпку, да так и оставил: грязным, мокрым и пристыженным за собственную откровенность. Вся эта квинтэссенция чувств заставила его позорно сбежать из кухни. Он выдохнул. Собственные мысли вновь объедали его внутренности. Спустя время послышались тихие шарканья. — Чимин? — в дверном проёме появилась кудрявая голова друга. — Можно зайти? — Это твоя комната, — тихо проговорил Чимин. Он нервно заламывал пальцы. — Вообще-то ты всегда называешь её своей и выгоняешь меня спать на кухонный диван, — блондин сел рядом; на его губах играла слабая улыбка. Чимин фыркнул и отвернулся от друга. Между ними растянулась жемчужная нить молчания. — Ты же знаешь, что я люблю фотографировать, да? — на грани слышимости спросил Тэхён. Его друг запоздало кивнул. — Так вот, — в волнении он вытирал ладони, — когда ты фотографируешь, то, по сути, всего лишь нажимаешь на кнопку. Ничего сложного: нажал — отпустил. Но, если подумать, — парень подсел немного ближе, — то это не совсем так. Фотография — это твоя боль; та, что вырывала из тебя кусочки до тех пор, пока не создала личность. Твою личность. Любая деталь твоей жизни — это результат индивидуального развития, а не «нажать — отпустить», понимаешь? Парень удивлённо смотрел на своего друга. Он понимал, о чём тот пытался сказать, но эта интимность, эта неприкрытая забота, эти осторожно подобранные слова выдавали нечто более важное: его любовь. Чимин приподнял уголки губ. — Каждый человек, что ушёл из твоей жизни и каждый, что пришёл, создают фотографию твоей души; это и делает тебя особенным. Твои радости, твои печали. Даже когда кажется, что вот это точно последняя капля, что оно разрушило тебя, на деле, ты получаешь фундамент для нового себя. И, — он осторожно взял руку друга; тот невольно вздрогнул, — я не собираюсь отдаляться от тебя. Ты — мой друг, Чимин. Он смотрел на Пака: тот зажимал губы; физические зажимы. Всё его нутро кричало о переживаниях. — Спасибо, — хрипловато проговорил Чимин, — мне жаль, что тебе пришлось выслушать это. — Нет-нет, даже не думай, — блондин обнял парня, — тут нечего жалеть; ты сделал то, в чём нуждался, и это важнее всего, Чимин-и. Люди должны говорить друг с другом, чтоб понимать, — он прикрыл глаза, — спасибо тебе за это. В этот раз молчание было не таким глубоким. Тэхёну хотелось верить, что оно не всегда должно быть в тягость, что оно даёт тебе воздух, пространство; мы научимся говорить тогда, когда перестанем жить на минуту, и тогда тишина станет нашим другом. Обнимая друга, что устало привалился к его плечу, Тэхён думал, что разговор — это воскрешение по отношению к жизни. Стоит лишь использовать слова, использовать их верно и по назначению, и тогда любая человеческая душа, самая израненная и сожжённая, сможет почувствовать толику облегчения. Существовать, разговаривая — пройти через смерть к жизни. Чимин думал иначе; он боялся близости, потому предпочитал молчать. Но сейчас, пройдя поле сложного разговора, Пак понял: даже если больно, если тяжело, если хочется всё бросить, поскольку никто, ни одно существо на всём свете не желает проявить интерес… Даже если боишься, стоит говорить. Лишь так тебя могу услышать.