Разговоры о

Оказав услугу, помогая человеку, ты обрекаешь несчастного влюбиться в тебя, а счастливого — в себя.

Есть несколько типов привязанности. Представьте, что всё население планеты, каждый человек во всех её уголках имеет лишь один из трёх вариантов реакции на человеческие взаимоотношения. И формируются они ещё в детстве. Знал ли об этом Чимин? Знал, конечно же, знал; его друг занимался изучением подобного изо дня в день на протяжении нескольких лет, да и, если откровенно, тесты — его любимый досуг. Следовательно, Пак в курсе того, что его тип — тревожно-избегающий. И он запоздало вспомнил об этом, когда на следующий день, после разговора со своим другом, увидел Хосока. Хосока, который счастливо улыбался, здороваясь с каждым членом команды; его бесконечная белая футболка развивавалась от порывистых движений от одного человека к другому. Чимин ощущал желание сбежать. Отвернувшись, избегая взгляда хореографа, быть автономным от него и не показывать, что тот лишь одним своим разговором способен был пробудить в нём желание близости. Это чувство задержалось на уровне гортани; он сглотнул. Ощущение не пропало. — Доброе утро, Чимин, — брюнет похлопал его по плечу, и Паку показалось, что тот обязательно пройдёт мимо, так ничего и не сказав более, — как твои дела? Ты поел? Эта неприкрытая забота ударила по голове, словно этот вопрос был интимнее, чем любой другой до. Словно о нём заботятся. Он боролся с внутренним стремлением избежать этого разговора, прямо на ходу выдумывая глупую отговорку из разряда «дом, утюг, розетка», но осёкся. Нет, это не то, что ему нужно. Чимину необходима эта близость. Перед ответом он сделал глубокий вдох. — Привет, хён, — и неловко поднял уголки губ, — нет, проспал и не успел, но потом – обязательно; ведь день впереди. — О, нет, тебе стоит заботиться о своём здоровье, — и взгляд его был столь обеспокоенный, что сердце Чимина пропустило удар. — Твоё ведущее место в танце должно оставаться за тобой, а не голодным тобой. Он улыбнулся и прошёл дальше. Пак, наконец, выдохнул. Любовь к миру синтезируется через человека, следовательно, нельзя ненавидеть себя и любить мир; через грязный фильтр не получить чистой воды. Потому сейчас, смотря на широкую спину хёна, он ощутил мимолётное покалывание на кончиках пальцев; его любовь к себе начала медленно зарождаться. И это его решение. Чонгуку также были известны три типа привязанности. Когда он был младше, то не мог разобраться: к какому же относится он? Невыносимо сложно определить свою модель поведения одному, ведь именно из-за этого люди и посещают психотерапевтов, отдавая им свои кровные деньги, слёзы и переживания. Но сейчас, смотря на Тэхёна, что сложил голову на руках в попытке поспать, он чётко ощутил это: его тип привязанности — надёжный. У него нет стремления избегать блондина, нет желания быть независимым от него и, что не менее важно, нет и потребности быть зависимым; он счастлив находиться рядом столько времени, сколько тот способен дать, сохраняя ему личное пространство, и не боится открыться. Он доверяет себе и, следовательно, доверяет другим. Они находились в библиотеке: свет приглушён, пахнет пылью; в руках у Чонгука очередная книга, необходимая для учёбы; напротив, сложив руки на парте, спал Тэхён, волосы его прикрывали глаза. Ранее, во все моменты общения, Чон обращал на детали друга внимание куда большее, чем на весь его образ: у него красивые волосы, есть россыпь родинок, тонкие пальцы и аристократичные черты лица. По отдельности всё это хорошо, он знал это и никогда не отрицал. Но здесь, именно в этот момент, посреди тишины и покоя, Чонгук заметил его всего: весь образ Тэхёна, без разделения на составляющие глаза-руки-кожа; и он был прекрасен. Он нравился Чонгуку. Эта мысль заставила Чона смутиться. Он невольно отвернулся на несколько секунд, но затем снова посмотрел, снова и снова, снова и снова. Забавная игра, но такая волнующая для самого парня. — И почему ты всегда стараешься быть рядом, когда я учусь, — тихо проговорил он, в попытке вернуться к чтению; получалось плохо. — Потому что с тобой спокойно, — хрипло проговорил блондин, столь неожиданно для Чона, что тот невольно вздрогнул. — Ты не спишь, — ответил он также тихо, уже не пытаясь вернуться к книге; взгляд его скользил по образу блондина, домашнему и тёплому. — Подглядываю за тобой, — он приоткрыл один глаз и улыбнулся, отвечая на взгляд парня, — ты красиво молчишь. Чонгук снова неловко отвернулся. «Окей, — подумал он, — это же Тэхён, он всегда так откровенен». — Поэтому я и присел тут изначально, — продолжил блондин. — Чимин рассказывал о тебе, и за все годы обучения я видел тебя только в библиотеке, и то случайно, когда перепутал двери в соседнюю аудиторию и ту, что ведёт сюда. Увидел со входа и пропустил пару, потому что, — он смотрел на Чонгука, что за всё время ни разу не глянул на собеседника и делал вид, что увлечён книгой, но глаза его оставались неподвижными, — ты выглядел так увлечённо. Мне показалось, что тебе действительно нравилось то, чем ты занимаешься. — И только поэтому ты сидел здесь каждый день? — щёки его заалели. — Ещё потому что ты красивый и на тебя приятно смотреть, — открыто улыбнулся Ким и, чтоб не смущать более, снова прикрыл глаза. — Расскажи о чём прочёл. Чонгук удивился. Собеседник заметил, что ему неловко, и перевёл тему; это было… заботливо. Он положил учебник и, резюмируя прочитанное, сказал: — О виктимности. Считается, что это стремление быть жертвой, когда, например, девушка влюбляется в преступника, что угрожает её здоровью или свободе, — как только Чонгук начал рассказывать, его смущение быстро пропало; ему и правда нравилось то, чем он занимается, — но в книге рассматривают это понятие по-другому, и оно нравится мне больше: виктимность — это не любовь к страданию, а стремление избежать неприятных последствий, в какой-то степени «самозащита» на бессознательном уровне, — парень на секунду задумался. — Ведь, действительно, большинство преступников снижает уровень агрессии, если жертва покорна. Поэтому, возможно, жертва стремится вовсе не к страданию, а к защите себя, ибо понимает, что не может ждать её откуда-то ещё. На некоторое время возродилось молчание. — Это звучит разумно, — ответил Тэхён, всё также не поднимая головы, — а если говорить об этом в отношении женщин, подвергшихся насилию, то формулировка «стремление быть жертвой» вовсе не корректна. Базово никто не стремится страдать. — Да, так и есть, — подтвердил Чонгук, восхищённо смотря на блондина, — совершенно некорректна. — О чём там ещё пишут? — продолжил Ким. Он вытянул руки вперёд по парте, потягиваясь, и приоткрыл глаза; Тэхён был похож на домашнего кота, растянувшегося на любимом диване. Пальцы его дотягивались до рук Чонгука, невесомо соприкасаясь. Было уютно. — Пишут… — начал Чон, ощутив лёгкое волнение. — Сходишь со мной на свидание? Тэхён так и остался в своём положении, но улыбка на его губах стала шире, ярче, счастливее. Чонгук засмотрелся, не в силах больше отвернуться, как бы неловко ему ни было. Он приметил маленькие морщинки в уголках глаз и родинку на нижней губе. — Свидание-свидание? — его изящество скользило в каждом движении, словно флирт — естественная часть личности, когда дело касается Чонгука. — Вдвоём? — Да, свидание-свидание, — Чон смущённо улыбнулся; его руки ощутимо коснулась рука Тэхёна. На секунду он задержал дыхание. И переплёл их пальцы вместе, так и не посмев отвернуться. Цель перестать избегать своих чувств и людей рядом сложна в реализации. Во-первых, ты попеременно забываешь о ней, то закрываясь, то открываясь, словно ракушка на морском дне; во-вторых, тебе страшно. Страшно, ведь чем шире открыты полы твоей защиты, тем проще осуществить сокрушающий удар. Чимин пытался отдышаться, сидя на полу в тренировочном зале; их репетиция подошла к концу. Вокруг копошились люди, пытаясь как можно быстрее принять душ и разбежаться по своим делам. — Не торопишься домой? — рядом с ним оказался хореограф, также, как некоторое время назад, накинув на голову парня вафельное полотенце. Под его тяжестью ему вновь стало спокойнее. — Хотел ещё задержаться, — проговорил Пак, — одна связка плохо получается. Хосок недовольно поджал губы, но его собеседник не мог этого заметить. — Хорошо, что ты хотя бы поел, — проговорил он, отходя к двери вместе с остальными. — Не задерживайся допоздна! Парень откинулся на спину. Никакого желание отрабатывать связку не было, но ощущение незаконченности терзало его. Следовало подняться и продолжить репетицию. Чимин упустил момент, когда звуки за дверью затихли; он остался один. В мыслях нежданно обнажился разговор с Хосоком: «Любимчик», — Пак фыркнул. А затем глупо улыбнулся. Тревожное чувство постепенно ослабевало. Он решил послушать своё тело, что ныло то сильнее, то слабее, но безостановочно. На сегодня тренировка окончена. Собрав свои вещи, Чимин заметил и кем-то забытые: книга с поверх неё лежащим телефоном. Недолго думая, он включил экран; с него смотрели два человека, практически идентичных внешне. Хосок с сестрой. Он сразу узнал её, сходство было очевидным. Книга привлекла не меньший интерес. Перед ним лежала «Хагакурэ». Чимин слышал о ней, главным образом, из рассказов Тэхёна, который слишком любил Джармуша, чтобы не упоминать свой любимый фильм — «Пёс призрак»; это было собрание комментариев самурая. Он раскрыл на странице, где была закладка, и прочёл подчёркнутое: «Лучше смотреть на мир как на сон: когда тебя мучают кошмары, ты просыпаешься и понимаешь, что это был только сон. Так вот, мир, в котором мы живём — почти то же самое». Это было похоже на Хосока. Чимин неосознанно улыбнулся. Быть может, он ещё не осознавал степени своей привязанности к этому человеку, но определённо точно понимал, что немалую роль в её формировании сыграло желание чувствовать себя нужным. Важным. Стоящим внимания. Чимин не умел любить себя, не имел такой модели и не понимал, как она работает; ему нужен был пример. Собрав вещи, он покинул репетиционную; если он подождёт его на выходе, то, очевидно, перехватит, ведь прошло не так много времени. Прибавив шаг, он заторопился. Прочитанная фраза приятно щекотала сердце, напоминая об уюте, покое, смирении. Ему захотелось прочесть всю книгу. Совсем скоро он приметил несколько сокомандников, поинтересовался о местонахождении Чона и поспешил вперёд, к выходу из здания. Желание увидеть его было осязаемым. Прямиком на пороге стоял парень в белой футболке. — Хосок! — позвал Чимин, на что получил реакцию в виде оборота через плечо. — О, Чимин, — удивился тот, поворачиваясь уже всем корпусом, — ты всё-таки решил отдохнуть? Молодец! — Наверное, да, — тихо проговорил он и протянул руку с вещами вперёд. — Ты забыл в зале. Удивление легко читалось на лице хореографа; он хлопнул себя по лбу. — Боже, какой я идиот, — и выдохнул, — так вот почему ты не мог до меня дозвониться, Юнги. Только сейчас Чимин заметил стоящего рядом парня, что не сводил глаз с брюнета. Пак знал его. — Привет, — спокойно проговорил тот, сощурив свои лисьи глаза. Он стоял за Хосоком, в своей привычной чёрной куртке. Поза была спокойной, с опорой на обе ноги: Юнги чувствовал себя уверенно. Или пытался казаться таковым. В отличие от Чимина. — Привет, — немного запнувшись, проговорил Пак; он не был уверен, что его лицо не побледнело; физическое ощущение беспокойства быстро росло. — Вы знакомы? Очень удобно, не понадобится знакомиться снова, — улыбнулся Хосок. — Спасибо, что принёс их, Чимин. Ты в порядке? Очевидно, нет. Он не в порядке. Перед ним стоит его бывший, что, словно катализатор, запустил цепочку мыслей в голове, буквально закрыв Пака в своём панцире из тревожности и отчаяния. Он знал, что не должен винить его. Но именно Юнги стал тем самым рычагом, с движения которого механизм начал работать. Может, он не хотел знать правды. Может, ему нравилось быть в неведении. Может, ему хотелось быть глупым и громким парнем, любящим вечеринки и внимание. Видимо, он и правда побледнел. — Устал, — тихо проговорил он, наконец, отвернувшись от Юнги, — хорошего вечера, Хосок, Юнги-хён. И, развернувшись, ушёл по направлению к залам. Он намеревался тренироваться до тех пор, пока не задохнётся и умрёт. Вслед от Хосока слышалось: «Не задерживайся». И тишина от Юнги. Эта чёртова тишина, что сопровождала все их отношения, а затем, накопившись, уничтожила его. Он знал, что вёл себя дерьмово: избегал разговоров, пропадал на сутки, мог не отвечать на звонки, а затем сам напрашивался на встречу. Знал, что виноват, и именно это и делало ему так больно. Вина. Юнги был добрым и заботливым, но точно таким же, как Чимин. Поэтому стоило Паку начать звонить ему или просить о встрече, тот мог действовать ровно тем же способом: избегать, обороняться, игнорировать. Они были травмированы и избегали друг друга столь же яро, сколько желали близости. Забавно, что в мире, где так мало типов привязанности, тревожно-избегающий встречается столь часто. Забежав в зал, Чимин скатился по стене у двери. Слёзы, что терпеливо держались в своих слёзных каналах, брызнули из глаз, стоило ему осесть на пол. Ему было жаль. Жаль, что он делал больно человеку, которого ценил; жаль, что делал больно себе; жаль, что теперь Хосок определённо точно узнает о том, какой он человек. Он ненавидел себя. Юнги. Свою чрезмерную эмоциональность. Чимин принялся за тренировку; это был единственный известный ему способ избежать сердечной боли. Единственный способ, отвлекающий тяжестью в мышцах, который был ему известен. Не из-за этого ли он стал так хорош в танцах? Чем больше отчаяния, тем больше попыток избегать его. Он чертовски ненавидел себя. Повтор — повтор — повтор. Воспоминание. Повтор — повтор — повтор. Воспоминание. Повтор — повтор — повтор. Каждое движение отзывалось болью, и он перестал понимать, где физическая, а где душевная. Да и он, вероятно, уверил бы себя, что разницы между ними нет. Совершенно. Спустя время, — он перестал считать минуты после сороковой, — Чимин осел на пол. Капли пота скатывались по лбу, шее, плечам, торсу; слёзы жгли глаза. Каждое воспоминание ножом проходилось по его мышцам, делая мысли воплощением отчаяния. Он помнил, как променивал компанию парня на малознакомых людей, которые не будут осуждать его. Помнил, как не отвечал на звонки в попытке избежать ссоры. Помнил, как злился, когда получал то же в ответ. Или не в ответ. Это было похоже на замкнутый круг: один делает больно другому, но друг без друга было совсем невыносимо. Юнги был сильнее. Он сделал первый шаг. Поток мыслей Чимина прервала трель телефонного звонка. Он вздрогнул. Тяжесть в мышцах не позволила встать с первого раза. Со второго тоже. Следующая попытка оказалась успешной и, мельтеша, он успел ответить на звонок. — Да? — хрипло от долгого молчания проговорил он. — Ты в порядке? — обеспокоенный голос Хосока заставил его пропустить несколько дыхательных движений. — Ты ещё в зале? Я приеду. — Нет, не надо, — он старался говорить ровно, — я в порядке. Послышалось недолгое молчание. — Понимаю, что это ещё не совсем моё дело, — продолжил Чон, — но тебе не нужно врать мне. — Прости, — тихо ответил Пак, оседая на пол, испустив звук между «как же больно» и «блять». — Ты тренировался всё это время? — Да, — он шмыгнул носом. — Ты меня ненавидишь? — Что? — Хосок удивился и быстро заговорил: — Нет, Чимин-и, конечно, нет. Я не ненавижу тебя, ты же мой любимчик. — Пока ты не узнал, что я вёл себя как придурок с Юнги. — Ох, Чимин, — в трубке послышалось копошение. — Первые отношения всегда такие. Идиотские. Ты не знаешь как правильно, твой партнёр, чаще всего, тоже. А кто-то делает друг другу больно и спустя 20 лет совместной жизни, понимаешь? — после звука, похожего на «да», Хосок продолжил: — Юнги тоже не самый простой человек. Вы оба очень похожи, вообще-то, — он усмехнулся. — Но это не делает вас лучше или хуже. Вы просто такие. Это нормально. К тому же, — следующую фразу отчего-то он проговорил тише, чем предыдущие, — хоть я и не знал тебя раньше, мне кажется, что ты сильно изменился за эти несколько месяцев. — Наверное, — растерянно произнёс Чимин. Он ощущал себя в вакууме. Хосок не злился, не ненавидел; позвонил сам и успокаивал его. Картинка не желала складываться в одно целое. — Почему ты позвонил? — после паузы спросил Чимин. — О, — Чон замялся, — я переживал. Ты выглядел таким подавленным, каким я никогда тебя не видел. Подумал, что надо пойти за тобой сразу, но Юнги сказал, что это плохая идея. Что тебе нужно побыть одному. Юнги никогда не знал Чимина. Но он делал всё, чтобы тот стал сильнее, самостоятельнее, целостнее. Цена этому велика. — И поэтому я отмерил ровно сорок пять минут и звоню, чтоб предупредить, что приеду через десять и отвезу тебя домой. Чимин удивлённо выдохнул, желая начать отнекиваться и возмущаться, но услышал преждевременное: — Даже не думай, я приеду, — и перед тем, как отключиться, добавил: — Иди в душ и жди меня в зале. В динамике послышались гудки. Пак посмотрел на телефон, на свою руку, снова на телефон. Он ощущал квинтэссенцию несочетаемых чувств: отчаяние, растерянность, радость, боль, страх. В комбинации они выжигали его нервные окончания, его сосуды, сердце. Чимин был потерян. И Хосок подал ему руку. Он думал о том, что не достоин этого внимания. И Хосок должен знать это. Юнги, очевидно, не таил подробностей: ни его грубости, ни игнорирования, ни коротких перемирий. Чимин был уверен, что не стоит внимания, поскольку не любил себя. Кое-как справившись с душем и сбором вещей, он только-только сел на скамейку, как услышал шаги Чона. Они были торопливыми, порывистыми и беспокойными, выдавая настроение обладателя. Стоило двери раскрыться, как Чимин ощутил объятья парня и его тепло. — Ты как? — тихо спросил тот, покачивая его на руках, как ребёнка; хён был выше и шире. — Прости, надо было сразу идти за тобой. — Ты не должен был, — уткнувшись в чужое плечо, проговорил Пак. — Знаю, — быстро ответил парень, — но я здесь, потому что хочу этого. Чимин поднял руки и обнял в ответ. Так и остались: Пак, сидящий на скамейке, и Хосок на полу, обнимающий заботливо и осторожно. Чон гладил его по спине, и капли, падающие с волос Чимина, щекотали его щёку. — Ты хочешь поговорить об этом? — осторожно и тихо проговорил он. — Не знаю, — Чимин поменял положение, и нос его оказался у основания шеи Хосока, — я не уверен. Он услышал прерывистый выдох. — Тогда, может, домой? — рука Хосока прижала его сильнее. — Посидим так, — шёпот Пака казался ещё тише обычного, — пару минут. — Хорошо, — быстро ответил парень, — хорошо, посидим. Эта тишина была приятной. Такой, о которой говорил Тэхён, упоминая её значимость в одном из разговоров. Молчание может уничтожить, а может дать сил. Зависит от нас. Спустя некоторое время Чимин ощутил, что в состоянии сказать несколько слов. — Я боюсь сближаться с людьми, — тихо проговорил Пак, — потому что считаю, что не стою их внимания. Стоит им узнать меня ближе, и они вновь уйдут, это замкнутый круг. Легче отгородиться и не подпускать ближе шага. Даже сейчас я не понимаю, почему ты приехал? Ради меня или себя? Это… невозможно? Странно? — Почему невозможно? — Хосок всё также водил рукой по спине парня. — Потому что это я: избегаю близости, веду себя как придурок, когда человек пытается быть мне другом или кем-то ещё, — он шмыгнул носом. — В мире тысячи людей, которые достойны этого внимания, любви и заботы, которым прощают их большие и маленькие ошибки, но это не я. Это не обо мне. Это никогда не обо мне. Даже Тэхён в моей жизни эпизодически, а он буквально святой, — в ответ он услышал хмыканье. Хосок притянул его ближе, и Чимин устроил голову на чужом плече; пахло мятой. — У всех есть идеалы, это правда. Но, я уверен, что у Господа нет идеалов, — он говорил шёпотом, поддержав настрой Пака. — Каждый имеет право на ошибки, это не делает тебя плохим или хорошим. Ошибки дают нам возможность быть лучше; то, какого Чимина я вижу сейчас, даёт мне уверенность в том, что ты очень стараешься. Ты достоин внимания и любви, — он говорил на одном дыхании, волнуясь, но уверенно и твёрдо. Чимин хотел было возразить, но Хосок опередил его: — Нет, не пытайся перечить, — Пак был уверен, что тот улыбался, — ты не переубедишь меня. Ты прекрасный и достоин самого лучшего. Мы все достойны самого лучшего. Мгновенное смущение залило щёки Чимина. Ему было неловко от того, что о нём заботятся, говорят ему столь важные слова и переживают о нём настолько, что приезжают поздним вечером, бросив свои дела. Потребность быть ближе к Хосоку росла столь быстро, что пугала. — Ты имеешь право чувствовать негативные эмоции, Чимин, — продолжил парень, — именно это и делает нас людьми, наши эмоции. Это как с религией: в твоей голове могут возникать «плохие» образы, но это не делает тебя «плохим» человеком. Они приходят и уходят всю нашу жизнь, — Пак, наконец, расслабился в руках друга, — но фиксирование на них делает больно и мучает. Дай себе возможность быть счастливым, принимая любые свои эмоции. Чимин отпрянул от парня: волосы его были слегка влажными, взгляд уставшим, а кожа вокруг глаз ещё оставалось немного красноватой. Он выглядел как потерявшийся ребёнок, и Хосоку стало безумно больно. — Ты живёшь далеко от моего дома? — Пак неловко отвёл взгляд в попытке избежать анализа своей внешности; он считал, что сейчас не в лучшем виде. Хосок же так не думал. — Близко, — соврал он, вставая, — поехали. Рука, протянутая к Чимину, была тёплой. Он ухватился за неё, не успев подумать, стоит ли принимать эту помощь. Сейчас, испытав весь спектр эмоций, — что при разговоре с Тэхёном, что при встрече с Юнги, что при ситуации с Хосоком, — он чувствовал усталость и облегчение. Словно долгое время проносив тяжёлый груз, он, наконец, дошёл до конечной точки и может идти дальше, оставив всё позади. Не забывая, не игнорируя, не обесценивания. Понимая, что это важно. Понимая, что это необходимо для того, чтобы стать сильнее. Это трудный путь: шаг вперёд, два назад, но он должен стараться изо дня в день ради одной цели — чтобы, наконец, стать собой. Шершавая поверхность руля болезненно впивалась в ладони; кожа к резине, резина к коже. Спустя несколько минут в дороге Хосок понял, что виной тому та сила, с которой он сжимает его поверхность, а вовсе не жёсткость материала. Это привычка. Пытаться оставаться в реальности, возвращаясь из недр собственного сознания: перемещать внимание на окружение, изучая жилки листьев; ощущать физическую боль, отвлекая внимание на импульс извне; держать себя в существующем мире. Он мимолётом глянул на своего пассажира: Пак сидел, отвернувшись к окну, и лишь перехруст пальцев говорил о его беспокойстве. Знал ли Хосок цену этой привычки? Определённо, да; и она высока. Чону было четыре года, когда он погрузился в себя; он сидел подле отца, что нарочито строго отчитывал мать за что-то незначительное, совершенно не важное, как потом думал он, и в его голове за весь этот час возник лишь один вопрос: «Зачем?» Зачем он слушает эту ругань? Зачем они синтезируют её? Зачем он сидит здесь, внимая их словам, что бьют по лицу хоть и не физически, но ощутимо? Он не знал ответа на этот вопрос, но определённо точно мог сказать, что не хотел оставаться в том месте. Это был первый раз, когда он, пытаясь уйти, получил удар от отца. И первый раз, когда открыл для себя истину: чтобы уйти, необязательно исчезать физически. В его голове было много образов: красивые замки, укрытые перистыми облаками; футуристические костюмы танцоров, выполняющих сложную хореографию; люди, не проявляющие агрессии, печали, разочарования. В его сознании было прекрасно. Он жил в нём годами, долгими годами, что обвивали всё его существо, и ни один день не мог пройти без навязчивых грёз, ни один разговор с другими людьми не был не прерван ими; это был долгий сон, где не было ни печалей, ни страданий. Хосок жил в мире, созданным его воображением, и был счастлив. Пока не приходилось выходить за двери этой эфемерной субстанции, именуемой эскапизм. За дверью этой были страдания чужие, люди грубые, критика безжалостная. Он танцевал на сцене, когда был младше, и видел среди зрителей взгляды колкие, хлёсткие, но стоило ему закрыть глаза и окружающий мир становился более светлым. Более живым. Что он имел ввиду, говоря о «несуществующем» мире, будто о живом? О том, что это мир делал живым его. Да, он был нереален, но значит ли это, что его не существовало? Хосок уходил в себя, чтобы не погрязнуть в чужом. И спал долгим сном, не обращая внимания на происходящее вокруг; глаза его были открыты, но сознание — нет. Оно находилось за высокой стеной, ограждённой высоким забором, колючей проволокой, злыми собаками; вход туда был закрыт для всех, кроме него. Этот парень привык воображать приключения, чтобы как-то существовать. Было ли это здоровой реакцией на имеющийся порядок вещей? Нет, конечно, нет. Был ли это защитный механизм несчастного ребёнка, что не в состоянии вспомнить всей боли, что окружала его? Был ли это способ избежать добавления несчастья, была ли это попытка «спать» беспробудно, абстрагироваться, уйти в ирреальность? Но что важнее: знал ли об этом сам Хосок? Узнал. Гораздо позже. Он всю жизнь провёл в собственном сознании, лишь изредка приоткрывая дверь, чтобы взглянуть на реальный мир: там было грязно, сыро. Годами граница между этими двумя мирами так и оставалась непреодолимой. Он и не стремился избавиться от неё. Для чего? Всё его нутро стремилось к образу доброжелательному, ситуациям радующим; ни один человек не захочет лишиться своей защиты. Но если использовать слово «защита», то станет понятно, что у каждой есть своё пороговое значение, способное разломать этот кокон пополам; нет щита, который было бы невозможно разрушить, необходимо лишь приложить достаточно усилий. Прозаично то, что чаще всего это происходит случайно. Ни на приёме у психотерапевта, ни в разговоре с самим собой или друзьями, ни посредством прочтения книг, а совершенно нежданно, нещадно. Для Хосока переломным моментом стала смерть. Что он чувствовал, получив извещение об этом? Он не знал наверняка, но определённо точно мог сказать, что это было больно. Невыносимо больно. Это тот опыт, в процессе которого ты пьёшь успокоительные, приносишь соболезнования близким, прячешь эмоции глубоко-глубоко, вымучено улыбаешься, а придя домой, осознаёшь. Этих людей больше нет: ни умершего, ни самого Хосока; он остался в том же гробу, что покоился в трёх метрах под землёй. Чон смотрел на тело, что так изящно было украшено перед погребением, на тонкие запястья, мраморность кожи, маскообразное лицо и не мог жить дальше так, как до этого. Он проснулся; сколько невыносима боль, столь много она даёт. Стены сознания вокруг Хосока мешали этому, создавали препятствие для полного обзора. Но есть ценность в том, чтобы ощущать страдание; оно позволяет жизни течь через человека. Хосок проснулся. И был несчастен. Осознание ударило его по лицу: вся жизнь в навязчивых грёзах. Он не знал как справляться с ситуациями в жизни без них. Хосок хотел бы жить так, как мыслил в своём воображении: голодно и мучительно. Но он не умел. Остался один на один с самим собой и понимал, что не знает этого человека. Он сидел на диване в полной темноте. Смотрел на свои ладони, поворачивал их то ладонной поверхностью, то тыльной, то ладонной, то тыльной; не до конца осознавал, что он жив. Что эта боль не убила его тело, не оставила его истекать кровью на холодной земле. Но он физически ощущал это ранение. Быть может, превращение — это и форма спасения, но он не знал, в кого ему стоит преобразиться. Поэтому сейчас, держа курс к квартире Чимина, он думал о том, что находится именно в том месте, где должен был быть. Он только учится познавать себя, пережив столь болезненный катарсис, сколь дальнейшее существование после. Хосок знал цену страданиям. И стремился подать руку тому, кто находился в самом начале; сопереживая другим, ты сопереживаешь себе. Он хотел понять себя, поняв другого человека. — Ты как? — спустя длительное молчание промолвил Чон. Его сокомандник был всё в том же положении, когда Хосок обратил на себя внимание: тот не мог видеть его лица. — В порядке, — тихо ответил Чимин. Чон вздохнул. Конечно, в порядке, он не сомневался в таком ответе: щит Пака был хоть и с трещиной, но всё ещё боеспособен. Он не был уверен в тактике поведения с этим парнем: хоть тот и был громким и открытым со стороны, на деле, это было вовсе не так; Чимин был скрытным, закрытым и тревожным. Вся эта внешняя экзальтированность была не более, чем волнением. Пак волновался, не принимая себя и свои эмоции, и примерял маску главного героя любого мероприятия; счастливого, улыбающегося. — Так, Юнги, — продолжил Хосок, решив избрать тактику нападения, — и ты встречались? Чимин нервно дёрнул рукой. — Как будто он тебе не рассказал, — на грани слышимости произнёс тот. — Не так много, как ты думаешь, — Хосок всё ещё вёл машину, поэтому не мог следить за действиями пассажира неустанно. — Он достаточно скрытный, когда дело касается личной жизни. Рассказал, что ты «тот самый парень, пропадающий, как Луна в течение месяца». Чимин издал смешок. — Мне кажется, он совсем не так сказал. — Я немного приукрасил с Луной, но ведь красиво вышло, — Хосок отразил слабую улыбку Пака. — Я не буду тебя судить, Чимин-и, и его тоже не буду. Но если захочешь поговорить, — не только об этом, — я всегда рад тебе. Они остановились на светофоре. Ненадолго воцарилось молчание. — Останешься со мной? — неожиданный вопрос заставил Хосока удивлённо посмотреть на парня; за его спиной послышались перезвоны недовольных водителей, загорелся «зелёный». Чимин всё ещё смотрел в окно, укутанный в шарф; теперь руки его были убраны в карманы. — Побыть с тобой? — Хосок всё ещё не продолжил движение; гудки вовсе не торопили его. — Или ты имеешь ввиду что-то другое? Чимин повернулся к нему: взгляд немного в сторону от Хосока. — Или что-то другое, — тихо ответил он, всё ещё избегая зрительного контакта. — О, — Хосок отмер, наконец, нажав педаль газа, — понятно. Он не ожидал этого; ещё не настолько хорошо понимал Чимина, чтобы предположить такой исход: парень привык избегать собственных эмоций, и отвлечься на другого человека — самый простой вариант. На деле, самый ожидаемый. И Хосок, рыцарь из сказок, которые так любил Чимин, прекрасно подходил на эту роль. Это игра, где цель — избегать своих эмоций. Притвориться — сбежать — забыть, и так по кругу. Пак был знаток в этом деле. Молчание затянулось. — Ты боишься остаться наедине с собой, Чимин? — Чон всё также вёл машину; взгляд его был неотрывен от дороги, брови смещены. Пассажир молчал. Он не знал, что отражалось на его лице, но мог предположить, что это страх. Страх быть раскрытым; страх, будто кто-то понимает, что он не так силён, как презентует себя; что он не стоит внимания из-за своей слабости. — Может, ты мне нравишься, — и эта фраза, как бы подготовлено себя ни ощущал Хосок, на несколько секунд заставила его вновь растеряться; это было трепещуще, хоть и, очевидно, неестественно. Он не был готов к откровенному выпаду, играющему на его чувствах. Чон резко выдохнул. Машина остановилась на обочине, прочертив полоску от шин. — Сказать, что я думаю? — он повернулся к Чимину, положив локоть на спинку своего кресла; он был серьёзен, несколько рассержен. Пак не был готов к такой реакции; он ожидал, что эта фраза смягчит парня, и тот поддастся. Как это срабатывало обычно. Нападение на нападение — незнакомая для него игра. — Да, — он сглотнул, ощущая себя маленьким под доминирующей аурой Хосока; его взгляд был строгим, а губы поджаты. — Ты пытаешься манипулировать моими эмоциями, сославшись на наличие чувств, — Пак неосознанно облизал губы, — и, быть может, они даже есть, я не могу говорить за тебя, так что извини, если я тебя не так понял. Но сейчас это выглядит так, будто ты не хочешь оставаться один и пытаешься отвлечься на меня, как на героя из сказок, который вытащит тебя из твоей трагедии, — Хосок наклонился немного вперёд, сощурив глаза; парень рядом сжался, чувствуя, будто его сознание раздевают. — Я думаю, что симпатия или любовь — это выбор, и, кидаясь такими словами, тебе стоит сотню раз подумать, ведь так ты говоришь, что готов быть со мной, принимая себя и свои эмоции. Пак почувствовал желание сопротивляться; он не желал проигрывать эту битву, как бы откровенно ни звучали слова Хосока, прочитавшего эту ситуацию совершенно верно. «Совершенно верно», — это звучало как приговор. Поэтому Чимин достал одну руку из кармана, положил на щёку Хосока и притянул к себе; их губы невесомо соприкоснулись. Он не привык к честности. На этот раз Чон был готов к подобной реакции, поэтому, дабы увеличить эффект от собственных слов, — он желал вызвать у Пака искренние эмоции, — притягивает парня к себе за шею, усилив соприкосновение, и слышит тихий выдох. Им обоим нравилась эта близость; им обоим нравилось происходящее. Прикосновение к губам словно оголённым проводом по коже: готовый подчиниться Чимин и уверенно доминирующий Хосок; оба желали любви, но совершенно разной. А затем отодвинул Пака и, смотря из-под ресниц, сказал: — Твой герой — это ты, Чимин-и, — он произносил это тихо, не отводя взгляд; после этих слов щёки Пака заалели сильнее, нежели от физического контакта, — и тебе не нужен кто-то, кроме тебя, чтобы чувствовать себя счастливо. Я не хочу пользоваться твоим подавленным состоянием, вступать в неустойчивые отношения и делать больно друг другу, — он проводил большим пальцем по шее парня, ощущая, как быстро бьётся сосуд под ним. — Мы приехали. И медленно вернулся в прежнее положение. Чимин, выходя из машины, ощущал себя опустошённым. Это был первый человек, который не поддался на его манипуляции, несмотря на интимность ситуации. Несмотря на физический контакт. Несмотря на прямолинейность желаний. Эта ситуация насильно вытащила голову утопленника из его реки. Идя по направлению к квартире, он думал о том, что, возможно, ему и правда стоило побыть одному. Может ли он не осуждать себя? Не винить за те ошибки, что совершил, позволить себе жить дальше? Да, он оступался, но делает ли это из него человека, достойного осуждения? Он должен постараться. Исправлять старые ошибки — пытаться забыть то, чего не стоит повторять; ошибки создают будущее. Но Чимин может исправить настоящее, изменив тактику поведения. Ему было интересно познакомиться с самим собой. Он неосознанно улыбнулся, ощущая прилив эмоций. Быть может, ошибки - это тоже правильно. Хосок, смотря тому вслед, коснулся пальцем губы и тяжело выдохнул. На секунду он поддался этой грязной манипуляции. И был чертовски рад этому. Оказав услугу, помогая человеку, ты обрекаешь несчастного влюбиться в тебя, а счастливого — в себя. «Или что-то другое», — резонировало в его голове. Чон завёл машину и уехал.