Разговоры о

И почувствовал он любовь других, поскольку начал любить себя.

«Смотря вовне, смотришь внутрь, — повторял себе Чимин. — Глубокий вдох и выдох». Вдох и выдох. Вдох и выдох. Он сидел под деревом выпускников, пытаясь справиться с тем сгустком эмоций, что образовался в его сердце: вина, обида, ненависть, надежда; каждая из них — это продолжение его, Чимин и есть этот клубок. И это первое, что он сделал, когда начал распутывать его с неделю назад — попытался принять то, что он и его эмоции — это одно и то же; попытался принять себя. Как легко на словах и как титанически сложно в реализации. Тем не менее, сейчас, находясь наедине с самим собой, без известных ему способов отвлечения внимания, окружив себя элементами природы, он пытался. И это важно. Не сдаваться. С того разговора с Хосоком прошла неделя, и за неё он успел пройти несколько дней самобичевания, ещё парочку в поиске ответов на сеансе с психотерапевтом и оставшиеся на принятие той мысли, что это длинный, очень длинный путь, который требует многолетней практики и стараний. Чувствовал ли он себя лучше? Отнюдь. Предпринимал ли он попытки исправить это? Определённо. В этом и есть смысл. Он, сам того не ведая, уже давно начал этот путь, когда Юнги разрушил его иллюзорное представление о самом себе. В дальнейшем каждое его действие было направлено на стремление к улучшению: разговор с Тэхёном, попытки снижения тревожности посредством исключения элементов отвлечения, Хосок. Хосок. Последний пункт не давал ему покоя более прочих хотя бы из-за того, что он ощущал вину перед ним. Ему не стоило целовать его, точно не надо было пытаться манипулировать и определённо точно — избегать встречи с ним всю неделю. Но вот, под золотым деревом, пытался вернуть себе самообладание и возвратиться в зал для практик, из которого трусливо сбегал последние дни. Вдох и выдох. Вдох и выдох. Вдох и выдох. — Дерьмо какое-то, а не практика, — пробубнил он себе под нос. — Мне просто надо вернуться и начать танцевать. Чимин, наконец, устало выдохнул и встал в твёрдом намерении направиться в зал. Сказать, что болел, что сломал мизинец, что улетал в Штаты, — да что угодно, лишь бы продолжить жить и не думать об этом каждую минуту своего существования. Он должен сделать это, чтоб чувствовать себя лучше: не убегать. Но вот Чимин услышал знакомый голос: — Привет, — и сердце остановило свой ход, — выглядишь уставшим. Ему не надо поворачиваться, чтоб узнать обладателя этой фразы. — Юнги, — он накинул сумку на плечо, развернулся, — как жаль, что я занят для разговора с тобой, может, в следующий раз, — и попытался позорно сбежать от своих воспоминаний. Он не успел взглянуть на парня, не пытался разглядеть черт его лица; Чимин желал лишь уйти как можно дальше. Быстрее. — Снова сбегаешь, — брошенная в спину фраза заставила его остановиться на полушаге, — очень похоже на тебя. Вдох и выдох. Чёрта с два. Возможно, он не готов к этому разговору, но теперь ни за что не уйдёт, даже если это сожжёт его в пепел. Это игра: доказать себе, что он сильнее, чем есть; убедить, что остаться — его выбор; создать модель идеального парня, Пак Чимина. И это не о терапии. Это о том парне, что устал держать на своих плечах другого человека, являемого всякому, но не показывать себя. Он развернулся на пятках и, в первый раз взглянув на собеседника, спросил: — Что ты хотел? — взгляд его острый, хлёсткий, больной. Встретился с таким же. — Не мог отказать Хосоку в просьбе, — цедил он, — он, вроде, страшно переживает за тебя, — и фраза его была язвительной, грубой. Вовсе не из-за того, что Юнги был жестоким человеком, нет; лишь из-за того, что он также нуждался в подобном человеке, страшно переживающем о нём, но сам же вынуждал всех сталкиваться со стеной холодной, безэмоциональной, стальной. И Чимин понял, и осознание это было болезненным. Смертельным. Пак Чимин, привыкший сбегать, не хотел более делать это. И потому спокойно проговорил: — Вот как, — поза его стала более расслабленной, — а как себя чувствуешь ты? На секунду Чимин заметил растерянность в лице напротив: они никогда не говорили о чувствах, о волнениях, переживаниях; вся сущность их отношений была в неумении слышать друг друга и причинении боли. И именно из-за этого Юнги ожидал что угодно, особенно — удар по лицу, но не заботу. — Как обычно? — неуверенно протянул он. — Наверное. Они стояли напротив друг друга, смертельно уставшие и болезненные, в одиночестве прошедшие за последние месяцы множество страданий, и внимательно смотрели в глаза напротив. Они знали их цвет, форму, морщинки по уголкам, но не знали их обладателя даже спустя столько времени. И не были счастливы. — Знаешь, — тихо проговорил Чимин, — мне жаль, что так вышло. Я делал много неправильных вещей, причиняя тебе боль. Прости, — он приподнял уголки губ в попытке смягчить выражение лица; показать, что он искренен, что они друг другу не враги. — Тебе не за чем беспокоиться, я и так шёл в зал, но спасибо, что отозвался на просьбу Хосока. Ты хороший друг. Поправив лямку сумки, он направился в нужную сторону, и горькое отчаяние, что месяцами застревало на уровне горла, не давая ни дышать, ни есть, ни пить, с каждым шагом становилось менее ощутимо. Он просил прощения, чтоб простить себя. Спустя пару шагов он услышал: — Чимин, — и рядом с ним вновь оказался Мин, — я провожу тебя. Если ты не против. Ему не нужно было говорить «мне тоже жаль», «я принимаю твои извинения», «мы можем быть друзьями», чтоб Пак понял его. Он улыбнулся и прошёл дальше, рука к руке. Возможно, некоторым людям слова нужны чуть меньше остальных. — Считается, что за каждой эмоцией есть ещё одна, — неуверенно начал Юнги. — Например, за обидой — боль, и чем лучше ты понимаешь истоки своих чувств, тем больше твоя степень осознанности. Звучит просто, — улыбнулся он под конец. — Но, на деле, как всегда, чертовски сложно, — закончил за него Чимин; Юнги кивнул. — Если эмоции многоступенчаты, то что стоит за виной? — Любовь, — быстро ответил его собеседник. Он смотрел под ноги, руки спрятаны в карманах, на губах лёгкая улыбка, которую Пак не видел уже долгое время. — Любовь, — удивлённо протянул он в ответ. Дальше они шли молча. Каждый тонул в собственных мыслях, глубоких и сокровенных, куда не было доступа никогда и никому. Для них, тревожащихся и лишённых уверенности в чьей-то любви, позволить идти кому-то рядом, в тишине, было не менее чем достижением. Доверием. Удивительно, что для этого чувства было достаточно извинений. Малая ли эта цена? Они остановились подле двери в зал, и Пак хотел было попрощаться, но, посмотрев на Юнги, не смог вымолвить и слова: тот глядел внимательно, пристально, неотрывно. Чимин вспомнил волнение, что стало спутником всего их общего времени. — Я никогда не думал, что ты не достоин любви или внимания, — всё также смотря на парня, произнёс Мин, — я просто не был в состоянии дать тебе ни то, ни то другое. Как и ты мне. Закончив, он развернулся и ушёл, так более и не обернувшись. Чимин смотрел ему вслед и не мог понять: ему больнее от того, что он ушёл или от того, что сам не хочет идти за ним? Чимин не знал, любил ли он этого человека когда-то, но сейчас он понимал, что всё, что было между ними — результат одиночества, которого оба так боялись. Боялись настолько, что были готовы причинять друг другу боль куда более сильную, нежели может доставить жизнь без людей рядом. Любовь, думал он, живёт не в партнёре, а в нас самих: чувство это нельзя заслужить, оно — дар, который человек может отдать лишь по собственному желанию; если партнёр не любит, то в этом нет вашей вины, в этом нет чьей-либо вины, ибо любовь — это не то, что можно отдать, если тебя попросят об этом, эта отдача ненасильственна, осознанна. Потому она и является выбором. Смотря вслед Юнги, он думал, что фраза «прошла любовь» некорректна, ведь она значит не более чем «у меня закончились силы, мне требуется восполнение». Возможно, он и правда любил этого человека; возможно, их пути пересекутся вновь, но сейчас, стоя перед дверью в зал для тренировок, он определённо точно уверен в том, что Юнги не был в состоянии дать ему чувство покоя; лишь он сам может дать себе его. Поэтому он поднял руку, нажал на ручку и отворил дверь. — О, Чимин! — из уголков зала он услышал счастливые выкрики. — Наконец, ты вернулся! Как себя чувствуешь? К нему подходили сокомандники, попеременно обнимая и спрашивая о самочувствии; он не ожидал подобного приёма, одновременно восхищаясь и удивляясь. Он важен? Любим? Эта мысль заставила улыбнуться и невпопад отвечать на вопросы. И почувствовал он любовь других, поскольку начал любить себя. — Пак Чимин, — в окружении людей он не сразу заметил возвышающегося над ним лидера; грозный образ его был абсолютен. Перед ним стоял Хосок, недовольно сложив руки; губы его были сжаты, а глаза прищурены. Он олицетворял собой недовольство. Чимин испуганно округлил глаза и сделал один шаг назад, наступив кому-то на ногу. — Так, ребята, я тут вспомнил, что надо купить еды на вечер, пойдёмте, — спустя несколько секунд всеобщего молчания выкрикнул кто-то из ребят; гурьба танцоров быстро покинула помещение, оставив в нём лишь двух людей. «Предатели», — пронеслось к голове у Чимина, когда он посмотрел на лидера, что ни на секунду не менял выражения лица. Как только закрылась дверь, густой туман тишины повис в зале. — Прости, хён, — переступив с ноги на ногу, проговорил Чимин, — я понимаю, что вёл себя как ребёнок, это безответственно и… — Да, это чертовски безответственно, — сквозь зубы проговорил Хосок, — и, клянусь, будь на твоём месте кто угодно другой, я бы исключил его из команды, как только он переступил порог зала, — он сделал несколько шагов вперёд, Чимин — назад. — И был бы абсолютно прав. — Да, — неуверенно протянул Пак, отступая на ещё несколько шагов назад; аура Хосока была пугающе сильной и подавляющей, — да, ты прав. — Но, — он, наконец, протянул руку, схватив парня за локоть, тем самым не давая ему более отстраняться, и потянул на себя; Чимину пришлось встать на носочки, следуя за тягой чужой руки, — тебе очень повезло, что ты мой любимчик и заменить тебя совершенно некому. Пак сглотнул, смотря в глаза напротив. Их положение было ближе, чем он предполагал позволять себе ещё хоть раз в жизни, и это вызывало волнение. — Пропустишь ещё хоть один день и вылетишь из команды, будь уверен, — проговорил Хосок, смотря то в глаза, то на губы парня, — понял меня? — Да, тренер, — тихо проговорил Чимин, заворожено глядя на хореографа, и сглотнул. Они находились в этом положении ещё несколько секунду, прежде чем Хосок отпустил его и беззаботно проговорил: — Ну и славненько, — привычная улыбка появилась на его лице, — переодевайся и приходи. Чимин выдохнул только после последней фразы, голова его кружилась от непривычного напряжения; этот парень был в состоянии подавить его столь легко, сколь и воодушевить. Эти два пограничных состояния Хосока поражали Пака и одновременно возбуждали желание узнать их лучше, ближе. Голый интерес, что не был известен ему до этого, поработил сознание; готов ли он к последствиям такого опасного влечения? Смотря на спину Хосока, что отдалялся с каждой секундой, Чимин не знал ответа на этот вопрос. Но ему чертовски хотелось бы. Чон Чонгук не верил в любовь с первого взгляда. Ни сейчас, ни ранее. Он искренне полагал, что все человеческие эмоциональные реакции имеют причину, в том числе любовь. Вот встречаются двое людей: один стремится к заботе, ласке, опеке, — у него очевидное стремление завести «родителя», — и второй, который желает проявлять любовь, сделать из любовника «ребёнка»; не вникая в причины таких следствий, будет очевидно, что эти двое сойдутся. Травмы людей должны подходить друг другу. Поэтому, встречая человека на улице, можно ощутить импульс: его образ соотносится с образом из прошлого или сознание видит в нём возможность реализации незакрытой потребности — всё это не так важно, на деле; приоритетно то, что эти двое, с большой вероятностью, назовут подобную встречу «любовь с первого взгляда». Для Чонгука симпатия — это незакрытый гештальт; и только лишь обработав собственные раны, перевязав бинтами и вовремя меняя их, человек сможет влюбиться. По его мнению, любовь возможна лишь через осознанность. Именно это и стало трудностью. Начиная общение с людьми, он отдавал себе отчёт о том, почему выбрал именно эту личность: Чимин — стремление к беспечности, отдыху от собственных мыслей, реализация потребности в доброжелательном персонаже; Хосок — неоформленная мысль о продолжении жизни в векторе танцев; Юнги — опека и родственная близость; Тэхён… Почему Тэхён так прочно засел в его сознании? Изначально всё было очевидно: отвлечение от собственных мыслей. Но впоследствии стало понятно, что его фрустрация аффилиации была куда сильнее, чем он предполагал: он буквально нуждался в человеке, способном сотрудничать, общаться, любить; и Ким объединил в себе все эти понятия. До встречи с блондином он не предполагал масштабы проблемы, — вечное отвлечение и обесценивание прочно засели в его жизни, — и лишь сейчас, спустя несколько месяцев контакта, Чонгук способен понять, что уровень его тревоги снизился до нуля. Благодаря Тэхёну. (Благодаря разговорам). Именно это и стало причиной, по которой он мог назвать свои чувства «симпатией» на более ранних этапах; симпатия — попытка восполнить утраченные ткани в результате ранения. Это неосознанно. Но быть с Кимом из вечера в вечер, переписываться часами, радоваться каждой встрече — всё это было осознанным выбором Чона, а значит… Оставаться рядом с ним — проявление любви. Но где разница между любовью к другу и любовью к партнёру? Объективно нигде. Это всё тот же выбор. И это всё та же модель, выработанная в течение жизни, где конкретный человек подходит под неё не только ментально, но и физически. Чонгука забавляла фраза «влюбляются в душу», но, если развернуть её, то даже при внешнем несоответствии партнёра твоим «эталонам» из детства, он может быть избранником, если подходит тебе по роду мыслительной деятельности и возможности реализации твоих потребностей, если он закрывает твои гештальты, — забавно, что по этой же причине люди и расходятся. Именно поэтому Чон считал, что достаточно сойтись травмами, и, — бац! — внешность человека кажется прекраснейшей из прекрасных. Тэхён был красив. Объективно красив. Это та внешность, которая не подвергается обсуждению совершенно никем, но для Чонгука она была, конечно, отличительной; Ким был его выбором. Любовь заставляет видеть красоту. Поэтому сейчас, ожидая Тэхёна подле места встречи, он переживал. Не из-за сомнения в собственных эмоциях, вовсе нет, а из-за неочевидности причины, по которой сам Ким согласился на это свидание. Что стало толчком к его симпатии? Понять другого человека — тяжёлый труд, особенно когда ты влюблён; чувства могут ослеплять, и эта мысль беспокоила Чона. Он одёрнул ворот чёрной водолазки и напряжённо выдохнул. Ему страшно потерять человека, который стал ему важен, но в то же время он осознаёт, что это лишь путь, в процессе которого люди приходят и уходят. Несмотря на это, переживания не желали покидать его голову: ему не хотелось терять то, что он обрёл. Мы не можем контролировать свои эмоции, но можем регулировать свою реакцию на них. Чонгук сделал глубокий вдох. — Привет, — рядом с ним раздался низкий голос, — прости, я как Одри Хепбёрн, каждый раз предпочитаю немного задерживаться. Чон смотрел на улыбку блондина, его аккуратно уложенные волосы, родинки на лице и думал о том, что обратного пути нет. Это финиш. Каждая деталь Тэхёна казалась ему идеальной, и он совершенно не контролировал свой щенячий восторг при виде парня. — Привет, — улыбка отразилась на его губах, — каждое опоздание стоит выплат. И, развернувшись, начал путь к назначенному месту. — А как же простить мне всё за красивые глаза? — Тэхён поспешил за ним; он тонкими пальцами обвил плечо Чона, медленно спускаясь чуть ниже, к предплечью. — Если прощать тебе всё за твои красивые глаза, то ты будешь вечно невиновен, — Чонгук ощутил покалывание на кончиках пальцев от близкого контакта; их общение сводилось больше к разговорам, нежели физическому восприятию, и поэтому каждое соприкосновение отзывалось путаницей мыслей. — Расценю это как комплимент, — Тэхён опустил ладонь к запястью Чона, мимолётно коснулся пальцами и немного отодвинулся. — Куда мы идём? Тэхён, как и всегда, был прообразом изящности: шёл уверенно, — подол его пальто слабо развевался при ходьбе, — и изредка кидал довольные улыбки, смотря на Чона. — Это был сложный выбор, — Чон поборол желание дотронуться того места, где секундой ранее были пальцы Тэхёна. Кудри прикрывали ему глаза, но даже так был заметен лукавый прищур. — Почему же? — В тебе, на мой взгляд, сочетаются все три ипостаси, — в процессе разговора они размеренным шагом шли до назначенного места: обычного кирпичного здания без вывески; Тэхён увлечённо оглядывался. — Ты любитель классики, главным образом, джаза, — в твоих наушниках играет только он, когда ты находишься рядом, — и, значит, можно предположить, что тебе бы понравилось свидание, построенное на стандартах поведения, — говоря это, Чон приоткрыл перед ним дверь; Ким улыбнулся. — Но также ты креативен и любопытен, поэтому я понадеялся, что ты бы хотел увидеть что-то нестандартное, отличительное, — они поднялись на следующий этаж, минуя два лестничных пролёта. — И, наконец, ты тактильный; возможно, тебе было бы комфортно, если б на свидании никто не смотрел на то, сколько раз ты притрагиваешься к партнёру и как именно себя ведёшь. Особенно с парнем, — они остановились перед входом, смотря друг на друга, — особенно в Корее. — Вау, — Тэхён восторженно смотрел на парня, — а ты подготовился. В ответ на это Чон смущённо отвёл взгляд. Они прошли дальше. Зайдя в помещение, первое, что увидел Ким — темноту. Но вот он посмотрел налево и перед ним открылся вид на маленький ресепшен, украшенный свечами, что создавало подобие маленького очага посреди бескрайнего леса; пахло хвоей. Ужин в темноте, моментально догадался он. Пока Чонгук разговаривал с администратором, Ким пытался справиться с подступившим возбуждением: он чувствовал себя как никогда нужным, значимым и важным, когда Чон рассказывал о критериях подбора этого места; этот парень обдумал все детали, выбрав ресторан, где никто не сможет помешать вести себя так, как им захочется, будь то тихий ужин или прикосновения, — которые, к слову, Тэхён и правда любил. — Пойдём, — подошедший Чонгук оглядел парня, приметив довольную улыбку того; он протянул руку к его ладони, аккуратно переплетая пальцы. — Чтоб ты не оступился, там темно. И неловко отвёл взгляд; это было второе проявление физического контакта, инициатором которого был Чон, за всё время их общения; подобное проявление близости рассматривалось Тэхёном как шаг на несколько ступеней вперёд. Блондин потупил взгляд и широко улыбнулся. Его ладонь уверенно обхватила чужие пальцы, когда они двинулись вперёд. — Насколько я могу быть уверен, что здесь не убивают людей? — приблизившись к уху Чону, прошептал парень; он приметил мимолётную дрожь в пальцах, что обхватывали его ладонь. Стоит убрать лишь один орган чувств и все прочие обостряются; это известный факт. Но Чонгук никогда не проверял этого на собственном теле, поэтому совершенно не был готов к тихому шёпоту подле ушной раковины. Это вызывало волнение. — Ни насколько, — также тихо ответил он. В ответ он услышал что-то наподобие нервного смешка. Очевидно, не один Чон находился в несколько волнительном состоянии. Это вызывало улыбку. Можно ли расценивать это как подтверждение значимости симпатии? Он не спешил с выводами. Они приблизились к столику, поверхность которого была слабо подсвечена; свет освещал стоящего рядом Чона, окружая его синим ореолом. — Сядешь напротив или рядом? — задал вопрос тот. — Конечно, рядом, иначе я потеряюсь через пару секунд, — в попытке отшутиться произнёс Тэхён, но за этой фразой скрывалось волнение столь значительное, что парень и сам не мог понять его степени. Он переживал. Из-за близости, интимности обстановки, важности момента; из-за того, что они впервые находились в подобном положении. Новизна волнует. Чонгук потянул парня за руку и усадил рядом. Замок из рук раскрылся. — Удобно, что приборы подсвечиваются, иначе было бы сложно, — тихо проговорил Ким. Ни один из них не мог видеть выражения лица соседа, но благодаря слабой подсветке стола они могли разглядеть основные черты: скулы, челюсть, изгиб шеи. Тэхён смотрел на Чона совершенно безнаказанно, при этом не до конца понимая, смотрят ли на него в ответ. Трепещуще. — Я сделал заказ заранее, так что можешь не страдать, пытаясь что-то увидеть, — Чонгук подстроился под шёпот соседа. — В этом и смысл, чтоб чувствовать, а не видеть. — Сенсорная депривация? Хотя, скорее, визуальная депривация, — задумчиво протянул Ким. — Я как-то ходил на флоатинг, мне понравилось. Волнение медленно-медленно растворялось. Разговоры струились. — И что почувствовал? — Покой, — ответил блондин, разглядывая черты лица Чона, — и возможность свободно мыслить. — Дорогое ощущение, — спустя несколько секунд произнёс Чонгук. Тэхён, лишившись визуальной составляющей, чувствовал себя странно. Он не мог оценить реакцию собеседника, не мог понять комфортно ли ему; при общении с Чонгуком это являлось важной частью контакта, потому он был несколько растерян. Между тем их бокалы наполнялись, официанты тихо выполняли свою работу. — Тебе комфортно? — некоторое время спустя раздался голос Чона. Блондин замешкался. — Думаю, я б с удовольствием повис на тебе, как коала, чтоб понимать, что физически ты рядом, — он тихо рассмеялся, — а так всё хорошо. Если бы Тэ мог видеть выражение лица своего соседа, то приметил бы озабоченность и толику переживания. — Тебе важна тактильность, да? — Чон протянул руку к запястью парня, касаясь его кончиком пальца; он провёл им вверх по предплечью. — С некоторыми людьми, да. Реакция Тэхёна в ситуации лишения органа зрения была однозначна: он вздрогнул. Но ни он, ни Чон не могли с полной уверенностью заявить, что дело было только лишь в темноте. — Например? — ладонь Чона сомкнулась на предплечье блондина, легко потянув на себя; Тэхён без малейшего сопротивления оказался ближе к парню. Дыхание сбилось, вызывая смущение; впрочем, Ким не мог сказать, что появилось первым. — Пытаешься вывести меня на прямолинейные высказывания, как не стыдно, — притворно возмущённо проговорил он, но, в противовес этой эмоции, положил голову на плечо Чона. — После такого замуж выйти предлагают. Чонгук издал тихий смешок. «Сначала ты, потом я, — слышал он в этой фразе, — мне страшно сделать первый шаг». Ладонь парня всё ещё была на предплечье Тэхёна; он лёгкими движениями поглаживал сокрытую тканью рубашки кожу. Прикосновения были совершенно обыденными для людей, привыкших к ним, но не для этих двоих; каждая начерченная линия вызывала желание быть ближе. Симпатия, что обрела плоть. — Почему ты месяц сидел рядом, но не предпринимал попыток начать общение? — вопрос Чона был на грани слышимости, но всё же очевиден. Тэхён, примостивший голову на плече того, ответил с запозданием: — С тобой было спокойно, — он поёрзал, устраиваясь удобнее, — а начать движение, значит, иметь возможность потерять то малое, что ты обрёл. Я приходил, — рука Чона остановилась, выдавая его заинтересованность, — потому что в том месте переставал чувствовать напряжение. Посреди пыльных полок и тишины, со странным парнем-психиатром, который даже моего имени не знал. Это лучше, — Тэхён на секунду замолчал, раздумывая, — чем вернуться туда, откуда пришёл. — Вернуться куда? — Чон с любопытством вглядывался в черты лица человека рядом, но ничего более не мог подметить; темнота не позволяла добавить деталей. Единственным, с помощью чего он мог понять Тэхёна, были слова. Между тем, спустя значительную паузу он ответил: — В шум. Я заметил это случайно: сидел посреди компании знакомых, разговаривал с Чимином и ещё парой ребят, когда понял, что меня не слышат. В смысле… они отвечали на мои фразы, я — на их, но мы не понимали друг друга. Слова лились, слышался смех, вокруг было много людей, каждый норовил перебить предыдущего и всё это походило на нелепый анекдох: все говорили, но никто не пытался понять. В тот момент мне захотелось замолчать. Не пойми меня неправильно: я знаю, что люди говорят только о себе, — и это нормально, — но для меня разговор — это единение сознания людей; попытка понять, осознать, нащупать. Даже если в конце ты не достигнешь в этом совершенства, необходимо стараться. В этом же и есть смысл слов? Я убеждён, что если бы мы могли понять ближнего, то обязательно полюбили бы его. Достаточно лишь говорить друг с другом. Он говорил тихо, голова всё также покоилась на плече Чона; Тэхён был окружён вниманием, прекрасно понимая это, потому тщательно подбирал слова. Ему было важно, чтоб Чонгук понял то, что он пытался донести. Смертельно важно. — Это можно сравнить с симпатией к айдолам, — шутливо протянул блондин, — понимаешь? — Думаю, что да, — рука Чонгука покоилась теперь на ладони собеседника, но оставалась неподвижна. — Мы видим их каждый день, слушаем истории из их жизни, сочувствуем им и, по сути, это то же самое, что Узнать другого человека, услышать его, понять. Если бы мы могли сделать подобное по отношению к каждому человеку, тогда, вероятно, нам бы нравились все. — Да, именно так, — тихо проговорил Ким. — Тогда я ощутил печаль. От того, что потерял смысл находиться в том месте; эти ребята были моими друзьями, там был Чимин, — самый потрясающий друг из всех, — но никто из нас не пытался действительно разговаривать. Это был монолог. И лично для меня в нём не было ни малейшего смысла. Между ними повисла нить тишины, нарочно непрочная. Вся ситуация эта была болезненно интимной, значимой, субтильной: они говорили о том, что резало, вырывало, уничтожало, но разговор этот не приносил ни капли крови; он давал ощущение покоя; уверенности, что ты и твои чувства важны. — Почему я молчал целый месяц? — продолжил парень. — Дело в притягательности психологических загадок. В твоей притягательности. Ты всегда один, тебя не видели на вечеринках, в социальных сетях ты не выкладываешь ни одной фотографии или истории и весь ты… тайна. Чимин рассказывал о тебе несколько раз, о твоей манере нестандартно мыслить, — я имею ввиду удивительно глубоко, болезненно, — и мне было и страшно, и интересно сблизиться с тобой. Потому что ты весь подходил под моё представление об интересной личности. И я не знал о том, как следует себя вести. Мне было страшно потерять шанс сблизиться с тобой, а в итоге… В итоге ты сделал это сам, — он издал смешок. — Общаясь с тобой, я знаю, что ты слушаешь. Вижу, что ты пытаешься понять и разобраться в чувствах людей. Даже если это эгоистично, мне хочется немного этого счастья для себя. Поэтому, может, я и слишком привязался к тебе за эти месяцы, но это именно то, чего я хочу: находиться рядом с тобой, чувствовать себя важным, быть уверенным, что меня слушают. И делать то же в ответ. На некоторое время они умолкли; синяя подсветка всё также освещала их образы, руки были сцеплены. Ким поднял голову, но не отстранился от парня, находясь всё также близко. — Твоё молчание пугает, — с нервным смешком произнёс он. — Прости, — быстро среагировал Чон; рука его уже не удерживала соседа, но тот не убирал её, — я задумался о том, что ты не хотел бы потерять меня, а я бы не хотел потерять тебя. Это, — он замешкался, — удивительно. Если б Тэхён читал роман с подобным сюжетом, то на этой строчке отреагировал бы так, как реагировал всегда: счастливым вскриком. Но сейчас он мог лишь глуповато улыбаться и, не отрываясь от силуэта парня, чувствовать подступающее к горлу счастье. Да, удивительно. Невероятно. Улыбка не исчезла и через время. Дальнейший разговор строился на чём-то совершенно отвлечённом: запахе хвои, чёрной водолазке Чона, которая даже в темноте не укрылась от взора блондина, варёном мясе, вине… О чём угодно, только не об их отношениях. Оба ощущали приятный трепет, и это чувство порождало стремление к тактильности. По мнению обоих парней, физический контакт — результат длительного пути, в результате которого люди готовы подпустить друг друга ближе. Проявить доверие. Тэхён пытался смеяться тише обычного, поэтому голос его был ниже и грубее. Он тешился над шутками Чона, его колкими комментариями по поводу рубашек и вызывал у соседа щемящее чувство восхищения своей красотой; не столько физической, учитывая обстоятельства, сколько иной. Душевной? Используя это слово, Чонгук давил смешок, но это именно то, что он хотел бы сказать. Хотел сказать ровно до того момента, пока рука Тэхёна не оказалась на его собственном бедре. — О, прости, — не придавая этому особого значения, сказал блондин, — перепутал твои руку и ногу, пока смеялся. И это несуразное объяснение вызвало у Чона прилив тёплых чувств; он улыбнулся, хоть и прекрасно понимал, что этого не увидят. Это была искренняя реакция. — Вообще-то твоя нога как две мои, если верить ощущениям в темноте, — продолжил говорить Ким; в его голосе угадывались искорки веселья, — а им стоит верить, полагаю. — Думаешь? — всё также улыбаясь, проговорил Чон. — Всего лишь полагаю. Они смотрели друг на друга в слабом освещении, выглядывая знакомые черты лица; рука Тэхёна всё также покоилась на бедре парня. В понимании обоих вся эта ситуация кричала о своих истинных мотивах. И ни один из них не был против. Чонгук глядел на расстёгнутую пуговицу рубашки блондина, на изгиб шеи, острые скулы и заворожено протянул руку к парню; ладонь коснулась мягкой щеки, спустилась вниз по тонкой шее и остановилась. Тэхён неосознанно задержал дыхание в своём очевидном волнении. Его взгляда не было видно, но то, как дёрнулся кадык — вполне; эта ситуация вызывала трепет у обоих. Чон слабо надавил на шею парня, притягивая его к себе настолько близко, насколько они никогда не были. С такого расстояния он видел затуманенный взгляд блондина и искусанные губы, ощутил его прерывистое дыхание; весь образ его был совершенен. — Ты не против, если я тебе поцелую, Тэ? — он произнёс это так тихо, что сам сомневался в том, что услышал себя. Рука Тэхёна на бедре парня ощутимо сжалась, вызывая тихий выдох Чонгука. — Если ты это не сделаешь, то сделаю я, — и взгляд его тёмный, притягательный. Чонгук преодолел расстояние, разделяющее их, быстрее, чем услышал окончание фразы: губы его мягкие, податливые. Они тянулись друг к другу, притягивали; рука Тэхёна зарывалась в чужие волосы, Чонгука — легко сдавливала чужую шею. Движения их медленные, тягучие, обволакивающие; они не торопились, желая всецело ощутить этот миг, столь желанный и счастливый. Ким прервал их поцелуй, переходя губами на щёки, скулы, лоб и выражая всю ту нежность, что скопилась в нём за долгие месяцы общения; брюнет принимал её и после уткнулся в шею парня, поверхностно дыша. — Если это то, что ты имел ввиду под прикосновениями, — Тэхён обнял Чона за плечи, притягивая к себе ближе, — то ты удивительно хорошо меня узнал. Чонгук издал тихий смешок и ответил объятием на близость: положил руки на талию парня. — После такого, кажется, я должен взять тебя в мужья, — и, всё также уткнувшись в шею блондина, он улыбнулся. Тэхён счастливо рассмеялся. — Чонгук сказал, что ваша тренировка в пятницу отменена, — размешивая сахар в чае, проговорил Тэхён.  — Да, Хосока позвали на какую-то важную встречу, а без него ни одна тренировка не может быть удачной, так что, — Чимин развёл руками, демонстрируя повиновение судьбе, — это повод отдохнуть.  Двое друзей расположились на диване в окружении пустых и наполовину полных упаковок из-под закусок, пары бутылок пива и лакричных мармеладок; вечер плавно двигался. После их последнего разговора оба решили проводить вместе больше времени и, по возможности, слушать друг друга чаще и более внимательно. Это и есть дружба, единогласно подытожили парни и распили светлое пшеничное.  — Тогда, может, тебя заинтересует моё предложение, — блондин приблизился к другу, — оно страшно соблазнительное, — и брови его игриво задвигались.  Пак рассмеялся. Его друг всегда умел вести себя в компаниях, но, вопреки расхожему мнению, будто бы люди меняются под покровом ночи, словно оборотни, индивидуальный подход Тэхёна ничем не отличался: он был искренне прекрасен. Поэтому сейчас, видя его шутливый флирт, Чимин почувствовал покой; уверенность в человеке — уверенность в себе, и брюнет постепенно учился этому.  — Слушаю тебя, — уронив несколько пачек на пол, ответил он; смех оставил приятное послевкусие счастья.  В рот полетела мармеладка в форме лошади.  — Мы собираем маленькую вечеринку, — проговорил Тэхён и на этом моменте, как бы он ни пытался вести себя естественно и очевидно, движения его, — порывистость, отсутствие зрительного контакта, — выдавали волнение. Чимин молча слушал, — под «мы» я имею ввиду меня и Чонгука.  — О, — удивлённо протянул Пак.  — О, — повторил за ним блондин, — да, именно.  — И в честь чего?  Чимин следил за чужим волнением, и постепенно оно передавалось и ему: двое его друзей, прекрасно дополняющих друг друга, решили собрать общую вечеринку. Звучит прекрасно! Вот только Чонгук ненавидел сборища людей. Терпеть не мог. На дух не переносил. И после осознания этого всё выглядит… иначе.  — Вообще-то, повод есть, — брюнет приметил совершенно неуместную для Тэхёна реакцию — смущение, и деталь эта одновременно и удивила, и обрадовала его, — но я не уверен, что буду чувствовать себя комфортно, если расскажу тебе об этом только там, поэтому я бы хотел… В общем, хотел бы сказать это сейчас, потому что ты, вообще-то, мой лучший друг, а о таком должны говорить через минуту после произошедшего из кабинки туалета.  На одном дыхании осуществив этот монолог, Тэхён вздохнул. Чимин был уверен: удивление на его лице было столь заметным, что не требовало слов; он медленно кивнул.  — Хорошо, да, хорошо, — замельтешил блондин, вставая перед другом на коленки в попытке оказаться ближе, ощутить телесное подтверждение; мягкая обивка приятно окружила его. — Я начал встречаться.  — О, — вновь повторил Чимин, захлопав глазами. Пазл в его голове выстроился, но он чувствовал необходимость в дополнительном вопросе, — с кем?  — С Чонгуком. Я и Чонгук встречаемся, — и сказав это, он посмотрел на друга столь трепетно и волнительно, что было бы бесчеловечным продолжить затянувшееся молчание.  Улыбка на лице Чимина появилась так неожиданно, что друг его не успел оценить ни ситуации, ни чужой реакции, прежде чем его обняли, повалив на диван. Громкий вскрик отчётливо слышался у самого уха, и он определённо точно различил «почему ты не позвонил из кабинки туалета?» Улыбка зеркально отразилась и на губах Кима.  Они дурачились, перекатываясь по мягкой обивке яростно и со смехом; вслед за поздравлениями слышалось «подробнее, мне мало двух слов», а затем «о Боже мой». Чимин был счастлив, что являлся первым человеком, которому доверили эту информацию; она была значительной, фундаментальной, важной, и брюнет прекрасно понимал это. Ему доверились.  Ким был немногословен, но потрясающе счастлив: стоило ему начать рассказывать о свидании, он был не в состоянии прекратить улыбаться; трепет чувств его был обнажён, и Чимин испытывал нечто особенное, смотря на него: причастность. Особенно из всего рассказа он запомнил «я чувствую себя дома», и в ней было всё.  Спустя некоторое время и несколько визжащих криков, Тэхён спросил:  — Значит, ты придёшь в пятницу?  — Что за вопросы, — картинно взявшись за область сердца, прошептал Чимин, и улыбка его обнажила собственное счастье.  Всего несколько месяцев назад он бы притворился, что рад за друзей, в то время как сам чувствовал себя брошенным, одиноким, потерянным. И вектор этот сложился вовсе не из-за ребят, причиной тому был сам Пак: он не любил себя, потому боялся отпустить тех, кто ценил его; как ребёнку, не знающему языка, научиться говорить, если рядом не будет носителя? Так и он постепенно изучал лексикон любви, заботы и понимания, — и пусть он лишь в самом начале пути, прогресс очевиден. Потому реакция его была искренней и честной, он был готов к этому движению жизни.  — Там будет Хосок, — продолжил блондин, на что получил одобрительный кивок и промямленное «так вот что у него за планы на пятницу», — и ещё двое друзей Чонгука, они уже выпустились.  — Он как-то рассказывал о них, они, вроде, и сделали «дерево выпускников»?  — Да-да! — счастливо закивал Тэхён, а затем, спустя неожиданную паузу, дополнил: — И Юнги.  Чимин удивлённо посмотрел на друга. О дружбе Хосока и Чонгука у него не было вопросов, ведь они ни раз контактировали и упоминали об этом вскользь, но Юнги? Мин Юнги?  — Не знал, что они знакомы, — слова его звучали угнетающе тихо.  — Я тоже, — Тэхён положил руку на запястье друга, — они что-то вроде братьев, Юнги всегда ему помогал и помогает сейчас, они даже жили вместе какое-то время.  — Вот как, — Пак осторожно вытащил руку из чужих пальцев, — оказывается, я его совсем не знал.  — Чимин, мы можем что-нибудь придумать для вашего комфорта…  — Нет, — резкость тона его была нетипичной, потому блондин лишь удивлённо посмотрел на друга; попыток сблизиться физически более не было. — Это ваш праздник, там должны быть все друзья. Я не могу избегать его вечно, к тому же, — он примирительно улыбнулся, — мы недавно виделись, и всё прошло не так уж и плохо.  — Вы виделись? — руки двух людей всё также находились на расстоянии, выдавая настроение Чимина. — И как ты себя ощущаешь?  — Говоришь как мой психотерапевт, — засмеялся он в попытке унять тягучее волнение. — Вообще-то, неплохо. Я извинился, он проводил меня до зала и, — дальнейшие слова не желали вырываться из его гортани, причиняя боль ещё до того, как появились на свет.  — И? — волнительно тихо прошептал Тэхён.  — И сказал, что ни я, ни он не могли дать друг другу то, в чём мы нуждались, — слова эти исполосовали горло его. — И ушёл.  — Пиздец, — не дыша, ответил блондин.  — Пиздец, — подтвердил Чимин. На время между ними повисло облако тёмного, давящего молчания. Каждый хотел произнести что-то, но боялся сделать тем хуже; разговор был камнем преткновения в ту секунду, ударившись о который ломаешь мизинец, сердце и жизнь.  Чимин вздохнул. Снова. Он снова не в состоянии объясниться о том, что чувствовал, но нуждался в этом сколь сильно, столь и болезненно. Его потребность в близости рушилась о страх. Как бы он ни старался, это отнюдь ли так просто: начать говорить самостоятельно; но он, даже несмотря на это, всё равно винил себя в слабости. И тогда Тэхён сказал:  — Я не хочу давить на тебя, но если ты хочешь, если ты нуждаешься в этом, то, пожалуйста, расскажи, что тебя волнует, потому что лично я чувствую, что эта информация очень важна, — и фраза эта заставила улыбнуться; Чимин был благодарен ему. — Как важен ты. И любые твои эмоции, — он вновь попытался положить руку на запястье соседа, — ты можешь мне доверять.  Благодарность, будь она субстанцией, заполнила бы комнату, дом, город, страну и весь мир; чувство это разлилось по венам Чимина, заполняя всё его существо принятием. Принятием, что он действительно стоит внимания, несмотря на все свои промахи и ошибки. Что он любим.  Он глубоко вдохнул, прежде чем начать.  — Я растерян, — первые слова давались тяжелее всего, но рука Тэхёна создавала опору, хоть и лишь физическую, но значительную. — Очевидно, мы оба страдали в этих отношениях и возвращаться в них — ужасное решение, но, — он замолчал на некоторое время, не в силах продолжить начатое; за полем другого разговора лежит свобода, но как тяжело перейти его самому, — но рядом с ним было лучше, чем сейчас. Наверное, в любой момент жизни было лучше, чем сейчас; знание даёт ответственность, и временами я хотел бы лишиться её.  Между ними родилась тишина. Мысли кружили-кружили, но какой прок от них, когда их так много; когда за стеной размышлений не можешь услышать себя.  — Из-за этого я думаю, что слабак, — он устало вздохнул. — Мы расстались давно, а я всё ищу кого-то, кто встанет рядом и скажет «всё хорошо». А должен это делать я сам, а не кто-то.  — Один шаг вперёд, два назад, — проговорил Тэхён. — Это основной принцип развития: главное — не стоять на месте. Ты делаешь уже многое и твой результат очевиден, — он улыбнулся, сжимая их пальцы вместе, — ты молодец. И нет ничего постыдного в том, чтоб искать помощь и поддержку, люди для того и общаются, разве нет? Чимин сделал неуверенное движение плечами: он не знал ответа на этот вопрос.  — Юнги был твоей зоной комфорта, к которой ты привык, поэтому, видимо, рядом с ним тебе лучше, чем без него. Недаром считают, что мы привязываемся не к людям, а к эмоциям, что они нам дают; хён давал тебе сильные, яркие чувства, а на это легко подсесть. Вообще-то, это по-любому произойдёт, ведь чем шире спектр эмоций, тем проще сделать человека особенным для себя. Но ты же понимаешь, — блондин пытался заглянуть в глаза друга, что всячески избегал этого, — что рядом с ним ты ощущал боль.  — Да, — на этот раз реплика его была твёрдой, уверенной, — как и он со мной. — Тогда, — взгляды их встретились, — тебе должно быть понятно, что делать дальше.  Чимину хотелось сказать, что да, ему известно: он должен забыть об этом человеке и идти дальше. Но то, что он испытывал, выходило за рамки «больно». Рядом с Юнги он чувствовал себя особенным, ведь он оставался с ним не из-за того, что Пак ему нравился, а несмотря на то, что не нравился. Это осознание ещё тогда, подле двери зала, удивило его своей простотой: Чимин желал ощущать себя особенным; знать, что он — чей-то осознанный выбор. Не из-за этого ли люди так любят истории об исключительном персонаже? Человек хотел бы знать, что несмотря на все изъяны, его всё равно выберут. Послышался тяжёлый вздох.  — Почему с людьми так сложно? — протянул Чимин, раскрывая замок их рук и падая на спину. — Вот с Хосоком всё очень просто.  — Что? — Тэхён активно заморгал глазами, будто бы скидывая вуаль морока. — Хосок? Ты? Хосок и ты!  — Останови этот процесс, Тэ, Бога ради, останови, — с улыбкой на лице прокричал брюнет. — Ты сейчас выдумаешь себе что-то совершенное непотребное!  — Значит, есть повод? — флиртуя, пропел Ким; брови его вновь вступили в танец.  Чимин закатил глаза, не прекращая улыбаться. «Возможно», — хотелось сказать ему, но ответом другу послужило молчание.