Разговоры о

Временами мне кажется, что я выдумал тебя, чтобы поговорить хоть с кем-то.

— Знаешь, я рад, что вечеринка будет у тебя в квартире, но, серьёзно, — Тэхён удивлённо приподнял бровь, — кровать посреди комнаты? Чонгук равнодушно пожал плечами. Он стоял, прислонившись к стене, — «с мамой не спорят, Тэ, ей так захотелось», — и наблюдал за своим парнем, который активно рассматривал комнату. Блондин разглядывал семейные фотографии, то улыбаясь, то прося рассказать подробности, и выглядел прекрасно в своём перманентном счастье: медовая кожа под последними лучами дневного солнца, морщинки в уголках глаз, обнажённый ряд зубов. В тот момент, ближе к вечеру, когда зимнее солнце оставляло лишь отголоски тепла, Чон ощущал себя у домашнего камина: уютно, пахнет домом и — самую малость — чужими духами. — Это странное дизайнерское решение, но, так уж и быть, — блондин сделал несколько шагов к Чону, — из уважения к твоей маме скажу, что выглядит не так уж и плохо. Улыбка на лице Чонгука появилась неосознанно. Он внимательно смотрел на парня перед ним, что, словно домашний кот, тянулся руками к потолку, и не мог остановить своё восхищение. Волшебно. Поразительно. Он оттолкнулся от стены и медленно подошёл к блондину. Вблизи глаза Чона казались тёмными; посмотреть в душу и умереть. — Ты выглядишь зловеще, — сказал блондин, но не сдвинулся ни на сантиметр. — Тогда тебе лучше бежать, — и рука Чонгука притянула Тэхёна к себе; глаза их оказались на одном уровне. Ким заворожено смотрел на парня и думал о том, насколько удивительно всё это: встретить человека, с которым ты счастлив разговаривать, молчать, существовать; быть собой без притворства. И мысль эта появилась наравне с приливом всепоглощающей нежности. — Предпочту остаться, — и коснулся губами его носа. Блондин успел заметить, как от этого обыденного прикосновения, — но столь любовного, — заалели щёки Чонгука, прежде чем его повалили на стоящую рядом кровать. — Я тебе доверял! — театрально закричал Тэхён, кутаясь в объятьях парня. Чон уткнулся ему в сгиб шеи, прижимая уверенно и сильно. — Ладно, мне нравится, продолжай, — и улыбка осталась нетронутой на его губах. Умиротворение разлилось по комнате, словно дёготь: липкий и зазывающий; утонувши в нём, нет обратного пути. Двое людей, ломавших кости изо дня в день, нашли своё пристанище в объятьях друг друга. — С тобой спокойно, — даже приглушённо фраза Чона была слышна удивительно громко; сердце Тэхёна остановило свою работу, — и ты вкусно пахнешь. Тихий басистый смех разнёсся по комнате. Они встречались незначительное количество недель, которое, казалось бы, не могло объединить их вместе, но путь этот был начат задолго до: они общались часами, сутками и месяцами, узнавая друг друга из разговора в разговор, из молчания в молчание, и сейчас, придя к очередной двери, были дома. Дома, где их ждали. Тэхён притянул парня ближе. — До того, как приедет Чимин, ещё часа два, — тихо проговорил он, — можешь успеть поспать. Ты же с пар, — и руки его перебирали волосы Чона столь осторожно и заботливо, что это поражало его самого; сколько любви и нежности скрыто в человеке? Чон поёрзал, укладываясь удобнее: ладонь его скользила по бедру парня, талии и остановилась на пояснице, под рубашкой, осторожно поглаживая; Тэхён готов был поклясться, что тепло разлилось от точки прикосновения к самому сердцу. — Временами мне кажется, что я выдумал тебя, — тихо проговорил он, — чтобы поговорить хоть с кем-то, кроме себя. Ты прекрасный, — лёгкие прикосновения кожа к коже вызывали покалывание на спине, — и даже если бы оказалось, что я сошёл с ума, мне бы хотелось остаться в этом состоянии. Дыхание блондина заметно участилось. — Если бы я был плодом твоего воображения, а ты — шизофреником, ты бы хотел оставить всё так? — поражённо проговорил он. — Да, потому что ты — лучшее, что могло случиться с этим больным человеком, — и прикосновение его перешло на лопатки, вверх-вниз, вверх-вниз, нежно и трепетно. Смотря на парня рядом, Тэхён думал о том, каково же это: изо дня в день существовать, пытаясь говорить, но оставаться немым, неуслышанным, одиноким; какого это — быть человеком, желающим близости, но не получающим её? Думал и понимал, ведь оба они — и Чонгук, и Ким — были столь близки по роду собственной травмы, что не нуждались ни в чём, кроме слов. Мало ли это? Много ли? Он не был уверен, что готов внести эту плату вновь, но отчаянно надеялся, что более это не потребуется; Тэхён желал, чтоб их покой был общим. — Ох, — он ощутил прилив мурашек то ли от контакта физического, то ли ментального, — тогда я не буду рассказывать тебе, в какой психиатрической больнице ты лежишь, — рассмеялся. — Это будет наш секрет. И ладонь Тэхёна, что оказалась на щеке Чонгука, стала неожиданностью; тот отодвинулся, смотря ему в глаза. Глаза эти были тёмными, глубокими, взгляд нежным, заботливым. Он легко коснулся губами его скулы, щеки, уголка губ — Чон прикрыл глаза, окутанный в любовь, — и поцеловал трепетно, осторожно, говоря «я рядом», «ты больше не один». Чонгук провёл рукой по оголённой коже спины, притягивая парня ближе, ещё ближе, желая коснуться его мыслей, сердца, и поцелуй их стал глубже. Прикосновения опаляли, ладони переплетались, обнажая то ли чувства, то ли сердце; была ли разница? Тэхён толкнул парня в плечо и, оседлав его бёдра, усмехнулся: «Я же говорил, что твои в два раза больше», вызвав у брюнета улыбку. Блондин вернулся к его губам и спустился ниже, к шее, вызвав тихий выдох; на изгибе, где он проходился поцелуями, оставались отпечатки любви, нежности, искренности. Чувства их вновь обрели плоть и не давали возможности отпрянуть друг от друга. Ким надавил на подбородок парня, тем самым положив голову на бок и открывая больше пространства; чёткие черты прослеживались у линии шеи, ключиц, и Тэхён не мог не мазнуть по ним губами. Дыхание предавало в своём очевидном дрожании. Футболка его задралась, обнажая участок кожи, и блондин хотел было снять её, но ощутил крупные ладони на собственных бёдрах, в области тазобедренных косточек; Чон осторожно надавил на них, вызывая желание подчиниться, и повалил парня на спину. Волосы блондина разметались по подушке, взгляд скользил по чужим губам, подбородку, слабо видневшимся следам на шее, и он тихо проговорил: «Ты красивый». — Ты себя не видел, — ответил Чон, выцеловывая кожу за ухом и спускаясь ниже, к ключицам. — Ты невероятно красивый и сейчас, — он слабо прикусил кожу под ключицей, вызвав у парня ощутимую под пальцами дрожь, — и в любой момент. Рубашка Тэхёна помялась, полы разметались в разные стороны, когда рука Чона прошлась по мягкой коже впалого живота; дыхание блондина сбилось, голова была слабо откинута назад. — Тэ, — губы Чонгука вернулись к губам блондина, нежно касаясь их, — Тэ, ты уверен, что хочешь продолжить? — и взгляд его был заботливый, укутывающий. Ким посмотрел на парня, в который раз поражаясь его трепету, что появлялся каждый раз, стоило ему дотронуться до блондина; он беспокоился о его самочувствии, даже когда считал себя уверенным. — Я в твоей квартире, — он прошёлся поцелуями по линии подбородка Чона, отчего тот прикрыл глаза, — на твоей кровати перед вечеринкой, где мы расскажем друзьям о наших отношениях, — и вернулся к его губам. — Я хочу тебя, твоё сердце и твоё тело, Чонгук, прямо сейчас, — и утянул его в глубокий поцелуй. — Зафиксируем это как «да», — спустя поцелуй рубашка Тэхёна, что так явно пострадала в этой битве, была откинута в сторону. — Зафиксируем это как «я люблю тебя», — смотря в глаза партнёра, произнёс Тэхён, — и раздену прямо сейчас. Вслед за этими словами он снял чужую футболку, обнажая узоры татуировок, и лицо его выражало всю степень удивления без слов. Он услышал смешок и тихое «трогать можно», когда рука неосознанно потянулась к рисункам, обвивающим предплечье и плечо. — Вау, — тихо проговорил он. — Я подумал то же, когда увидел тебя, — и нежная улыбка вернула блондина в реальность после секундного замешательства. — И я тебя люблю, — слова эти были запечатлены поцелуем в область сердца, тихим стоном Тэхёна и неровным дыханием их обоих. Кровать посреди комнаты, подумал Тэхён, не так уж и плоха, и обещал себе не забыть поблагодарить мать своего парня за нестандартный дизайнерский подход. «Своего парня» приятно резонировало в голове, когда руки тянулись к чужому ремню, а губы касались шеи Чонгука. Сейчас, вспоминая те месяцы, что они провели вместе, Чонгук думал о том, что найти любовь можно лишь найдя себя; ему нужно было время, чтобы осуществить это, и Тэхён появился именно тогда, когда оба из их тогда ещё броманса были готовы; когда каждый по отдельности и они вместе были готовы преобразить мысли в слова, а желания — в действия. Тогда произошло сотворение вселенной — их пары. И рука Тэхёна, что так отчаянно сжимала ладонь Чонгука, была тому подтверждением. Стоило Чонгуку выйти из душа, одёрнув новую футболку, в дверь постучали. Топот нескольких пар ног растворил приятную негу, эфемерно парящую в его сознании. — Мы принесли пиццу, — слышал он доносящиеся из коридора голоса, дополняемые смехом и гомоном, — и суп. Раздался громкий хлопок, происхождение которого Чон пожелал не знать. — Очень мило, особенно суп, — бархатный голос особенно выделялся из общего хора; улыбка появилась на лице Чона. Он вышел к гостям, когда все успели перезнакомиться, уронить табуретку при входе, — некоторая информация становится известной без нашего желания, — наступить собаке на лапу, — «Намджун, мы рады тебе, но немножко больше — твоему питомцу», — и расположиться в гостиной. Чонгук окинул взглядом присутствующих и легко улыбнулся: все оказались на месте. — Деликатно промолчим, что ты только-только вышел из душа, — заговорщицки протянул Чимин, когда заметил того на пороге. — Как известно, в деликатности он слаб, — с усмешкой произнёс Юнги; успел усесться на диване в углу комнаты. Пак рассмеялся, чем вызвал улыбку у всех присутствующих, — но за это мы его и любим. Гляделки Чимин-Юнги остались никем не замеченными, но физически ощутимыми для них самих. «Серьёзно?» — одними губами произнёс первый, и выражение его лица выдавало то ли волнение, то ли ожидание. Ответом ему послужила слабая улыбка. Удивительно лёгкий флёр разнёсся по комнате, объединив присутствующих; казалось бы, что каждый знаком друг с другом не менее десятка лет: Намджун помогал Сокджину справиться с приборами, Хосок — Тэхёну с поглаживанием собаки, а двое, казалось бы, самых отчаянных врагов премило беседовали, вовсе не ощущая дискомфорта. Чонгук, оглядев каждого, удовлетворённо кивнул, прежде чем подойти к блондину; действие это было инстинктивным, как реакция на смех в большой компании или резкий звук, но ни того, ни другого не было, а Чон всё же стоял рядом с Тэхёном. Он наблюдал за его изящными движениями, тонкими пальцами и обещал себе сотню раз сказать блондину о его красоте — «Гук-и, смотри, у собаки такие мягкие лапки», — сотню и один раз. — Если пришёл стоять, то у меня есть для тебя задание высшей степени важности, — нарочито серьёзно произнёс парень после контакта с четырёхлапым другом, — принеси мне ещё одну тарелку, для собаки. Чонгук смотрел на парня, что стоял прямо напротив, и не мог удержать себя от импульсивного желания провести губами по чужой щеке, прежде чем покинуть помещение. Те довольные улыбки, что остались на лицах гостей, он вовсе не заметил, как и очевидное смущение на щеках парня; действие его было искренним, потому безотчётным. — Кажется, все и так всё поняли, да? — как бы между делом произнёс Сокджин, и ответом ему послужили смешки вперемешку со счастливым гавканьем. — Передай-ка мне вон те салфетки, Джун. Между тем, вечер шёл своим чередом. Иной раз слова не требуются для того, чтобы люди поняли друг друга, но состояния этого достичь сложно, титанически сложно, ведь путь к нему состоит из ран, сломанных костей и неудачно заживших кожных покровов, испещрённых шрамами; путь к жизни без слов — результат страданий. В этом и смысл. Когда все уселись за стол в углу гостиной, стемнело. Тёплый свет от лампы под потолком приятно освещал лица гостей, перемешивая оттенки золота и песка. — А вы, ребята, — начал Намджун, сидя за общим столом, — выглядите как лучшие друзья. Он смотрел на Чимина с Юнги, что так спокойно переговаривались, не вынуждая друг друга чувствовать дискомфорт, и всеобщее внимание обратилось к ним. — Кровные братья, — со смешком произнёс Мин и отпил из своего бокала. Смех Чимина лишь подтвердил его слова. — Миленько, — произнёс Сокджин, подкладывая гостям по кусочку пиццы, и тихо добавил: — В этот раз даже без убийств, — чем вызвал булькающий смех Джуна. Для присутствующих изменение это не было чем-то значительным, фундаментальным, основополагающим, ведь им не была известна вся история, весь спектр страданий этих двоих — да и известно ли такое хоть кому-то, кроме самих участников? — но для одного, лишь одного из гостей картина перед его глазами стала ударом наотмашь. Хосок, сидевший напротив Чимина, не без удивления глядел на парней. Казалось бы, что могло измениться за ту неделю, что разделила их первую и вторую встречу? Ответ был прозаичен, но неизвестен ему: разговор. Лишь один разговор способен поменять вектор жизни. И как бы он удивился, узнав, что стал катализатором этого превращения, когда попросил хёна поговорить с Чимином. Шутки Вселенной комичны. Вот Юнги протянул руку к салфеткам, а вот Чимин, не спрашивая, нужна ли помощь, подал их. Вот Мин улыбнулся в ответ на шутку парня, которую слышал только он, а вот Пак в приступе смеха уткнулся носом в плечо хёна. Их слияние было столь органичным, что не вызывало вопросов со стороны: люди, знающие друг друга долго, сумевшие отпустить обиды и идти дальше, — это ли не близость, желаемая так страстно и безумно? Он тряхнул головой. Смотря на счастливо улыбающихся друзей, он не мог отпустить мысль о незаконченности их истории; говоря их, он имел ввиду себя и Чимина. Взгляд то и дело возвращался к виновникам торжества, мило воркующим друг с другом: Чонгук подавал блондину еду, а тот счастливо смеялся; их тандем был прекрасен, и Хосок желал ощутить то, что чувствовали они, любовь; «что бы то ни значило», — пронеслось в его голове. От мыслей его отвлёк треск бокала, что в порыве счастья уронил пёс; осколки разлетелись по полу оглушающе громко, привлекая к себе внимание семи пар глаз. — Обидно, но не смертельно, — отшутился Тэхён, осуществляя попытку встать с насиженного места. Хосок ощутил желание разлететься так же, посреди комнаты, на глазах у людей, чтобы хоть кто-нибудь смог сказать ему «он упал, помогите», «его ещё можно собрать по кусочкам». Но вместо этого он скромно вызвался принести замену разбитому бокалу — «вы такие милые, не расцепляйтесь», — и удалился на кухню. Желание покинуть помещение было осязаемым; находясь там, он тонул посреди комнаты, оставаясь совершенно сухим. Стоило двери закрыться, как он выдохнул. Сложно это — чувствовать. Быть в омуте собственного сознания, не в состоянии вынырнуть навстречу воздуху, жизни; барахтаться, благо, недолго. Он быстро нашёл бокал, но не торопился возвращаться. То, что поистине уверенно кружило ему голову, было сомнением. Чон Хосок — счастливчик, попавший в список популярных людей стремительно и неожиданно для самого себя, номер один, потрясающий, уверенный… Всё это так. Но есть и второй Хосок, и временами он не в состоянии контролировать свои эмоции, теряясь в них, выплёскивая наружу негодование, усталость, злость, и это — тоже он. Но вот дилемма: второго парня не видит никто, кроме стен собственной квартиры, коврика в ванной и психолога. Ему говорят «покажи себя», вторят «тебе нечего бояться», уверяют «ты имеешь право чувствовать это», но всё, что он может — улыбнуться стандартно, клишировано и уйти к любимому коврику. Прозаично. Но и крайне любопытно. Ведь первым человеком, что вывел Хосока из состояния игнорирования собственных негативных чувств, был Чимин. Чимин, что пропал на неделю, не посчитавшим нужным объясниться; Чимин, что уверенно целовал его в машине, зазывая к себе в квартиру, а потом неловко отводил взгляд; Чимин, что в отчаянии убежал от бывшего, а затем подливал ему мандариновый сок — «я помню, это твой любимый», — и человек этот был в состоянии вывести его настолько, что смог лицезреть и второго Хосока. Полноценного. Можно ли считать, что ты знаешь человека, если не видел его негативных эмоций? Его саморазрушения, отчаяния, падений? Человек — химера, и не нужно выдумывать зрелищных картинок, сказок, рисованных сюжетов, чтоб убедиться в этом; достаточно взглянуть внимательно: на кайму изжёванных губ, содранную кожу, заломанные пальцы. Достаточно взглянуть на человека, а не его образ. И потому Хосок, стоя посреди кухни с новым бокалом в руке, испытывал сомнения. Хотел ли он, чтоб его узнали? Желал ли этого? Он не боялся вступать в контакт, не переживал по поводу своей значимости, но всё же волновался. Волнение это переливалось по венам, заливало гортань, уши, глаза, и не давало вздохнуть. Он не желал быть спасителем, героем из детской сказки, что вытащит несчастного парня из пучины отчаяния; он хотел быть любимым и любить. — Хён? — Хосок вздрогнул, выныривая из собственных мыслей. — Ты нашёл бокал? Тэхён сказал помочь тебе. Перед ним стоял Чимин, щёки которого были румяны от духоты, ладони спрятаны в длинных рукавах; он неуверенно переминался с ноги на ногу, смотря на уже найденную посуду, и молчал. Молчание это было донельзя красноречивым: он знал, что цель уже достигнута, но не уходил, очевидно, не желая этого. Иной раз жизнь без слов — путь к пониманию, если внимательно вглядываться. — Да, как видишь, — уголки губ Чона были слегка приподняты, — нашёл. — Хорошо, тогда пойдём, — неуверенно протянул Чимин, глядя в глаза напротив, но так и не сдвинувшись с места. Парень перед ним был будто не здесь, где-то в своём сознании, блуждающий между кратерами и гейзерами, изливающими мысли, мысли, мысли, но никогда ответы; взгляд его был туманен. Чимин прислонился к кухонному гарнитуру, заворожено глядя на парня, и волнение против его желания поднялось на уровень трахеи. Он хотел сказать что-то, но боялся испортить момент: отсутствие улыбки на лице Хосока было непривычным, неестественным, но поразительно манящим, и весь образ его был столь притягательным, что Пак, потерявшийся в собственных чувствах, не придумал ничего лучше, чем спросить: — Хён, ты в порядке? — А ты? — и морок мыслей Хосока развеялся столь стремительно, сколь образовался. Перед ним был Чимин, что так откровенно выглядывал каждую чёрточку чужого лица, и само существование этой мысли привлекало. — Это почти атака, — нервный смешок вырвался из уст парня, обнажая его волнение. — Хорошо, что ты это понимаешь, — и цепкий взгляд Хосока неотрывно следил за собеседником. Ни улыбки, ни попытки смягчить фразу. Пак возжелал проклясть и отмолить Тэхёна, что так бесцеремонно отправил друга на верную погибель, но появление такого парня перед ним, — уверенного, не пытающегося понравиться, являющегося собой, — заставило узел внизу живота скрутиться. Такой Хосок вызывал благоговейный мандраж. — Очень смешно, — издав тихий смешок, проговорил Чимин, и руки его вцепились в столешницу позади, — хён. И это уважительное обращение, что из раза в раз использовал Пак только с ним, Хосоком, привлекло особое внимание, — ни Намджун, ни Сокджин, ни даже Юнги не удостаивались такого обращения. Чимину нравилось то, что он видел перед собой, ибо он сам желал быть таким: уверенным, спокойным, размеренным. Чимин рвано выдохнул, когда парень перед ним сделал два шага вперёд. Злосчастный бокал игриво поблескивал под светом лампы, и одно это физическое напоминание держало Пака в сознании. — Я задам тебе вопрос, — подойдя ещё на шаг, проговорил Хосок; расстояние между ними оставалось ничтожно малым, и без особого труда можно было разглядеть нитки в пуговице рубашки. — Ты боишься меня? Смотря в глаза напротив, тёмные, бескрайние, Чимин был уверен в своём ответе: Хосок никогда не пугал его, и он уверенно покачал головой, одними лишь губами проговорив «нет». Та подавляющая натура, что появлялась лишь наедине с ним, вызывала вовсе иные эмоции. — Тогда почему ты так сжимаешься? — и рука Хосока, до этого спокойно висящая вдоль туловища, ухватила Чимина за локоть; тот без толики сомнения последовал тяге, приблизившись к парню. Так и остались: прижатый к кухонному гарнитуру Пак, круглыми глазами смотрящий на возвышающегося Хосока; волнение легко угадывалось на лице первого. Ладонь Чона с локтя медленно переместилась на плечо, шею; дыхание подводило. Чимин всё смотрел, отчаянно выглядывая каждую чёрточку — «как можно быть таким цельным?», — когда тихо проговорил: — Такой ты, — он окинул его взглядом, как бы говоря «такой», — возбуждаешь. И моя реакция, — он провёл языком по губам, — пугает. На секунду взгляд Хосока прошёлся по парню, осматривая детали: руки, упирающиеся в столешницу сзади, тяжёлое дыхание, припухшие губы, взгляд снизу вверх и рука Чона, что удачно расположилась на задней поверхности шеи; весь образ Пака кричал о его слабости, мягкой отдаче, желании. Эта игра заинтересовала парня хотя бы из-за того, что он получал реакцию; быть особенным — стремление каждого, и нить исходной мысли утерялась в закромах его памяти. Хосок сократил разделявшее их расстояние и впечатал парня в стоящий позади гарнитур. Взгляд его скользил по линиям лица, тела, но не души, не сердца, не чувств; это была связь разрушительная, подавляющая, не оставляющая ни толики вечного счастья обоим её участникам. Чтобы любить, необходимо отдавать, но здесь, посреди тёплого света лампы, единственное стремление каждого из них было взять, получить, приобрести. Любовь, заботу, нежность, счастье. Но не отдать. — И почему пугает? — тихо, на грани слышимости произнёс он у самого уха Чимина; мурашки уверенно пробежались по коже последнего. Тихий выдох вырвался из его гортани. Чимин знал, что это плохая идея; знал, что не стоит продолжать, но стремление к значимости, важности было столь сильным, что ноги его подкашивались. Он не видел лица Хосока, но чувствовал его дыхание на собственной шее, ощущал его тепло, тяжесть, и всё это вызывало в нём желание продолжать. — Потому что ты не дашь то, что мне нужно, — смотря в потолок, проговорил он, — и я не смогу дать тебе ни любви, ни внимания. И губы Чимина нашли Хосока. Отчаяние сочилось из их открытых ран, укусы мягкой плоти обнажали боль, кровавые капли; они знали, что это обман, попытка отвлечь себя, избежать правды; ни сейчас, ни сегодня, ни завтра не могли они дать друг другу и крупицы той любви, которой втайне оба желали. Лишь сам человек в состоянии одарить себя таковой. И поцелуи их были предсмертными, кричащими, плоть к плоти, кость к кости. Рука Хосока надавила на шею парня, вырывая стон то ли удовольствия, то ли боли; бёдра его прижали того к столешнице, — Чимин был уверен, что от этого на пояснице останется синяк, — и они любили, любили, любили так, как умели: остервенело, болезненно. И осознание этого болезненно сжимало внутренности. Первым отпрянул Чимин. Он смотрел на парня, взгляд которого был уставшим, тяжёлым и проговорил: — Поможем себе сами. Может, — улыбка появилась на его губах, — это худшее решение в моей жизни, но я должен справиться со всем сам, — и бокал, что стал свидетелем двух разбитых сердец, был унесён Паком в гостиную. Чон смотрел вслед парню и вопреки отчаянию, заливавшему его лёгкие, улыбнулся. Вопреки тому сжимающему, ломающему хребет чувству, он понимал правильность этого, органичность: им не идти рука об руку. Все знали Чимина как громкого, счастливого парня, но знал ли кто о его поломанном, истерзанном сердце, что так болезненно кровоточило? Знал ли кто о том крике, что он давил в себе каждый раз, что смеялся с теми, кого не желал видеть, слышать, чувствовать? Знали ли они, распивая с ним алкоголь, что он мечтал сбежать, закрываться в собственном сознании, не впуская туда ни людей, ни птиц, ни воздух, ни саму жизнь? Знал ли кто, что Чимин выплюнул своё сердце, закрыл его в тёмном чулане и выбросил ключ, когда любовь всей его жизни сказала о том, что он ему противен? Хосок не знал. И не хотел знать. Потому он сделал глубокий вдох, улыбнулся и вышел из кухни.