Разговоры
22 декабря 2021 г., 18:57
Попа после вчерашнего ремня расцвела синяками. Там, где отец попал пряжкой, синяк был темный, как грозовое облако. Ванька оделся, поморщась, пошел умываться.
Папы дома не было, он прямо с утра убежал по каким-то делам, Ванька подумал, что это странно, никогда он так рано в воскресенье не исчезал. Мама суетилась на кухне как-то преувеличенно шумно: радио включила громче обычного, на подгоревшие оладьи ругалась ненатурально и Ваньку стала целовать, будто сто лет не видела. Ванька и не хотел на родителей сердиться, понимал, что сам виноват, но получалось не очень: попа болела, не давала расслабиться и делать вид, что ничего не случилось. А мама будто вычеркнула вчерашний вечер из памяти: всё крутилась на кухне, смялась, рассказывая, как весело будет летом на море, и как здорово, что машина теперь есть! Смутилась она, только когда Ванька с коленями на табуретку забрался — сидеть было больно.
Мама сразу притихла, а потом стала говорить как-то вкрадчиво:
— Ты, сынок, сам виноват. Двойка в четверти — это никуда не годится! Папа тебя наказал справедливо, нечего на нас обижаться. — Мама говорила странно, будто не Ваньку, а саму себя уговаривала и все подкладывала ему оладий. — Мы за тебя волнуемся, переживаем, если плохо было с уроками, надо было сказать...
— Мам, мне хватит! — перебил Ванька, глядя на гору оладий на тарелке.
Мама поникла, но тут же снова вскочила: дверь в прихожей щелкнула — папа вернулся, и она, всплеснув руками, побежала его встречать.
У отца была перевязана правая рука. Он, в отличие от мамы, не бегал и не веселился. Ваньке он сказал: «Привет, киндер», увидел, что тот за столом сидит на коленях, и растерялся. Ванька ответил папе: «Привет», а больше говорить ни о чем не хотелось. Папе, видимо, тоже: он даже хотел улизнуть из кухни, но мама встала в дверях.
Отец помялся, взял из Ванькиной тарелки оладушек, помолчал. Ванька видел, что отец чувствует себя виноватым, но помогать ему не хотел. Будто та связь, что всегда была между ними, вчера порвалась. От этого было больно — гораздо больней, чем от ремня.
— Двойку, брат, надо исправлять. На каникулах... — Начал было отец и осекся: Ванька вдруг заплакал. Крупные, как градины, слезы брызнули прямо в тарелку.
Отец выскочил из кухни, как ошпаренный, мама кинулась за ним, они о чем-то шептались в прихожей, а потом папа крикнул: «Да не могу я так!», и дверь входная хлопнула.
***
Идея поехать к дедушке родилась еще за завтраком. Мама сама предложила ему до обеда пойти погулять, когда Ванька, наконец, успокоился. Понял Ванька, что все равно маму с папой видеть не хочет. Конечно, нужно было родителей предупредить, сбегать вот так было нечестно. А они с ним разве честно? Ремнем — честно? Совесть подсказывала, что да — честно, но обида тянула одеяло на себя. Скажи он им, что уехать собирается, ни за что бы не отпустили. А Ванька чувствовал, что уже наказан сполна, и даже слишком, и каникулы у дедушки он заслужил, а двойку исправить успеет — впереди на то целая четверть будет. Во дворе папа возился с машиной, снял зачем-то колеса, перепачкал снег вокруг черным маслом. Увидев Ваньку, он подошел, хотел что-то сказать, но Ванька стоял потупившись. — Ванюш, насчет вчерашнего... — начал было папа, но замялся, — ладно, это потом. Отец поправил на нем шапку, будто та криво была надета, показал, разведя руками на машину: — А хочешь, я тебя покатаю? Соберу вот только назад все, и поедем куда-нибудь, а? — голос у папы звучал просительно, и забинтованная рука уже вся была перепачкана. Ванька дрогнул, хотел было папу уже простить, но тут задница опять заныла, словно не соглашаясь на примирение. Ванька пожал плечами: — Меня только до обеда мама отпустила. Я пойду. Они с отцом постояли еще немного молча. Папа, кажется, хотел еще что-то сказать, но, так и не решился.***
Денег у Ваньки не было, но он давно заметил, что в поезде билеты никто не проверяет, и, если сесть не в городе — на вокзале, а на станции, то можно доехать и зайцем! Так он решил и сделать. До станции от рабочего района пришлось, правда, порядочно пройтись: мороз пощипывал за нос, но Ванька не унывал и через час хода уже стоял на перроне. Осталось вспомнить, как назывался поезд: «На Дедки»? Или «На Бабки»? Ванька помнил, что название смешное, а вот какое — вылетело из головы. К станции, разбивая сугробы в снежную пыль, подкатил поезд. Сквозь грязное стекло Ванька увидел кривую надпись: «На Девки». Тоже смешное название, — подумал Ванька, мороз крепчал, оставаться на улице больше не хотелось, и мальчишка шагнул в вагон. В поезде настроение у Ваньки тут же улучшилось. Во-первых, здесь было тепло. Во-вторых он ехал к дедушке. В-третьих, Ванька только сел было на жесткую скамью, подскочил, подложил под попу вязаную шапку с помпоном, и тут же поймал участливые взгляды. «Кто же тебя, заинька, обидел? Неужели отец?» — спрашивали сердобольные пассажиры. Ванька рассказал жалостливую историю про двойку и папин ремень, немного приукрасив. Какая-то тётенька дала ему яблоко, другая половинку слойки. Третья восхищалась, какие у него густые желтые волосы и гладила по голове. Каникулы начинались замечательно. Слойка оказалась вкусной, яблоко сладким. В конце вагона, где было накурено, играли на гармошке. Поезд нес Ваньку сквозь зиму к дедушке, дальше от проблем и строгих родителей. «Уж теперь-то мама поплачет! Уж теперь папа побегает!» — думал Ванька со злорадством. От мыслей о сладкой мести на душе тоже становилось тепло. — Куда же ты едешь, сынок? — интересовались пассажиры. — В деревню, к дедушке! — Ванька кусал яблоко и поглядывал на добрых женщин синими глазами. — А где же твой дедушка живет? — умилялись пассажиры славному мальчугану. Ванька ответил. Пассажиры смутились. — Так ведь, это в другую сторону. — Удивилась добрая тетя, которая дала яблоко. Гармошка смолкла. В дверях прошло какое-то шевеление, дядя громким голосом сказал: «Готовим билетики» и пошел по рядам.
