Одуванчик и семейный конфликт

      Контролер не успел еще и рта раскрыть, а женщины уже встали между ним и Ванькой плотной живой стеной. Они рассказывали о несчастной Ванькиной судьбе с такой горечью и таким напором, что Ванька снова заплакал от жалости к себе. Выходило, что сбежал он от жестокого отца, как Буратино от Карабаса-Барабаса.       Слезы дело и дорешили. Контролер, сперва слушавший с сомнением, глядя на ревущего Ваньку, проникся:       — Да что вы, женщины! Неужто я зверь какой, мальчишку обижу! — искренне возмущался он. — Идем, мальчик, я тебя на другой поезд посажу.       На дорогу Ванька был одарен еще одним яблоком и расцелован как родной, пожелали ему и к дедушке доехать, и с отцом помириться, и двойку исправить, и ничем не болеть.       Оказалось, что ехать надо было не на «Девки», а на «Дедовичи». Сев, наконец, на нужный поезд, Ванька погрустнел. В вагоне народу было мало, он осторожно присел у окна, подложив под попу шапку и варежки, и стал смотреть, как пролетающий за окном зимний пейзаж темнеет, окрашиваясь синим. Торчащие из снега деревья без листьев были похожи на корни, которыми земля прорастала в темное небо.       Ванька думал, что помириться с папой, наверное, уже не получится. Не то чтобы папа был так уж неправ, просто, никогда уже не будет как раньше. От этого стало горько, ведь выходило, что сам Ванька в этом и виноват: исправил бы он двойку, не пришлось бы папе его наказывать.       Ванька папу любил. Папа хоть и грозился его выдрать то за одно, то за другое, но до вчерашнего дня дальше угроз дело не заходило. А в остальном — отличный был папа! На Ваньку не раздражался, за многое прощал, многое разрешал. И вот теперь Ванька всё испортил.       Плакать Ванька не хотел, только вздохнул. Подумал, что зря, наверное, он из дома уехал. И так было плохо, а теперь станет еще хуже. Но и возвращаться не хотелось. Хотелось поскорей приехать к дедушке, и чтобы тот его, наконец, пожалел: ведь никто Ваньку так и не пожалел по-настоящему, а Ванька знал, что несправедливо с ним обошлись. Не стоила двойка таких страданий.       Поезд еле-еле полз, всё время пропускал грохочущие товарняки. Ванька боялся, что войдет контролер, боялся, что проедет нужную станцию или вовсе уедет не туда. За окном совсем стемнело.              

***

             Дедушка затопил печь, поглядел, как пляшет вокруг поленьев огонь. В декабре темнело рано. Дед сидел за пустым столом, в наступившей темноте комната озарялась бликами огня из печки. Одинокие зимние вечера выматывали.       Весной было много дел по огороду, природа оживала после зимней спячки и дарила надежду, с ней и дед оживал. Летом приезжал Ванька — некогда было скучать! И осенью хватало дел: заготовить на зиму дров, собрать припасы — грибы, ягоды, соленья, варенья. В конце октября опять приезжал Ванька, пусть всего на неделю, а деду — радость! А зимой наваливалась тоска. Тяжелая, неизбывная. Такая, что не хотелось вставать по утрам.       Старые ходики крошили тишину темной комнаты на мелкие осколки, от этого тишина казалась только плотней, будто и дед в этом доме был чужой. Дедушка тряхнул головой, встал, щелкнул выключателем. Лампочка осветила горницу желтым светом и сразу сделала её меньше: сквозь черные, подернутые морозным узором окна, давила в комнату тьма, словно крошечный дедов мирок с печкой, котом и развешанными по стенам фотографиями утопал в бесконечном мраке зимней ночи.       Чтобы прогнать тоску пробовал дедушка ложиться раньше — сразу, как стемнеет, да только выходило еще хуже. Просыпался среди ночи и смотрел перед собой до утра, как сыч.       Дедушка поглядел на стены. В красивой раме на лучшем месте висел большой портрет: молодой дедушка с любимой женой нарядные и серьезные, а между ними круглая детская мордашка — сын. Петька здесь совсем маленький, два годика. Вокруг рамы фотографии поменьше: Петька в третьем классе, с короткой нелепой челкой, будто расческа на лбу. Петька в армии — хороший портрет, красивый парень в форме, прямой и честный взгляд из-под козырька фуражки смотрит прямо в душу. Фотография со свадьбы сына. Много фотокарточек голого карапуза — это уже Ванька, а рядом — целая стена его рисунков.       От сердца немного отлегло: не так всё плохо, ведь есть на свете сын и внук, хоть и далеко оба, не обнимешь, не погладишь. Дед подошел к окну, в непроглядной жирной тьме раскачивался на ветру уличный фонарь и вдруг, у самого окна, мелькнула красная вязаная шапка с зеленым помпоном.              

***

             Слова из мальчишки сыпались как горох на пол: говорил он сбивчиво, торопливо, временами замолкал и начинал хныкать. Дед слушал внимательно, не перебивал. Ванька закончил свой рассказ и, словно в доказательство своих слов, достал из кармана яблоко. Дедушка яблоко взял, положил на стол:       — Ясно. — Сказал он. — Стало быть, ты, прохвост, из дома убёг.       — Я к тебе хотел, дедушка. — Ванька пожал плечами. — Они бы ни за что меня не отпустили!       — Ну-ка повернись! — скомандовал дед.       — Зачем это? — растерялся Ванька.       — Хочу поглядеть, так уж ли все плохо. — Ванька мялся и дедушка прикрикнул, — вот еще удумал стесняться! Уж я-то на твою задницу нагляделся!       Ванька повернулся к деду спиной, повозился с поясом и спустил штаны. Дедушка поймал Ваньку за край рубашки, притянул поближе, чтобы лучше рассмотреть:       — О-хо-хо! — помрачнел дед. — Пойдем, брат.       — Куда? — удивился Ванька.       — К председательше. У неё телефон есть. Будем родителям твоим звонить.       — Зачем им звонить? — испугался Ванька и натянул штаны. — Я к ним не поеду! Не прогоняй меня, дед!       Ванька опять заревел.       — Глупый, ты, — дедушка обнял Ваньку, — никуда ты не поедешь, на ночь глядя. А родителям надо сообщить, что ты у меня, живой и здоровый. Они же там с ума сходят!              

***

             Пока дед звонил, председательница дала Ваньке конфет и вывела за дверь, в другую комнату. Ванька старался разобрать, что дедушка говорил, но слышно было плохо. Разобрал только, когда дед в телефон закричал: «Ты синяки эти видел?» и еще раз: «От тебя не ожидал». Говорил дед долго. Ванька заскучал, съел пару конфет. Наконец открылась дверь, и Ваньку позвали к телефону.       Мама волновалась. Сперва она сказала, что Ванька ей больше не сын, а потом, что он — лучше всех на свете. Сказала, что вот пусть он у деда и живет, раз такой жестокий, а потом сказала, что любит его, что без него умрет и заплакала. Ванька тоже заплакал. Ему маму было жалко. Папа не плакал, сказал только: «Ну, и характер у тебя, старик» и добавил, что Ваньку очень любит, и что они обо всем поговорят позже.       Когда всё обсудили, и дедушка положил трубку, Ванька прижался к нему и попросил:       — Дед, не отправляй меня домой, я не поеду.       — Да какое уж тут «отправляй». Не хватало еще, чтобы ты, колобок, и от меня удрал! — Дедушка заметил, что глаза у Ваньки совсем закрываются. — Пойдем-ка, брат, ужинать и спать! Завтра обо всем поговорим.