Одуванчик и семейный конфликт

      До папы дозвониться не смогли. У него на работе был телефон, но на месте папы почему-то не оказалось. Ванька сник было, но дозвонились до мамы.       Мальчишка так сильно прижимал трубку к уху, что оно заболело. Дед стоял рядом, гладил его по голове. Говорили долго. Ванька всхлипывал, всё отвечал в трубку: «И я тебя», «Не буду сердиться», «Я тоже скучаю». Он хоть и расплакался, но от сердца у деда отлегло.       Когда трубку положили, Ванька потер красное ухо, утер нос, поблагодарил председательницу — Нину Кирилловну. Та растрогалась, утерев слезы, кинулась мальчишку обнимать, сказала, чтобы он не стеснялся, в любой миг приходил звонить, хоть днем, хоть ночью. Распихала ему по карманам конфет. Ванька сперва отказывался, но конфеты были хорошие — «Мишка на Севере», «Белочка», — мальчишка такие любил, — брал и не упрямился. Дед на хитрого пацана глядел с улыбкой.       Настроение у Ваньки поднялось. До дома он бежал чуть не вприпрыжку, все норовил в снег забраться. Дома от помощника тоже было сегодня больше толку, в четыре руки кучу дел переделали: вытерли пыль, с углов убрали паутину — Ванька всех пауков бережно в сени вынес, — выколотили на улице ковер, почистили снегом, перетрясли половики и одеяла. Ванька даже прибрал на печи: все мешки с сушеными фруктами да ягодами развесил на веревочках, лежак подмел, одеяло перестелил. К обеду умаялись.       Дед нажарил картошки на сале. Ванька насаживал на вилку румяную шкварку и картошку вместе с ломтиком соленого огурца — еле-еле в рот всё влезало. Лопал так, что трещало за ушами.       — Дед! — спохватился вдруг мальчишка. — А ведь у нас ёлки нет! Как же Новый год встречать?       — Вот сейчас пообедаем да пойдем за елкой. — Улыбался дедушка.       Ванька нетерпеливо заерзал, стал есть быстрее, чуть чаем не поперхнулся.       — Куда ты торопишься? — посмеивался дед, — ёлки из леса не убегут! Доедай спокойно. Да и дельце у нас еще одно имеется.       — Какое дельце? — закрутил головой мальчишка. — Стемнеет же, дед. Надо выбрать хорошую!       С тарелки он все подобрал мигом. Чай допил в два глотка:       — Я готов! Пойдем скорее!       — Готов? — улыбнулся дед, — ну, тогда последнее дельце и пойдем. Ложись на диван да спускай штаны.       — Зачем? — перепугался Ванька.       — Сеточку йодную обновим!       Синяки на Ванькиной попе бледнели. Дед аккуратно закрасил те, что остались, велел мальчишке полежать с голым задом, пока йод не высохнет. Ванька лежал, смотрел, как дед со стола убирает, нетерпеливо поёрзывал. Когда тот последнюю тарелку убрал да клеенку протер, он тут же вскочил:       — Дедушка, стемнеет! Пошли скорее!       Вооружились топором да ножовкой. До опушки шли по дороге, с неё трактор снег убрал, а дальше в лес — дед уже по колено в сугробы проваливался, а Ванька и того глубже. Дедушка пошел первым, как ледокол, раскидывая широкими валенками рыхлый снег в стороны, мальчишка шел следом, чуть от нетерпения не подпрыгивая, да всё норовил обогнать — поскорее до елок добраться. Дед разок на него цыкнул, когда тот сквозь белое поле к пушистой елочке полез, да едва не увяз по пояс в снегу.       Наконец добрались до ельника. Ванька бегал от одной елки к другой, отряхивал с них снег, выбирал. То та не подходила, то эта. То одним нехороша, то другим. Дед уже сердиться начал, решил срубить ту, что самому глянулась, вынул из-за пояса топор. Ванька подбежал, — красная шапка на нем вся снегом была засыпана:       — Дедушка, погоди рубить! Давай еще посмотрим!       — Да чем тебе, привереда, эта не мила? До ночи, что ли, выбирать будем?       — Понимаешь, эта слишком красивая. — Ванька смутился. — Пушистая, ровная! Она потом большая вырастет, а мы её сейчас срубим, неделю порадуемся и выбросим. Жалко!       — Что же теперь, лысую да кривую возьмем? Выбирай!       — Плохую тоже не хочется. — С сомнением ответил Ванька.       Мальчишка ходил среди елей, ласково трогая варежками пушистые лапы, как кавалер среди девчонок, даром, что не разговаривал с ними. Дед не знал, то ли умиляться, то ли сердиться: ишь, какой вырос — елку ему жалко! А Ванька все гулял по ельнику, шапка красная мелькала то тут, то там, еловые лапы гладили его по голове, по плечам. Смотрелся мальчишка трогательно, и деду, на это глядючи, и самому жалко стало елку рубить:       — Вань, все равно ведь все они не вырастут. Густо рассеялись. Самые крепкие других забьют. Может, выберешь всё-таки?       Ванька подбежал к деду, попросил:       — Давай просто веток наберем? Сделаем из них букет, будет как елка — даже лучше!       Домой возвращались с пышными охапками. Ванька набрал столько веток и еловых, и сосновых, что из-за широкого букета едва видел дорогу. Начинало темнеть, снег под ногами хрустел — подмораживало. Шли в горку. Мальчишке свою охапку нести было тяжело, он её все потряхивал, стараясь ухватиться поудобней, так весь путь из леса мелкими обломками и усеял.       Как до деревни дошли, сизое небо побледнело, снег пошел. Мягкий, пушистый. Собачий лай сквозь него звучал глухо, как через вату.       У ворот стоял бирюзовый «Москвич». Фары горели, из похожей на вздернутый нос решетки радиатора шел пар. Отец вылез из машины, развел руками, словно оправдываясь, будто сказал: «Вот так».       Ванька остановился, свои ветки сложил на землю аккуратно, отряхнул с одежды иголки. Отец шагнул к нему, поправил на нем шапку, сбил с помпона снег, положил руки на плечи, заговорил, наконец:       — Ванюш, сынок, ты прости меня, я…       И тут Ванька ему на шею бросился. Обхватил руками и ногами, повис. Отец еле на ногах удержался, обнял его в ответ сперва осторожно, а потом крепко-крепко.       Долго так стояли. Наконец мальчишка ослабил хватку, и отец спустил его вниз. Ванька потер зад и ткнулся отцу в грудь, тот обнял его за плечи.       Дед не выдержал, подошел:       — Заберешь?       Отец посмотрел на Ваньку: «Хочешь домой?», тот в ответ головой затряс.       — Нет. Не заберу.       — С работы отпросился? — спросил дед.       — За свой счет взял, только один день дали. Завтра рано утром домой поеду.       — Глуши машину-то, чего бензин жечь, — кивнул дед, — пошли домой. Мы, видишь, за ёлкой ходили.              

***

             Лапник решили пока на улице оставить — в тепле быстрей осыплется. Ванька от отца не отходил, интереса елочным букетом заниматься не проявлял. Ужинать сели вместе, Ванька всё к отцу прижимался, под руку ему подныривал, а тот обнимал его и целовал в желтую макушку.       После ужина полезли оба на печку. Долго там о чем-то говорили тихонько. Дед не мешался, выходил то к курам, то покурить, то в сенях дела́ находил. Только когда время пришло спать укладываться, заглянул к ребятам:       — Как рука-то?       — Пустяки. — Ответил Петька. — Бать, поставь будильник на четыре утра.       Пока дед с постелью возился, с печи все веселая возня доносилась да Ванькино хихиканье. Дед поставил будильник, пошел сыну с внуком доброй ночи пожелать. Ванька лежал на животе с задранной майкой, давился смехом в подушку.       — Рельсы-рельсы, шпалы-шпалы, ехал поезд запоздалый. — Басил Петька. — Из последнего вагона вдруг посыпался… горох!       Звонкий, как колокольчик, Ванькин смех наполнил избу и, как поп с кадилом прогоняет нечисть, заливистый смех этот разом выгнал из дома всю зимнюю дедову тоску. Лампочка под потолком стала гореть ярче, и даже тьма за окном вдруг побледнела, скинула мрачность и обернулась тихой и уютной зимней ночью.       — Пришли куры, поклевали-поклевали…