Научиться жить заново

      Воздух той ночью был приятный, лёгкий. Он врывался в лёгкие яростным ветром, словно старался разорвать их в клочья. Тучи бежали по небу с ужасной скоростью, капли недавнего дождя задумчиво-медленно скатывались по стеклу, оставляя за собой влажный след. Сон подкрадывался совсем незаметно, но быстро растворялся, будто боялся быть обнаруженным, оказываясь в самом начале своего пути. Это было больше похоже на детскую игру. «Тише едешь — дальше будешь», только в исполнении странном, почти что безумном.       Чуя лежал на кровати не первый час, но для него эти несколько часов ощущались не иначе, как несколько долгих лет, проведённых в заточении. Слёзы кончились, осталась глупая беспомощность и надрывные всхлипы, сопровождаемые быстро-вздымающейся вверх-вниз грудью и болью где-то под рёбрами — в сердце, уже не выдерживающем подобную нагрузку.       Он безумен. Ненормален, в каждом его действии прослеживается психическая нестабильность, каждая мысль кажется ужасной, каждый удар сердца отдаётся в голове устрашающей мыслью о том, что лучше бы это сердце вообще не колотилось. Не бежало вперёд с такой скоростью, а остановилось прямо сейчас. Говорят ведь, что каждому человеку отведено своё количество ударов сердца… Так почему же его лимит ещё не исчерпан?.. Это глупое сердце — оно ведь совсем как машинный двигатель. Какому-то отведён миллион километров, какому-то — всего лишь тысяча. И, Боже, сейчас Чуя хотел бы отдать абсолютно все свои деньги, каждую копейку, вообще всё, лишь бы ему было отведено поменьше времени в этом мире.       — Котёнок?..       Чей-то тихий голос разрезает тишину внезапно, будто бы вонзая в неё нож, убивая. И этот голос кажется до неприличия сладким, запретным. Им ведь нельзя видеться, это может быть опасно, причём в первую очередь для Осаму — о себе Чуя вообще не думает. Так почему же Дазай всё ещё приходит навещать его, почему так заботится?..       — Со мной всё хорошо, — вопреки своему виду говорит юноша, отворачиваясь от балкона и пытаясь унять увеличившееся до аритмического темпа биение сердца.       — Незаметно, — фыркнул Осаму, садясь на самый краешек и осторожно гладя парня по спине. — Не бойся, ты можешь довериться и рассказать, что с тобой… Поверь, я смогу тебя понять.       — Ты никогда такого не чувствовал, что ты можешь вообще знать!.. — Чуя отвернулся, прикрыв глаза. Он ужасно устал, всё тело ломило, но только сон всё никак не хотел забирать парня, не хотел вести за собой.       Повисло молчание. Накахара на пару секунд подумал, что зря сказал это столь резко. Всё же, он знает о Дазае практически ничего, а тот, в свою очередь — практически всё. Если не абсолютно всё. Осаму ведь травмирован весь — он живёт уже сто лет, а значит, у него травм больше раз в тысячу, если не больше. Жить вечно — это ведь не шутки!.. Кто-то, возможно, и смог бы пошутить на эту тему, но уж точно не Чуя, ему было даже просто больно осознавать, что у кого-то нет выбора. Такого, какой есть у него.       — Осаму… Прости, я… Я сказал, не подумав, прости, — юноша повернулся к Дазаю, грустно улыбнувшись.       — Да нет-нет, не извиняйся, котёнок, всё хорошо… Я ведь и правда никогда такого не чувствовал. Мои родственники никогда ненормальным меня не обзывали. Так ещё и так жёстко.       Дазай странно улыбнулся, склонив голову на бок. Что ж, Чуя мог его понять, да только у него хотя бы родственники были. Что там Осаму говорил? Его сестра и племянница погибли во время взрыва. А Накахаре и жаловаться-то грех — сестра дома, отец тоже, только матери нет. Юноша направил взгляд в потолок, просто тупо буравя его взглядом. На пару мгновений ему показалось, будто кто-то смотрит на него оттуда в ответ, но парень просто списал это чувство на изучающий взгляд Дазая. Всё же, в комнате они были вдвоём. Дверь тихо скрипнула и отворилась. Зашёл Баки, остановился, принюхался и прошёл к Чуе на кровать, хозяйские запрыгивая прямо на подушку и утаптывая своё законное место лапками. Теперь их трое.       — Слушай, а ты весь дом изучил? — Осторожно спросил Осаму, подходя к двери и заглядывая в небольшую щёлочку в коридор.       — Ну… Не то, чтобы весь… — Чуя замялся. Он и правда повёл себя как-то странно. Обычно ведь, при переезде в первую очередь бегут оглядывать дом, в поисках потайных мест и тайников, а Накахара… Ну, он просто бегло осмотрелся и всё — только чтобы знать расположение комнат. А на остальное времени не было.       — То есть нет. Понятно, что ж… Тогда, может, хочешь, чтобы я провёл тебя по потайным ходам? Будет весело, обещаю.       — Но если нас обнаружат?..       Дазай в ответ на вопрос просто пожал плечами, оглядывая комнату. Говорят, что зелёный цвет успокаивает, но это на этот раз всё действовало абсолютно наоборот — он лишь раздражал ещё сильнее. Может, это и странно, но да, вот так вот. Осаму странно усмехнулся и вдруг спросил:       — Неужели тебя это и правда волнует? Или ты мне не доверяешь?       А Чуя доверял. Да, он доверял тому, кого знал совсем недолго, тому, кто фактически являлся его врагом. Тому, с кем общаться ему не следовало. Но они ведь всё равно общались, разве не так? Разве же смогут изменить что-то сейчас, когда уже слишком поздно?..       — Доверяю. Но если нас кто-нибудь увидит, я за себя не ручаюсь, — фыркнул юноша, поднимаясь с кровати.       — Вот и отлично!       Дазай ещё раз оглянулся по сторонам и подошёл к стене, садясь рядом с ней на колени. Он пару раз прощупал обои и наконец надавил на какую-то особую точку — открылась небольшая дверка. За ней пространство было больше похоже на какой-то низенький коридорчик, чем на какой-либо тайник.       — Что за?! — Чуя быстро подбежал к новому неизведанному месту и опасливо заглянул внутрь. И правда какой-то коридорчик. Только больно уж чистый для того, чтобы быть нетронутым на протяжении ста лет. Где-то, правда, тоненькими нитями свисает паутина, но её слишком мало для столь долгого промежутка времени. Как будто кто-то еженедельно приходил сюда и счищал всю грязь. А может, оно так и было?       — Да-да, котёнок, тут много подобных штук, на самом деле. Просто ты о них не знал, — Осаму улыбнулся и довольно быстро смахнул рукой паутину, пугая маленьких паучков, что в один миг разбежались во все стороны. — О, кстати, фонарик взять не забудь, без него тут, как без глаз…       — Я не удивлюсь, если здесь есть огромный подвал, где хранятся трупы.       — Может, и есть.       Дазай загадочно улыбнулся, забирая любезно протянутый фонарик из рук Накахары и залезая внутрь потайного коридорчика. Ему был известен каждый уголок этого дома — и Чуя был абсолютно уверен, что так оно и было. О скольких же ещё тайниках он не знает?.. Если подумать, это даже опасно с какой-то стороны — любой, кто хорошо знает это место может проникнуть в эту комнату в любой момент. Что ж, это объясняет, откуда на столе у Накахары появлялись письма. Не сходится тут только лишь одно — чтобы войти в дом вампиру нужно разрешение. Так откуда же разрешение у того, кто эти письма сюда доставлял?..       — И куда же этот проход ведёт? — Опасливо спросил Чуя, лезя следом. Тут было подозрительно мало место — не каждый сможет залезть. Только подростку или ребёнку труда не составит пробраться по такому проходу, а взрослый на половине пути застрянет, если хотя бы это половину пройдёт. Накахаре, можно сказать, в этом отношении даже повезло с его не особо высоким ростом. А Дазаю — однозначно нет.       — На чердак, — кратко ответил Осаму, кивая на расширение впереди.       — Но… — Только Чуя хотел возразить, как вспомнил, что использовать логику — идея далеко не наилучшая, особенно, когда имеешь дело с вампирами.       — Смотри, — Дазай осторожно выпрямился. Перед ним стояла старая металлическая лестница, ведущая наверх. И Накахара, отнюдь, не был уверен, что по ней можно безопасно подняться куда-либо. — Не бойся, она не обвалится. Ну, наверное…       Места рядом с лестницей хватало только на одного человека, поэтому Чуе пришлось немного подождать в узком коридоре, пока Осаму медленно залезал по ней. Зато, он наконец смог нормально оглядеться по сторонам, отбросив мысли о том, как это всё опасно в сторону. Доски здесь давным-давно отсырели, но ненадёжными не выглядели, света не было от слова совсем. Фонарик, одолженный у Чуи, в руке Осаму был единственным источником света, да и то довольно слабого — белого и холодного. Вскоре, Дазай полностью скрылся где-то на чердаке, и Накахаре пришлось лезть следом. Остаться в полной темноте, с боязнью остаться замурованным в эти стены навечно, никакого желания не было.       Подниматься оказалось не так страшно. Лестница скрипела, но не критично — так, легонько поскрипывала под весом парня. Кстати странным ему показалось то, что под Дазаем она не скрипела вообще, при том, что он должен бы быть тяжелее — с его-то ростом. Один раз, юноша чуть не сорвался вниз — нога соскользнула со ступеньки, но, к счастью, обошлось без падений.       — Дать руку? — Послышался голос Осаму, поднимающего фонарик, оставленный там до этого, с полу.       — Да нет, нормально, залезу уж как-нибудь…       Сначала, в темноте чердака парень не увидел практически ничего. Но довольно скоро начали проступать слабые силуэты. Потолок низкий до ужаса, но Чуя выпрямиться ещё мог (в отличии от Осаму, который стоял, сгорбившись и наклонившись ближе к полу), но не везде — например, в некоторых местах были деревянные балки, видимо, поддерживающие крышу, черепицу или что-то в этом роде. Они выступали довольно явно, поэтому под ними уже даже Накахара в полный рост встать не мог.       Второй деталью, на которую юноша обратил внимание, стала лоза, овивающая здесь всё — и стены и крышу. И окошко. Небольшое, не пропускающее никакого света — к нему вся эта зелень и тянулась, да только прорваться наружу никак не могла.       — Что это за место?.. — Тихо спросил парень, ошарашено оглядываясь по сторонам. Теперь его взгляд зацеплял всё больше и больше деталей — вот стол стоит, а на нём большая стеклянная ваза. И в ней цветы. Давно засохшие, но прекрасные. И на полу тоже то тут, то там цветы лежат. Словно кто-то раскидал их в приливе ненависти.       — Это… Просто тайная комната. Какое-то время я частенько здесь бывал, — он улыбнулся, оглядываясь и садясь на корточки, поднимая с пола цветок. — Мак. Садовый мак. А это Мальва. Чуя, ты когда-нибудь видел настоящую мальву? Сухая она, правда… Зато настоящая. А это Мирт.       Осаму посмотрел на цветок, задумчиво покрутил его в руке и вдруг резко сжал. И он рассыпался на мелкие кусочки, упал сухой пылью на пол, словно был сожжён. Чуя на обратил на это внимания. Он весь обратился в сплошное наблюдение, он внимал каждому слову, полностью превратившись в слух и зрение, но абсолютно не наблюдал за движениями Дазая.       — Мята. Чувствуешь этот запах, да? — Спросил парень, поднося засохшее растение к носу и вдыхая запах. Но в следующую секунду мята полетела на пол. — А это орех.       — А этот букет? — Чуя подошёл к столу, перебирая в руках букет из тринадцати цветков и пересчитывая их. И все чёрные. Кинув беглый взгляд на Дазая, юноша мгновенно осознал, что зря спросил что-то подобное. В глазах Осаму плескалась самая настоящая буря.       — Это ничего не значит.       Парень подошёл к нему и резко вытащил из вазы, разламывая и кидая на пол. Чуя отошёл подальше, с ужасом наблюдая за тем, как сухие лепестки с каждым ударом о пол отлетают в сторону и безмятежно приземляются на грязный пол. Дазай ещё пару раз резко ударил цветы и наконец отпустил, переводя безумный взгляд на парня и подходя к нему. Медленные, тягучие шаги растягивались в сознании Накахары, заставляли застыть и даже не дышать. Движения Осаму дёрганные, резкие. Словно он робот, а не человек.       — Не стоит спрашивать, если я сам ничего не говорю, — склонив голову на бок прошептал Осаму, пока его губы оцарапала безумная ухмылка, а пальцы очерчивали черты лица Чуи, не давая отвести взгляда и крепко держа за подбородок.       — Прости, — также шёпотом ответил юноша, смотря прямо в глаза. Отвести взгляд сил не было, словно тебя приковали тяжеленными цепями к полу. Это было странно, даже слишком. — П-пожалуйста, отведи меня обратно…       И Дазай отвёл. Спокойно закрыл потайную дверь и, легко поклонившись, исчез, будто бы и не было. Только в эту секунду Чуя смог спокойно вздохнуть. Но в следующий момент после того, как Осаму пропал, юноша подбежал к месту, где была предполагаемая тайная дверка, надавил на неё и… ничего не произошло. Никакой трещины на обоях, никаких следов того, что здесь и правда был потайной проход. Его словно и не существовало никогда. Накахара просто сел на пол, глупо уставившись на улицу. Снова начиналась гроза.

***

      — Коё, прости меня, я… Я не специально, прости, — Чуя стоял перед сестрой, пристыжено глядя в пол. Озаки смотрела на него внимательно, сердито, отец за ней сидел за столом и опрокидывал в себя третью рюмку воды, запивая успокоительное. Коё тяжело вздохнула.       — Ладно. Но я вызвала священника. И никаких «но»! — Громко добавила она, подходя к раковине и споласкивая руки.       Чуя послушно кивнул в ответ на её слова. За ночь тучи вроде бы даже разнесло, но не то, чтобы прямо сильно. Ветер всё ещё дул со страшной силой, деревья склонялись к земле, качели скрипели, медленно покачиваясь вперёд-назад. А Накахара просто молча сидел за завтраком, боясь даже просто попросить передать соль. Слишком уж странным было то, что происходило вокруг. Дом тот же самый, люди вокруг — те же. Даже Баки — всё тот же маленький, неуклюжий котёнок, — сейчас склонился над своей миской и невозмутимо лакает свежую воду, не обращая никакого внимания на напряжение, развеявшееся по всей кухне.       — К нам в город недавно приехал очень хороший священник, — как бы невзначай начал Артюр. — Он хороший человек, правда, родился и жил в России, но это ничего. Тебе нечего бояться, Чу, всё будет хорошо.       — Подождите… Как он выглядит? — Настороженно спросил Накахара, поднимая взгляд на отца и незаметно пряча дрожащую руку под стол.       — Типичный русский, — фыркнула Коё, пожав плечами. — Я не думаю, чтобы вы с ним когда-либо встречались.       — Ну а вдруг я видел его на улице там, не знаю… Или ещё где, — совершенно невинно предположил Чуя. Этот его аргумент был настолько слабым и неправдоподобным, что раскусить его смог бы любой взрослый, находящийся в здравом рассудке, но таковых поблизости, слава Богу, не было, поэтому никакой странности в подобном предположении никто и не увидел. — Подождите, а если он типичный русский, он что, в ушанке типа ходит?..       — Чуя, успокойся, никто в городе его ещё не видел, — пожав плечами, ответила Коё, глядя прямо ему в глаза.       Накахара в этот момент чётко почувствовал, что с ним играют, как с какой-то игрушкой. Ловко манипулируют им, выводят на эмоции, заставляют делать так, как нужно. Но нужно не Чуе, а этим самым людям. Немного жутко даже — то, что он позволяет это делать с собой. Может он просто не понимает?.. Да нет, всё предельно ясно. Так почему он всё ещё ведётся на столь явную манипуляцию?..       — Тогда откуда ты о нём знаешь? — Настороженно поинтересовался юноша, гипнотизируя сестру взглядом. Хотя, кто тут ещё кого гипнотизировал…       — Местная церковь рассказала, — и она просто улыбнулась, пока Чуя подозрительно наблюдал за тем, как девушка ставит свою чашку из-под кофе в раковину. — Кстати, я должна кое-что тебе рассказать. Наедине.       Накахара нахмурился, осторожно вставая из-за стола и произнося какую-то лживо-вежливую фразу, вроде «Спасибо, было очень вкусно». Всё же, вежливость — в первую очередь. По дороге на второй этаж, Чуя остановился у входной двери, выпуская Баки, скребущегося в неё, на улицу. И как коты так быстро перемещаются по дому? Казалось бы, только что ведь был на кухне, воду пил, и вот уже просится выйти.       Парень резко остановился и вздрогнул, почувствовав, как девушка дотронулась до его плеча. Её прикосновения были ледяными, но, тем не менее, знакомыми и это вселяло какую-никакую, но уверенность. Может быть, не особенно крепкую, но пока ещё живую и готовую быть правдой. Маловероятной и той, в какую поверить сложно, но правдой.       — Солнце. Во-первых, никакого Каору Накахара никогда не существовало, — эти слова были произнесены так уверенно и чётко, что на какие-то мгновения Чуя даже готов был в это поверить. И он поверил. — Это всего лишь детская страшилка, о нём никто не помнит. Я звонила даже бабушке. Ни слова о таком человеке, милый. Ни слова. Его просто не существовало. Просто глупый рассказ, чтобы дети со спичками не играли.       — Но… Как же так может быть? — Тихо спросил Накахара, претворяясь, что верит каждому её слову.       — Солнышко, я не знаю… Просто… Мы разберёмся с этим, я тебе обещаю, правда. Ты будешь лечиться в психиатрической, всё уже спланировано, всё будет хорошо, — начала быстро убеждать его девушка, пока вера Накахары к Озаки всё испарялась и испарялась.       — Она принадлежит Огаю? — Чуя быстро задал первый вопрос, пришедший к нему в голову. Если да, то он переживёт… Правда, он постарается. Ради папы. Ради сестры. Где бы она ни была, потому что девушка, прямо сейчас стоящая перед ним, выглядящая и говорящая, прямо как Коё, ей точно не является.       — Нет. Мори-сан ничем тебе не помог. Даже странно, он ведь и правда хороший врач… Ну что ж, в практике у всех врачей есть неудачи, — легко заключила девушка и улыбнулась.       Нет, Коё никогда в жизни не улыбалась так, как улыбнулась она. Настоящая Озаки улыбалась легко и непринуждённо, иногда натянуто, но не так. Это то же самое, что показать на двух разных девушек и сказать, что они одинаковы, даже не пряча этого. И ведь все поверят. Ни подозрений, ни странных теорий… Все поверят, что это один и тот же человек, даже не пытаясь проверить этого — стоит только кому-то сказать, что их имена совпадают. Да и внешность похожа. Даже не так, нет. Внешность абсолютно идентична.       — Тогда… Больше тебе сказать нечего?..       — Вечером придёт священник. Он сопроводит тебя до больницы и окрестит святой водой тебя и палату, чтобы никакие вампиры к тебе не лезли, — устало пояснила девушка и слабо улыбнулась.       И вновь в Чуе появилось сомнение. Теперь перед ним снова была его старшая сестра, такая же, какой он её помнил. Грустная и слабая улыбка, огонь в глазах и мягкие пальцы, сжимающие его руку и нежно поглаживающие. Неужели ему показалось?.. Да, определённо. Это именно Озаки. Это не может быть кто-то другой… Так почему же.? Откуда в его сознании появилось подозрение?.. Это ненормально. Может, ему и правда стоит пройти курс психотерапии?.. Лишь бы только помогло, пожалуйста.

//Ему больше не хотелось чувствовать себя психом//

      — Слушай, Озаки… А ты ведь не считаешь меня психом? — Внезапно спросил парень, поднимая взгляд прямо и глядя в глаза. — Просто, я думаю, мне станет легче, если ты скажешь, что веришь мне.       — Ох, да, конечно… Милый, я совсем не считаю тебя ненормальным. В жизни у каждого человека случаются подобные перепады, это просто посттравматический синдром или нечто подобное. Не бойся, — и она просто развернулась и ушла на кухню, не проронив больше ни слова.       А в голове у Чуи снова поселилось сомнение. Он не знал, кому верить, кому можно довериться, реальность рассыпалась перед ним на мелкие кусочки, словно острые по краям осколки зеркала, отражающие что-то реальное, и в то же время не воссоздающие всю картинку. Лишь отрывки. Смазанные куски воспоминаний, то и дело обрывающихся на самых различных местах. Накахара поднялся по лестнице наверх и обессилено упал на кровать. Оказывается, приносить извинения и признавать свою вину — задачка не самая простая.       День протекал медленно, лёгкий осенний ветерок часто врывался в комнату, звонко хохоча и пролетая по ней кругом, а потом всё также задиристо вылетая обратно на волю — играть с листками деревьев. Чуя включил на фоне старый фильм про какого-то супергероя и достал из стола небольшой альбом. Он не рисовал с весны. В прошлой школе, учителя частенько подмечали, что у него неплохо получается писать портреты, поэтому, если нужно было сделать очередной плакат, поручали это задание Чуе и ещё парочке ребят, ходящих в художественную школу или просто увлекающихся рисованием. Накахара никогда не видел себя в будущем архитектором или художником — это было лишь развлечение. Но, тем не менее, оно помогало в каком-то смысле расслабиться и на некоторое время отбросить мрачные и грустные мысли куда подальше.       Карандаши были наточены, стёрка нашлась в пенале вместе с чёрной ручкой и цветными карандашами. И Накахара погрузился в рисовании. Он не отдавал себе отчёта в том, что или кого рисует, просто одним глазом наблюдая за фильмом и иногда подмечая забавные моменты — причём в большинстве случаев абсолютно случайно. Дазай не появлялся, а Чуя, кажется, на время даже забыл о его существовании.       Только когда на ранее чистом лице бумаги проступили знакомые черты лица, а в руках у нового нарисованного персонажа появились маки, юноша наконец понял, кого его руки всё это время так старательно вырисовывали, и почему парень, кажется, впервые в жизни настолько сильно боялся запороть рисунок. Получилось и правда неплохо — острый подбородок, немного вьющиеся волосы, цветы в вазе позади и в его руках добавляли некого колорита. Чуя посмотрел на собственное творение и, недолго думая, убрал в самый дальний ящик своего стола, мысленно надеясь, что наткнётся на этот портрет ещё очень и очень нескоро.       — Ты тут? Котёнок, прости, я сорвался, — Осаму ловко вошёл в дом, подозрительно поглядывая по сторонам. И Накахара прекрасно мог его понять.       — Ничего, сам виноват, — губы тронула едва заметная улыбка.       Почему-то, видя перед собой Дазая, все эмоции, все противоречивые чувства наконец улеглись, успокоились. Оставалось лишь странноватое и мутное осознание того, что именно сейчас Чуя наконец-то находится на своём месте — там, где всегда должен был. И осознавать это было так приятно и хорошо, словно… словно бабочки в животе парить начали. Это чувство было невероятным. Но Накахара быстро вывел себя из состояния эйфории. Нельзя, просто нельзя так раскисать в присутствии другого нечеловека. Это ненормально. Это абсолютно ненормально. Впрочем, разницы Чуя уже не ощущал. Всё же, вся его жизнь в одну осеннюю неделю перевернулась с ног на голову, про нормальность происходящего и говорить не приходилось.       — Нет-нет, это я. Просто, не хочу, чтобы ты чувствовал себя некомфортно рядом со мной, я сорвался… — Он замялся, не зная, что говорить дальше. А Чуя даже не думал перебивать или вставлять хотя бы одно своё слово. — Слушай, просто… прости меня.       — Прощаю. Всё равно, никакой разницы не вижу, через несколько часов я окажусь очень и очень далеко отсюда, — по крайней мере, юноша так думал. О нахождении специальной больницы никто и слова не проронил. Может, оно вообще в другом городе находится и его будут везти всю ночь?..       — Я знаю, Чуя… Но мы сможем связаться, правда! Я обещаю, — он подмигнул парню и осторожно взял его за руку, поднося к своим губам и легонько целуя. Губы сухие, холодные, как у мертвеца. Накахара сжал губы и кивнул. Он глупо верил Дазаю, верил каждому его слову. И в то, что они смогут связаться тоже поверил. Осаму найдёт выход. Да. Обязательно.       — Но как? — Довольно справедливо спросил юноша, даже не пытаясь вырвать свою руку из хватки чужих пальцев.       — Помнишь мою способность? Я проникаю в чужие сны, а значит… — Он выдержал недолгую паузу, как бы нагнетая, но скорее — просто желая, чтобы его слова произвели большее впечатление. — А значит, смогу проникнуть и в твои.       — Но у всего ведь своя цена… — Шёпотом возразил Чуя. — Ты говорил, что Элис приходится есть сердца или органы животных, чтобы излечить их… Но не сказал, какова цена твоей способности.       — Моя?.. — Осаму замялся, сжав губы. — Я… Моя цена — моя память.       Признание было спокойным, таким лёгким, словно парень просто говорил о том, какая погода за окном, а не признавался в цене своей силы. Но что-то не сходилось. Накахара не знал, почему, но ему казалось, словно Осаму либо лжёт, либо умело недоговаривает правду.       — Но что это значит? — Нахмурившись, спросил Чуя.       — Каждый раз, проникая в чей-то сон я забываю что-то из своей жизни или жизни после смерти. Например, какие-то важные праздники или дни рождения, — грустно улыбнулся парень. — Моё главное проклятье в том, что первыми пропадают самые яркие моменты, то, что, как мне казалось раньше, я не смогу забыть ни-ког-да. К примеру, я совсем не помню нашу первую встречу с… Ну, ты понял, с кем… Не помню, как нас эвакуировали. Не помню, как присоединился к Огаю и Элис. С остальными воспоминаниями всё в порядке. Не пропадают те, которым меньше пяти-десяти лет.       — Ты часто пользовался своей способностью? — Вдруг спросил Чуя, чувствуя, как больно ему становится с каждым новым словом Дазая.       — Нет. Не больше раз трёх в год, иногда ни разу за пять… Моя способность бесполезна. Абсолютно бесполезна, — странно улыбнувшись, сказал юноша.       — Прости, что спросил. Тебе, наверное неприятно… — Накахара встал с кровати и открыл дверь на балкон. Сейчас, почему-то никаких проблем с этим не возникло — она открылась легко, даже странно.       — Да нет, ничего страшного. Мне нравится мой дар, хоть он и бесполезен. Я смогу связываться с тобой каждую ночь, котёнок, — сказал Осаму и вдруг исчез. Всё. Ничего больше, ни слова, ни чужого вздоха — ничто не напоминало о чужом присутствии в комнате до этого.       Чуя достал свой телефон и зашёл в сеть. Сообщения-сообщения-сообщения. От одноклассников, они волнуются. Тачихара пропал. А Чуя не появляется уже слишком долгое время без медицинской справки или хотя бы записки о том, что заболел, чтобы никто не волновался. Удивительно, в новой школе, где он и месяца не проучился (ну, то есть как бы проучился, но не совсем), все так о нём беспокоятся… А вот от старых одноклассников сообщений поменьше. Но парень не хотел им отвечать, они не казались ему кем-то важным. Теперь не казались. Наверное, месяца два-три назад, он бы всё на свете отдал, лишь бы снова с ними увидеться, а теперь даже элементарно на сообщения не отвечает!..       Наверное, это из-за того, что ему казалось, будто все вокруг — даже те, кто о нём ничего не знает уже долгое время, — да, все-все-все считают его психом, ненормальным, думают, что ему место в психушку и нигде более!.. Может, так оно и было. Может и нет. Сам он этого понять не мог, но ему всё же казалось, что хорошее, специализированное лечение не повредит. Но… Если из-за этого лечения он не сможет видеться с Дазаем?.. Разве же это хорошо? Нет-нет, он не хотел терять эти мимолётные встречи, терять звук его голоса или вид мягких, каштановых кудрей. Наверное, Осаму, в последнее время, был единственной причиной, почему парень всё ещё хотел жить. Но он также был и той самой причиной, по которой Чуя не хотел.       — Чуя? Он приедет пораньше, собери свои вещи, — попросила Коё, заглянув в комнату. Её глаза закрывала чёлка, волосы были растрепаны, в одной руке девушка зажимала обычную завязку для волос. — Телефон оставь дома, его всё равно отберут, никакие острые, режущие предметы тоже не бери.       — Окей, — юноша уныло отложил телефон и достал из шкафа сумку. — Одежда нужна, да?       — Угу. И что-то, чем ты себя развлекать будешь, типа альбома или что там нужно… — Фыркнула она, осторожно завязывая низкий хвост и отдаляясь от комнаты Чуи к своей.       — Ладно, понял, — не факт, что девушка это услышала, ну да ладно, Накахара это скорее для себя сказал, чем для неё, так что неважно.       В сумку одна за другой полетели какие-то футболки, джинсы, домашние треники… Короче, ничего интересного в шкафу у Чуи не было. Ну и, конечно, пару шорт парень тоже захватил — а кто знает, может там ужасно жарко будет. Это ведь угадать невозможно. Знаете, ведь, есть одно правило — либо дико жарко, либо ужасно холодно. Причём обычно когда холодно на улице — холодно и в здании, а когда на улице жара — в помещении на всю работают батареи. В общем, никакой логики в этом не было. И нет. И не будет, даже если хорошенько поискать.       За одеждой в сумку полетел пенал с карандашами и маленький блокнотик для записей и рисунков, потому что заняться и правда придётся хоть чем-нибудь, ибо страдать от скуки на протяжении фиг знает какого времени — идея так себе. Отвратительная идея. Омерзительная просто. Ну, вы поняли, короче.       Юноша подошёл к балкону и осторожно высунулся на улицу. Его тотчас окатил очередной порыв сильного ветра, и парень поёжился. Приятная дрожь пробежалась по телу. Холодновато. Качели тихонько поскрипывали, качаясь туда-сюда. Чуе в этот момент показалось, будто кто-то сидит на них, медленно покачиваясь и глядя прямо на него. Интересно, а есть ли вампиры со способностью невидимости?.. Наверное, должны быть, но какая же ужасная цена будет у их дара?.. Определённо, она будет слишком велика, чтобы использовать эту способность достаточно часто.       — Чуя? — На балконе внезапно появилась Элис, растерянно оглядываясь по сторонам. — Я к тебе с поручением.       — А? Да, конечно, что случилось? — Юноша оглянулся на девочку, отмечая, что она вновь очаровательно выглядит. Волосы распущенны, на руке болтается красная завязка, чёлка заколота тремя разными заколками, платьице тёмно-красного цвета, с белым передничком.       — Меня попросили передать тебе это, — она протянула парню браслет на раскрытой ладошке. — Просто возьми и носи с собой. И не говори про него никому, не спрашивай, а то его сила обнулится, и они смогут добраться до тебя.       — Угу, понятно… Спасибо, — Накахара осторожно взял браслетик и на пару секунд выпал из реальности. Но… Дазай ведь забрал его себе?.. А не опасно ли это? Но если так сказали, это ведь значит, что всё нормально, и браслет правда будет работать, как оберег.       Чуя осторожно кинул украшение в карман. Он действовал так потому, что если Коё или кто-нибудь ещё браслет увидит — ему несдобровать. Всё же, объяснить появление незнакомой побрякушки в доме будет сложновато. Даже очень. Накахара услышал, как хлопнула внизу входная дверь. Спускаться вниз не хотелось от слова совсем. Он накинул сумку с одеждой на плечо и похлопал по карману с браслетом. Если в психушке спалят, Чуя скажет, что это оберег и даже не соврёт. Прошло минут двадцать, прежде чем парень решил, что пора.       Юноша надел толстовку и быстро спустился вниз по лестнице, кивнув Коё, показывая этим, что абсолютно готов к тому, что будет происходить дальше. Нет, ну, может, в мыслях он и орал от ужаса, но показать это в реальности — показать страх. А страх — это оружие. Если кто-нибудь увидит это, то будет плохо.       — Чу, знакомься, это священник из России, Фёдор… Простите, не могу запомнить Вашу фамилию, — отец вышел из комнаты, отходя от дверного прохода и кивая Чуе на мужчину, сидящего за кухонным столом и пьющим чай.       Накахара пошатнулся от ужаса. Он знал, кто это, они уже встречались. И рядом с ним парня каждый раз охватывал неясный ужас. Он даже фамилию помнил. Даже слишком хорошо. Достоевский. Фёдор Достоевский. Приспешник главнокомандующего ордена, желающего Чуе смерти. Он сам виноват, да, но чёртово желание окунуться с головой в этот чужой, манящий мир… Мир не его, мир, принадлежащий Дазаю. Осаму был виноват в этом не меньше. Потому что именно он весь мир Чуе и заменил.       — Достоевский, — вежливо подсказал мужчина, вставая со своего места и легко наклоняясь в неглубоком поклоне. — Приятно познакомиться.       — Взаимно, — беспомощно ответил Чуя, даже не думая подходить к священнику ближе. Нет-нет-нет, если они просто отправят его так легко и даже не проводят, Достоевский может спокойно убить его и закапать где-нибудь в лесу, и на этот раз Накахара может уже не спастись.       — Вот и познакомились. И так, прошу за мной, — Фёдор улыбнулся Артюру.       — Подождите, — внезапно, с дрожью в голосе прошептал Рембо, подходя к сыну и просто обнимая его. — Чуя, всё будет хорошо, ничего не бойся… Я тебя навещать буду, и Коё тоже… Ты только не обижайся на нас, прошу. Это только ради тебя, милый, только ради тебя…       — Да, пап, — юноша обнял отца и зажмурил глаза. Ему нельзя плакать, нельзя. Нельзя показывать слабость, нельзя показывать слёзы. Они ведь не навсегда расстаются… Только на время. Всё будет хорошо. — Я всё понимаю, мне станет лучше, обещаю. Ты только не волнуйся за меня…       — Ты всё собрал? Может тебе нужно будет что-нибудь принести? Не знаю, еды какой-нибудь, книжек… Если надо, ты только попроси, милый, я всё сделаю, правда, — мужчина тепло улыбнулся, отстраняясь и глядя на сына с невероятной нежностью и любовью.       — Да… Спасибо, — Чуя сжал губы, поправил сумку и поцеловал отца в щёку, мгновенно отворачиваясь и быстро шагая к входной двери.       — Коё, милая, проводишь Чую? — Тихо попросил Артюр, улыбнувшись дочери и похлопав её по плечу. — Я хочу знать, что с ним всё хорошо. Только тебе и могу доверять…       — Да, конечно.       На улице ветер играет с уже опавшими на землю листьями, вокруг никого, только большой и явно дорогущий джип стоит на парковке прямо перед домом. Фёдор вышел следом за Чуей, предварительно ещё что-то сказав Артюру. Достоевский достал из кармана ключи и открыл машину. Накахара оглянулся на него, поймав заинтересованный взгляд тёмных глаз, странного, синевато-сиреневого оттенка. Линзы? Вполне возможно. Или врождённое.       — Карета подана, — с усмешкой кивнул Фёдор.       Юноша на автомате открыл заднюю дверь и залез на сидение, мгновенно пристёгивая ремень. Сумка приземлилась на место рядом. Чуя глянул в затемнённые окна машины, разглядывая пейзаж. В голове возникла мысль о том, что если Коё сядет на заднее сиденье рядом, то это точно Коё. Но не прошло и пяти минут, как дверь на водительское место и дверь пассажирская спереди отворились. Одновременно. Послышался звук мотора, но парень не оторвался от окна даже когда они выехали на дорогу.       — Извините, а где она находится? — неожиданно даже для самого себя спросил Чуя.       — Кто? — На автомате переспросила Озаки, обернувшись на брата и нахмурив брови.       — Больница. Психушка, — уже тише добавил парень, теребя в руках лямку от своей сумки. Спрашивать нечто подобное было странно, глупо, но должен же он хотя бы знать, куда его собираются запихнуть!       — Недалеко отсюда, не волнуйся, — за Коё ответил Фёдор, ни на секунду не отвлекаясь от дороги.       И снова молчание. Заиграло радио, вечно перебиваемое чередой помех. Чуя отвернулся к окну, сжав губы в тонкую полоску. Он знал, что едет на встречу верной погибели, но не сопротивлялся. Если попробует хоть что-то сказать в защиту — будет только хуже. Никто Чуе не угрожал, ни слова не проронил о том, что может его убить или сделать нечто подобное, но странное осознание того, что что-то плохое может случиться… Мх… Оно сдавливало горло, душило.       Прошло не более сорока минут, когда Достоевский припарковался у старой, обшарпанной больницы. Оно казалось заброшенным, на решётках пестрели тёмными пятнами решётки — и лишь они выделялись на фоне бесконечно-чисто-белого цвета здания. Кое-где штукатурка потрескалась, кое-где было разбито окно, но никто, кажется, не обращал на это никакого внимания. Накахаре помогли вылезти из машины. Он перекинул через плечо свою сумку и тихо выдохнул. Это ведь ненадолго, правда?.. На месяц-другой, чисто для профилактики… Никак не на всю жизнь. Чуя хотел в это верить, но у него не очень-то получалось, если честно.       — Чуя, ты только ничего не бойся, хорошо? Они ничего тебе не сделают. Ничего плохого не случится, обещаю, — девушка наклонилась к нему поближе и поцеловала в лоб. Накахара про себя отметил, что в лоб целуют покойников, но вслух ничего не сказал. Итак атмосфера пугающая, а своим замечанием он бы разрушил её ещё больше.       — Я и не боюсь, — довольно холодно и смело ответил он, гордо подняв голову и шагая за Фёдором прямо к входу в здание. Мужчина взял его за руку и не отпускал. Его пальцы были холодными, мертвецки холодными.       Вестибюль оказался, отнюдь, не таким ужасным, как юноша его себе представлял. Скорее, он был немного заброшенным, но ничего страшного. Это всего лишь вестибюль. Может, в палате даже лучше будет, хоть это и навряд ли. Прошли одни двери, вторые. За ними сидел охранник в чёрной форме. Он приветливо улыбнулся Чуе с Коё и вежливо кивнул Фёдору. Видимо, они были знакомы. Неужели, Достоевский не в первый раз кого-то, кто вампирами бредит, приводит?.. Интересно. Но это Накахаре ещё предстоит выяснить. Только они хотели пройти за третью дверь, как мужчина в форме резко подскочил к Озаки.       — Нет-нет, Вам, юная леди, дальше нельзя. Только в часы посещения! Извините уж, — тихо забормотал он, пытаясь не подпускать её к дверям.       — Да, конечно, извините… — Торопливо ответила она и кинула беспомощный взгляд на Чую. — Видимо, здесь нам, братец, и придётся расстаться. Я к тебе буду приходить, не забывай меня, ладно? Помни о своей сестре, и ещё помни о том, что мы желаем тебе только добра.       Накахара вырвался из цепкой хватки священника и подбежал к Озаки, крепко обнимая её. Возможно, это и не его сестра вообще, но сейчас парень разницы никакой не чувствовал. Ему хотелось верить, что именно её — Коё Озаки, — он обнимает так крепко и так отчаянно. Он верил. Верил в то, что они ещё встретятся, и что это точно она. И не хотел переставать.       — Ну всё, всё, Чуя, нам пора, — улыбнулся Фёдор, явно упиваясь сценой их прощания. Упиваясь чужим горем.       — Д-да…       Внезапно для себя, Накахара почувствовал, как дрожит его голос. Он отпустил девушку, даже не заглянув ей в глаза и добровольно взял Достоевского за руку. И вдруг улыбнулся. Теперь всё. Теперь его жизнь кончилась официально. Да, может, он и напортачил с чем-то, может, это всё напрасно. Но конкретно в этот момент Чуя ясно осознал, насколько ему плевать. Он ни о чём не жалел. Даже, если эта неделя станет его последней, он будет знать, что прожил эту жизнь не зря. Всего за каких-то пару месяцев Чуя испытал самые сильные чувства, какие только можно представить: самый настоящий ужас первой влюблённости, расставание с семьёй и страх потери собственной жизни.       Очнулся юноша только рядом с стойкой, где странная дамочка, весьма пожилого возраста что-то на повышенных тонах объясняла Фёдору на другом языке. Насколько Накахара понял, это был то ли английский, то ли русский, то ли всё вперемешку. Но его мозг соображал не слишком хорошо, чтобы разбираться в том, что слышат его уши, так что разницы он не чувствовал.       — В смысле нет?! — Достоевский перешёл на родной Чуе японский язык. — Ладно… Ладно, я всё понял.       — Вам придётся встретиться с ним, он так Вас ждёт! Каждые три минуты говорит. Да и светить палату не придётся, Вам же меньше работы, разве не здорово?       — Да… Да, конечно, спасибо, — он остыл, забирая протянутые ключи и ведя Чую за собой по коридорам.       Повсюду запах хлорки, повсюду до рези в глазах раздражающе-белые стены. И двери. Множество дверей, закрытых на замки, из-за которых раздаются чужие приглушённые голоса, иногда срывающиеся на самые настоящие крики, а иногда настолько тихие, что слышно лишь невнятное бормотание где-то в палате.       — Отныне, ты будешь жить здесь, — Фёдор открыл дверь одной из палат, оказавшуюся по какой-то необъяснимой причине открытой.       — Угу, — кивнул Чуя, заходя внутрь. И где подвох?       Обычная комната. Две кровати — одна заправлена, на другой лежит человек. Окно маленькое, в него едва ли проступает дневной свет, так его ещё и железные прутья загораживают. Два шкафа, один стол и два стула. Ничего необычного, всё строго по больничным нормам, строго по правилам. Чуя переключает внимание на своего «сокамерника». Это юноша примерно такого же возраста, что и Фёдор, разве что помладше. Его глаза прикрыты, волосы белые, как снег и длинные, заплетены в одну косу и спадают на пол. Ещё несколько секунд назад он спал, но вот, уже резко подскочил и заинтересованно глядит на Достоевского. Не на Чую. На Фёдора. Ну а Накахаре оставалось лишь молить о том, что его новый товарищ будет спокойным и не особо психованным.       — Неужели я не сплю?.. — Благоговейно протянул парень, медленно подходя к Досту. Но от этого спокойного тона не осталось ни следа, и юноша уже громче и возбуждённее продолжил. — Ангел мой, не уж-то это и правда ты!? Ты пришёл освободить меня из этой тюрьмы?       — Николай Гоголь, если Вы не успокоитесь, мне придётся вызывать врача, чтобы он вколол Вам успокоительное, — сквозь зубы проворчал Фёдор, пока Чуя улёгся на своей кровати.       — Но… Неужели ты не рад? Мы же столько времени не виделись! — Возмущённо воскликнул Коля. — Посмотри! Посмотри же на меня, чёртов ублюдок! Помнишь, ты как-то сказал, что тебе нравятся длинные волосы?! Глянь, какую косу я отпустил ради тебя!       На глазах Гоголя выступили слёзы. Накахара наблюдал молча, не смея вмешаться. Каменное лицо Фёдора на мгновение дрогнуло, но он держался всё также отстранённо, словно ему совсем не был важен этот странный мальчишка с белыми волосами.       — А помнишь, что ты сказал про мой глаз?! Так смотри, я попытался убрать его, он ведь не нравился тебе! Но… Я не смог, я правда старался! — И он показал на шрам у себя на глазу. — Федя, прошу, не уходи, не оставляй меня здесь одного! Это ад, это самый настоящий ад! Нет, прошу тебя!..       Но Достоевский милосердия не проявил. Грубо оттолкнул Колю на пол и захлопнул дверь, не проронив больше ни слова. Гоголь зажмурился и громко всхлипнул, закрывая глаза руками. Но прошла минута — и слёзы словно испарились. Он засмеялся, переводя взгляд на Чую, застывавшего в неподдельном ужасе. Что за человек этот Фёдор, почему из-за него какой-то парень рыдает на полу больничной палаты?..       — Значит, ты Чуя, верно? — Он широко улыбнулся, но никакой радости в этой улыбке не было. Лишь плохо скрываемое безумие и азарт плескались в его взгляде. — Николай Гоголь, приятно познакомиться!